РВ 1870 (ДО)

ПОДСПУДНЫЯ СИЛЫ

РОМАНЪ ВЪ ДВУХЪ ЧАСТЯХЪ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Поставивъ это странное заглавіе, находку для нашихъ сатириковъ, я положилъ перо и, признаюсь, растерялся среди множества сценъ и лицъ столпившихся въ моемъ воображеніи. Вотъ мастерская живописца; музыкантская въ помѣщичьемъ домѣ; это оттуда долетаютъ до меня то звуки скрипки, плачущей «лучинушку», то громъ симфоніи. Нянька поэта въ шушунѣ и русской повязкѣ. Самоучка механикъ, съ огаркомъ, до-свѣту сидящій надъ вычисленіемъ. Вдали толпа сермяжниковъ въ лаптяхъ; это простой народъ, смиренный труженикъ, великій пѣстунъ міровыхъ поэтовъ. Фигура матроса, съ пальникомъ въ рукѣ, на яркомъ заревѣ пылающей твердыни. Адвокатъ-богачъ, а рядомъ съ нимъ чиновникъ, вертящій за копѣечную плату чуть-чуть не милліонами. Юноша со смертельною раною у сердца, несомый съ битвы боевымъ конемъ. Тѣнь женщины, давно покинувшей этотъ міръ, но неотлучно живущей, между тѣмъ, въ душѣ моей. А тамъ вдали? Да это музы!… «Какъ и вы, богини?» спросилъ я мысленно. «Были богинями», грустно улыбнувшись, отвѣчала мнѣ одна изъ античныхъ женщинъ. Да; это силы, думалъ я, все силы, зиждущія неустанно, иногда, помимо глубочайшихъ соображеній современныхъ мудрецовъ, измѣняющія самое русло текущей жизни. Если сравнимъ мы жизнь хоть съ вистомъ (сравненіе, надѣюсь, удачное, буде принять въ соображеніе сколько народу проводитъ свою жизнь за преферансомъ), а силы сравнимъ съ картами, указанныя нами будутъ не козыри и не тузы, не короли, а много, много дамы; большею же частію пятерки, двойки, или не нужная, какъ будто, масть. Припомните, однако, сколько разъ какая-нибудь двойка измѣняла ходъ игры; сколько разъ, благодаря некозырной пиковкѣ, уѣзжали вы съ пустымъ бумажникомъ изъ клуба?

На ряду съ этими образами, въ душѣ каждаго изъ насъ есть тоже не козырныя, какъ бы заснувшія отъ невниманія къ нимъ, силы. Будятъ ихъ звонкія лиры поэтовъ, наука, церковь будятъ, будитъ жизнь, угощая ихъ обладателей по временамъ изрядными толчками. Изрѣдка пробудившись, вылетаютъ онѣ не надолго изъ-подъ спуда, то въ высокомъ движеніи души отдѣльнаго человѣка, то въ подвигѣ единодушія цѣлаго племени, народа, въ годину бѣдствія. Прошла бѣда, и снова позабыты онѣ нами, снова заброшены. А гдѣ же темныя силы? спроситъ читатель. Здѣсь, здѣсь. Ихъ будить нечего. Эти, безсонныя, ведутъ свою вѣковую борьбу со свѣтомъ. Тутъ онѣ. Но странно; присмотритесь, самый мракъ, дѣлая свое дѣло, часто работаетъ не на себя, а въ пользу того же свѣта. Кроткое теченье правды опутываетъ незамѣтно самое зло. Такъ тонкая нитка на пеленѣ, заказанной нѣкогда язычникомъ двумъ дѣвамъ полонянкамъ для того чтобы наругаться надъ святыней, опутавъ языческія чудища, преобразила ихъ въ хвалебный ликъ, въ сонмъ твари поклоняющійся истинѣ.

I.

— Вѣдь это можетъ кончиться знаешь ты чѣмъ? Я его вытребую по этапу, говорилъ толстенькій съ сѣдыми усами баринъ въ шелковомъ халатѣ, развалившись въ креслѣ. — Да, по этапу, повторилъ онъ, пустивъ клубъ дыма изъ длиннаго чубука съ янтаремъ. — Такъ и напиши ему. Слышишь?

— Слушаю, сударь, отвѣчалъ, переминаясь съ ноги на ногу, стоявшій у дверей старикъ прикащикъ.

— Такъ и напиши, повторилъ баринъ, потянувъ легонько дымъ изъ янтаря. — Оркестръ безъ капельмейстера. Теперешній плохъ: какой онъ капельмейстеръ? Не сыгрываются, перезабудутъ.

— Да какъ не забыть, сударь! Ну еще старые-то музыканты, а есть тоже мальчишки, началъ было прикащикъ.

— Да, и старые, перебилъ баринъ. — Музыка, братецъ, такая вещь.... Тутъ нужно постоянное упражненіе; а онъ сидитъ тамъ, бестія; не ѣдетъ.... Сегодня же напиши.

— Слушаю-съ. Больше никакихъ приказаній не будетъ?

— Нѣтъ, больше никакихъ.

Прикащикъ вышелъ.

Помѣщикъ поднялся со стула и пошелъ расхаживать важно по комнатѣ, то останавливался онъ противъ окна, сквозь которое виденъ былъ зимній ландшафтъ съ колокольней вдали и лѣсомъ; снѣжная равнина блестѣла, озаренная яркими, солнечными лучами. Поглядѣвъ въ окно, баринъ принимался снова пускать дымъ изъ янтаря, прохаживаясь по комнатѣ; при этомъ онъ какъ-то пыхтѣлъ, напоминая локомотивъ подходящій къ станціи. Походивъ съ четверть часа, онъ осторожно поставилъ трубку на окно и тонко, но пронзительно свистнулъ.

Въ кабинетъ вбѣжалъ молодой, блѣдный, съ длинными усами лакей, съ сапогами въ рукахъ и платьемъ.

— Одѣваться! произнесъ помѣщикъ, сѣвъ на диванъ.

Помѣщики пятидесятыхъ годовъ, времени къ которому относится разказъ нашъ, одѣвались очень медленно. «жилетъ бархатный прикажете?» спроситъ бывало камердинеръ. «жилетъ?» глубокомысленно переспроситъ баринъ и. по нѣкоторомъ размышленіи, отвѣтитъ: «Да, сегодня дай мнѣ бархатный». Нѣкоторые изъ господъ для чего-то декламировали во время одѣванья мѣста изъ трагедій. «Россійскіе князья, бояре, воеводы», начнетъ бывало баринъ, завязывая галстукъ. Лакей стоитъ, потупивъ глаза, съ жилетомъ и думаетъ про себя: долго ли ты еще, чортъ бы тебя взялъ, проломаешься?

Покуда причесывается и помадитъ свои посѣдѣвшіе усы изображаемый нами помѣщикъ, мы, вѣроятно, успѣемъ познакомить съ нимъ читателя.

Павелъ Ивановичъ Тарханковъ былъ отставной штабсъ-капитанъ. Онъ служилъ въ одномъ изъ армейскихъ пѣхотныхъ полковъ; сначала жилъ онъ почти однимъ жалованьемъ, потомъ получалъ отъ старшаго брата, разбогатѣвшаго откупщика, тысячу, иногда полторы, въ годъ на ассигнаціи. Братъ его, разбогатѣвъ, зажилъ на большую ногу, завелъ свой оркестръ, отличнаго повара. По смерти жены, не оставившей дѣтей, въ домѣ его, въ губернскомъ городѣ, гдѣ онъ большею частію жилъ, устраивались холостыя пирушки, вечера съ актрисами. На этихъ пирушкахъ бывали, конечно, и женатые. Для городскихъ дамъ изрѣдка давались балы, на которые актрисы уже не допускались.

Постоянное пированье, ѣда, шампанское, сидѣнье за карточнымъ столомъ довели его до апоплексіи; ударомъ онъ и умеръ, отпустивъ на волю всѣхъ дворовыхъ и музыкантовъ. Павелъ Ивановичъ, сдѣлавшись прямымъ наслѣдникомъ двухъ тысячъ душъ и значительнаго капитала, вышелъ въ отставку и зажилъ, что-называется, никому въ усъ не дуя. Первымъ его дѣломъ было уничтожить вольныя данныя музыкантамъ и дворовымъ.

Павелъ Ивановичъ принадлежалъ къ числу тѣхъ многихъ которые любятъ держать себя съ достоинствомъ и поэтому вездѣ стараются быть на первомъ планѣ; на гуляньѣ ихъ увидишь всегда около губернатора или около полицеймейстера, въ театрѣ въ первомъ ряду. Говорятъ, смѣются, даже кашляютъ такіе люди намѣренно громко. Въ походкѣ ихъ, манерахъ, видна необыкновенная самоувѣренность.

Отъ того ли что привыкъ разчитывать каждую копѣйку, Павелъ Ивановичъ былъ человѣкъ кулакъ; онъ былъ не столько скупъ, сколько жаденъ; гдѣ нужно было показать себя, пріобрѣсть знакъ отличія, заставить говорить о себѣ, тамъ онъ не прочь былъ кинуть тысячу, другую. Больше всего онъ не любилъ противорѣчія. «Не прекословь», было его девизомъ. Какъ человѣкъ не заглядывавшій никогда пристально въ собственную свою душу, онъ не умѣлъ снисходить къ порокамъ, слабостямъ ближняго, и былъ тяжелъ въ отношеніяхъ къ подчиненнымъ. Онъ не былъ жестокъ, но малѣйшее противорѣчіе выводило его изъ себя, а отпоръ посильнѣе могъ довести до бѣшенства. Главною же страстью, деспотомъ души его, была жадность, страсть къ пріобрѣтенію; объясняя себѣ ее желаніемъ поддержать достоинство рода Тархановыхъ, онъ даже видѣлъ въ ней что-то благородное. Разсудокъ въ отношеніи къ этой страсти былъ у него въ положеніи крѣпостнаго дядьки приставленнаго къ баловню-барченку. Павелъ Ивановичъ заставлялъ его то и дѣло оправдывать иногда довольно грязныя проявленія своей жадности. И страсть стала властелиномъ души, какъ дѣлается деспотомъ семьи отцовскій баловень-ребенокъ.

— Возьми этотъ ключъ, выпусти изъ чулана Василья Семенова и вели ему явиться въ письмоводительскую, сказалъ камердинеру Тарханковъ, отдавая ему лежавшій на письменномъ столѣ мѣдный небольшой ключъ. — Я думаю, онъ проспался? А?

— Какъ не проспаться-съ? Вѣдь съ обѣда вчера заперли, отвѣчалъ лакей, бережно складывая шлафрокъ.

Лакей вышелъ. Павелъ Ивановичъ началъ душиться. Пока онъ пропитываетъ свой сѣрый утренній сюртучекъ духами изъ граненой стклянки, мы опишемъ въ нѣсколькихъ словахъ домъ его.

Надобно сказать что Павлу Ивановичу, сыну небогатаго дворянина, весьма хотѣлось прослыть за аристократа. Онъ поручилъ съ этою цѣлію Василью Семенову, крѣпостному домашнему секретарю своему, отыскать въ родословной дворянъ, напечатанной, кажется, при Екатеринѣ, родъ Тархановыхъ и сдѣлать выписку. Нашлись въ домашней конторѣ какіе-то столбцы временъ Алексѣя Михайловича, гдѣ упоминался стольникъ Тарханковъ, и это помѣщено было въ записку. Отдѣлывая свой деревенскій домъ, запущенный братомъ, Павелъ Ивановичъ наставилъ вездѣ, внутри надъ дверями и снаружи надъ воротами, и во фронтонѣ, львовъ держащихъ гербъ Тарханковыхъ. На перстняхъ, запонкахъ, сигарочницахъ Павла Ивановича были тоже помѣщены гербы.

Убранство дома было богато, но безвкусно въ высшей степени; раззолоченныя двери, карнизы, расписанный дешевымъ живописцемъ куполъ залы, узоръ паркета, новыя картины изображающія, большею частію, неодѣтыхъ, дюжихъ Венеръ, — все это било и рѣзало глаза; въ яркій солнечный день эта пестрота и блескъ, у нервнаго человѣка, способны были произвесть головокруженіе. Письмоводительская, о которой, мимоходомъ, упомянулъ хозяинъ, была на другой, менѣе нарядной, половинѣ дома: въ ней стѣны были выбѣлены, стояла одна конторка, съ зеленымъ засаленнымъ суконнымъ верхомъ, и столъ накрытый поношенною, расписанною клеенкой. На столѣ лежали толстые томы свода законовъ, стояла жестяная чернильница съ парою засохшихъ гусиныхъ перьевъ. Кресла были обиты полинялою шерстяною матеріей. Въ незавѣшенныя широкія окна ярко свѣтило солнце.

Но вотъ отворилась дверь, въ письмоводительскую важно вошелъ уже одѣтый Павелъ Ивановичъ; онъ опустился въ кресло стоявшее подлѣ письменнаго стола и принялся негромко насвистывать какую-то мелодію. Минуты черезъ три дверь тихо снова отворилась, и въ комнату, робкими, невѣрными шагами вошелъ человѣкъ лѣтъ сорока шести, въ синемъ, толстаго сукна, сюртукѣ, съ необыкновенно широкимъ воротникомъ, въ родѣ хомута. Лицо его было заспано, борода не брита; одинъ високъ былъ поднятъ отчаянно къ верху, другой опущенъ; видно было что онъ только что умылся и причесался, желая явиться къ барину въ возможно приличномъ видѣ. Незнакомецъ былъ только что выпущенный изъ-подъ ареста Василій Семеновъ, письмоводитель Павла Ивановича. Остановившись въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ стола, онъ поправилъ съѣхавшій на бокъ узелъ чернаго коленкороваго галстука и устремилъ нѣсколько меланхолическій взоръ свой на помѣщика.

— Ну, что, прочахъ? съ укоряющею миной, спросилъ Павелъ Ивановичъ.

— Выспался-съ, отвѣчалъ, смутившись нѣсколько, пришедшій.

— Пьяница ты… вѣдь я чуть было не пропустилъ срока подать аппелляцію, отозвался Павелъ Ивановичъ. — Когда послѣдній срокъ?

— Тринадцатаго марта-съ. Сроки не пропущены, мрачно отвѣчалъ Василій Семеновъ.

— Такъ сейчасъ же садись и приготовь, черезъ день я ѣду въ городъ.

Сказавъ это Павелъ Ивановичъ свистнулъ, а письмоводитель подошелъ къ конторкѣ и, поднявъ крышку, началъ рыться въ бумагахъ.

— Запереть его здѣсь, а ключъ отдать мнѣ, сказалъ Павелъ Ивановичъ вошедшему на свистъ камердинеру, поднявшись съ мѣста. — Подай мнѣ шапку и пальто. Можешь ли ты писать? продолжалъ онъ, съ презрѣніемъ осматривая съ ногъ до головы Василья Семенова.

— Ничего, могу-съ, отвѣчалъ Василій Семеновъ, вытаскивая толстую тетрадь въ засаленной сѣрой оберткѣ и не глядя на помѣщика.

Павелъ Ивановичъ, недовѣрчиво взглянувъ на него, надѣлъ мѣховое пальто поданное камердинеромъ, взялъ шапку и вышелъ изъ письмоводительской. У двери глухо прогудѣлъ замокъ.

Василій Семеновъ вынулъ изъ кармана круглую табатерку, понюхалъ, прокашлялся и, сѣвъ за письменный столъ, принялся за работу; заглядывая то въ толстую тетрадь, то въ сводъ законовъ, онъ съ полчаса нюхалъ табакъ и кашлялъ, соображая что-то. Наконецъ, разложивъ листъ чистой бумаги, дрожащею рукой взялъ перо и принялся водить имъ по воздуху. Видно было что рука не слушалась; послѣ нѣсколькихъ минутъ усилія она пошла, и черезъ полчаса листъ былъ исписанъ кругомъ тяжелымъ, но четкимъ, стариннымъ почеркомъ.

За дверьми послышался чей-то кашель. Пишущій прислушался.

— Петръ Тимоѳеичъ, ты? нерѣшительно спросилъ онъ.

— Я, отозвался кто-то за дверью.

— Ключъ-то унесъ что ли онъ? спросилъ Василій Семеновъ, перечитывая написанное.

— Унесъ, братъ, отвѣчалъ голосъ за дверьми, съ беззвучнымъ почти смѣхомъ. — Ничего не сдѣлаешь.

— Эхъ, грустно отозвался Василій Семеновъ, почесавъ затылокъ. — Да вотъ что, братъ, продолжалъ онъ робко, — нельзя ли, знаешь, чрезъ перышко? Хоть полстаканчика бы.... А? Слышь, Тимоѳеичъ?

— Можно, да вѣдь ошалѣешь ты, на старыя-то дрожжи.

— Ну, вотъ еще.... Не ошалѣю. Съ чего шалѣть-то? Пожалуста, братъ.... Полстаканчика, уже подойдя къ двери умолялъ Василій.

— Пей, послышалось чрезъ нѣсколько минутъ за дверью.

— О; такъ постой. Да ты не шутишь? одушевленно, но недовѣрчиво спросилъ жаждущій.

— Пей, говорятъ тебѣ. Баринъ того гляди воротится; и мнѣ тутъ съ тобой достанется. Есть что ль перо-то?

— Есть.... сейчасъ, отвѣчалъ Василій, обрѣзывая два новыя гусиныя пера.

Чрезъ минуту сифонъ изъ перьевъ былъ вставленъ въ замочную скважину; Василій Семеновъ, вставъ на корточки, припалъ губами къ двери и жадно принялся тянуть живительную влагу.

— Прибавь, братъ, чуточку, сказалъ онъ, переводя духъ и отступивъ отъ двери.

— Капли больше не дамъ. Ошалѣешь, рѣшительно отвѣчалъ голосъ незримаго благодѣтеля.

Василій кашлянулъ раза два, постоялъ посреди комнаты, высморкался и усѣлся снова за работу.

Василій Семеновъ былъ крѣпостной человѣкъ Тарханкова. Онъ отданъ былъ, еще отцомъ Павла Ивановича, въ гимназію. (Директоръ былъ пріятель Тарханкову и позволилъ Василью частнымъ образомъ посѣщать классы; крѣпостные, какъ извѣстно, не могли поступать въ гимназіи.) По окончаніи, съ большимъ успѣхомъ, полнаго курса, Василій былъ взятъ бариномъ въ письмоводители и, стало-быть, возвращенъ въ общество дворовыхъ, прозвавшихъ его философомъ. Онъ, разумѣется, началъ пить. Помѣщикъ смотрѣлъ на это сквозь пальцы; но когда нужно было повѣрять конторскія книги, написать дѣловое письмо или прошеніе, Василья запирали въ чуланъ для вытрезвленія. Хотя ключъ каждый разъ бралъ помѣщикъ къ себѣ, но посредствомъ сифона, при благосклонномъ содѣйствіи буфетчика Тимоѳеича, Василій подпивалъ иногда порядкомъ и въ заточеніи.

— Да онъ пьянехонекъ, замѣчалъ удивленный помѣщикъ, взглянувъ на только что освобожденнаго узника.

— Никакъ нѣтъ-съ.... Это еще, у меня вчерашнее, отвѣчалъ обыкновенно въ этихъ случаяхъ Василій Семеновъ.

У Тарханкова было множество разнаго рода взысканій по векселямъ, тяжбъ. Василій Семеновъ велъ всѣ дѣла, но когда нужно было ѣхать за справкою въ городъ, его отправляли съ прикащикомъ; иначе Василій возвращался домой безъ шапки, а иной разъ, и безъ тулупа. Здоровье у него было желѣзное; однажды, въ сильный морозъ, кучеръ, напившись вмѣстѣ съ нимъ, вывалилъ его изъ саней и уѣхалъ; Василій ночью, отшагавъ пятнадцать добрыхъ верстъ, пришелъ домой, завалился на печь, въ застольной, выспался и на другой день былъ какъ встрепанный, попросилъ только у Тимоѳеича опохмѣлиться. Своего угла, даже постели, у него не было; вѣчно полупьяный, или со страшнаго похмѣлья, онъ лежалъ въ застольной на лавкѣ, а то у кого-нибудь изъ дворовыхъ. Не любилъ онъ ужасно праздниковъ: хозяйки въ это время принимались мыть лавки и гоняли его съ мѣста на мѣсто. Тогда онъ уходилъ обыкновенно въ музыкантскую, гдѣ никогда не мыли, и никто не жилъ. Лѣтомъ ему было раздолье; тогда онъ расположится гдѣ-нибудь на сѣновалѣ или на задворкѣ и лежитъ себѣ цѣлый день; развѣ сходитъ пообѣдать въ застольную, и опять на сѣновалъ.

— Діогенъ, братецъ, ты, Василій Семенычъ, какъ есть Діогенъ, говорилъ ему приходскій священникъ.

Однажды, въ осенній вечеръ, онъ зазвалъ его къ себѣ побесѣдовать. Василій Семеновъ пришелъ, пилъ молча рюмку за рюмкой изъ поставленнаго графина.

— Что ты это, Семенычъ, говорилъ священникъ, — все молчишь? поговорилъ бы что-нибудь. По-латыни-то помнишь, али забылъ?

— Помню, лаконически отвѣчалъ Василій Семеновъ.

— Ну, а математику? Гдѣ ужь чай? допрашивалъ священникъ, намѣреваясь попросить Василья подготовить въ семинарію сынишку.

— Помню, басилъ Василій, наливая слѣдующую рюмку. Священникъ попросилъ его подготовить сына. Василій согласился; учить ему было дѣло не новое; нѣсколько человѣкъ сыновей сосѣднихъ помѣщиковъ были приготовлены Васильемъ въ третій и четвертый классы гимназіи. Со священника онъ ничего не бралъ за уроки, кромѣ полуграфина водки, аккуратно осушаемаго каждый урокъ; но раза два, три въ мѣсяцъ онъ не являлся вовсе; тогда священникъ посылалъ за нимъ обыкновенно работницу; но посланная, возвратившись, сообщала: «хмѣленъ гораздо; не придетъ, безъ языка лежитъ; какой учильщикъ!»

Никогда никто не видалъ чтобы Василій Семеновъ улыбнулся. Родныхъ у него не было; починяли ему почти всегда единственную рубашку, мыли манишки бабы, изъ жалости. Случалось, впрочемъ, что онъ изнашивалъ на себѣ рубашку въ клочки.

У двери, наконецъ, щелкнулъ замокъ; въ комнату вошелъ съ шапкой и тростью въ рукѣ Павелъ Ивановичъ.

— Ну что, написалъ? спросилъ онъ.

— Написалъ-съ, отвѣчалъ Василій, поднимаясь съ мѣста.

— Прочти, разсѣвшись въ кресло у стола, произнесъ Павелъ Ивановичъ.

Прокашлявшись и заслонивъ стыдливо ротъ рукою, вѣроятно изъ опасенія букета, хриплымъ и глухимъ голосомъ Василій Семеновъ началъ читать черновое прошеніе.

II.

Залъ опернаго петербургскаго театра былъ полонъ. Пѣлъ знаменитый Лаблашъ. Шла Свадьба Фигаро Моцарта. Занавѣсъ еще не поднимался. Мущины во фракахъ, военные съ густыми и не густыми эполетами, ловкіе, вытянутые въ струнку чиновники высшаго полета, шныряли по ложамъ, разчитывая въ которую слѣдуетъ прежде зайти, и говорить или нѣтъ о томъ какъ вчера былъ проведенъ вечеръ. Дамы и дѣвицы лорнировали кресла; кресла лорнировали дамъ и дѣвицъ. Фельетонисты мрачно сидѣли на своихъ мѣстахъ. Все шло какъ слѣдуетъ. Музыканты въ оркестрѣ еще не усѣлись; одинъ доставалъ свою віолончель изъ ящика, другой канифолилъ смычокъ; литаврщикъ тихонько строилъ свои литавры. Занавѣсъ колебался по временамъ отъ прикосновенія любопытныхъ пѣвцовъ и пѣвицъ, осматривавшихъ, въ прорѣзанныя скважины, публику.

— On dit qu’il nous quitte, слышалось въ ложахъ.

— Неправда, отвѣчалъ на это самоувѣренный, превосходительный теноробасъ; — у меня былъ сейчасъ директоръ театра, Lablache reste à Pétersbourg.

Во второмъ ряду первыхъ скрипокъ сидѣлъ человѣкъ лѣтъ тридцати, со вьющимися каштановыми волосами; прическа его напоминала нѣсколько Бетговена, но продолговатое, блѣдное, довольно правильное лицо его выражало усталость, утомленіе, обличающія натуру нервную; наклонивъ нѣсколько набокъ красивую голову (привычка скриначей), молодой человѣкъ, держа подъ-мышкой скрипку, внимательно читалъ письмо, нагнувшись къ лампѣ. Въ это время въ оркестръ вошелъ скрипачъ-солистъ, одна изъ музыкальныхъ звѣздъ описываемаго времени; солистъ однимъ подавалъ руку, на вѣжливые поклоны другихъ отвѣчалъ легкимъ кивкомъ головы. Подойдя къ своему стулу, онъ подалъ два пальца читающему письмо; этотъ почтительно поклонился, прикоснувшись къ протянутому двоеперстію; потомъ, положивъ письмо въ карманъ фрака, онъ началъ что-то съ жаромъ разказывать солисту. Выслушавъ разказъ, продолжавшійся минутъ десять, солистъ пожалъ плечами и принялся за свой щегольской скрипичный ящикъ. Гобоистъ подалъ «la»; музыканты начали строить инструменты… Немного спустя вбѣжалъ, застегивая бѣлыя перчатки, длинноволосый Италіянецъ, капельмейстеръ. Войдя на свое мѣсто, онъ постучалъ, оглядѣлъ оркестръ и, тряхнувъ кудрями, высоко поднялъ свою палочку. Оркестръ притихъ; скрипачи подняли скрипки, и чрезъ секунду грянула шаловливая, смѣющаяся увертюра. Захохотали скрипки надъ неудачнымъ волокитствомъ графа; Сусанна съ чепчикомъ бѣгала за красавцемъ-пажомъ, намѣреваясь посмѣшить графиню. Смычки, какъ будто по командѣ, стройно двигались по одному направленію; оркестръ гремѣлъ. Казалось, всѣми все забылось; не было мѣста личному настроенію; все увлеклось, все утонуло въ этомъ пестромъ потокѣ звуковъ, поднятыхъ капризомъ генія.

Съ послѣдними аккордами увертюры поднялся занавѣсъ; громкими рукоплесканіями былъ встрѣченъ толстякъ Лаблашъ.

«Cinque, dieci, venti, trenta, " началъ онъ послѣ продолжительныхъ поклоновъ, переваливаясь съ аршиномъ въ рукѣ по сценѣ.

Кончилось первое дѣйствіе. Начались безконечные вызовы Лаблаша. Скрипачъ, положивъ скрипку на пюпитръ, снова принялся читать письмо. Прочитавъ, онъ сложилъ на груди руки и задумался; на красивомъ, блѣдномъ лицѣ его не трудно было замѣтить тяжелое душевное состояніе. Солистъ, болтая о чемъ-то съ капельмейстеромъ, нѣсколько разъ обращался къ скрипачу съ вопросомъ, «ne c’est pas?» Но послѣдній нехотя улыбался, отвѣчалъ нѣсколько словъ и снова впадалъ въ свое раздумье.

— За тобой прислала какая-то графиня Н., сказалъ контрабасистъ, подойдя къ нему и назвавъ одну изъ извѣстнѣйшихъ нашихъ графскихъ фамилій.

— Графиня Н.? съ удивленіемъ спросилъ скрипачъ. — Да я не знаю ея вовсе. Урокъ что ли? Я не возьму. Мнѣ надо уѣзжать въ деревню къ барину.

— Опять развѣ письмо? спросилъ контрабасистъ. — Да выдь на минуту. Вотъ человѣкъ ея въ дверяхъ.

Въ дверяхъ оркестра стоялъ человѣкъ, съ черными, красивыми: бакенбардами, въ мѣховомъ пальто. Скрипачъ, медленно поднявшись съ мѣста, подошелъ къ нему своею лѣнивою походкой.

— Графиня Софья Матвѣевна Н., имѣя нужду васъ видѣть, просятъ покорнѣйше пріѣхать къ ней завтрашняго числа въ часъ пополудни, отчеканилъ человѣкъ съ бакенбардами, важно приподнявъ голову и осматривая музыканта.

— Вы не можете мнѣ сказать зачѣмъ угодно графинѣ меня видѣть? Я не имѣю чести знать графини....

— Да онѣ-то васъ знаютъ.... Слышали вашу игру у графа Матвѣя Юрьевича, любезно перебилъ его присланный. — А зачѣмъ именно просятъ они васъ, не знаю.... Какъ же прикажете доложить ея сіятельству?

— Скажите: я пріѣду, отвѣчалъ скрипачъ, припоминая слушательницъ квартетовъ у графа Віельгорскаго.

Человѣкъ въ пальто подалъ адресъ и, раскланявшись, вышелъ изъ оркестра. Въ это время капельмейстеръ застучалъ палочкой, и музыканты бросились къ инструментамъ.

«Видно квартетъ хочетъ устроить у себя», думалъ музыкантъ, наскоро подстроивая квинту; «нѣтъ, мнѣ не до квартетовъ.»,

Капельмейстеръ далъ знакъ, и стройный громъ оркестра покрылъ говоръ въ ложахъ и креслахъ.

— Тсс! послышалось въ переднихъ рядахъ, когда началъ подниматься занавѣсъ.

— Вы не играете на дняхъ у графини Н.? спросилъ въ слѣдующемъ антрактѣ Барскій (фамилія скрипача) на ломаномъ французскомъ языкѣ солиста.

— Comtesse N.? Permettez, важно отозвался Французъ, вынимая изъ кармана записную книжку; — jeudi, vendredi chez.... samedi.... читалъ онъ вслухъ, усиливая голосъ на титулахъ princesse, comte, monsieur l’ambassadeur и т. д. — Нѣтъ.... У меня не записана comtesse N. Но не забудьте, n’oubliez pas, mon cher, прибавилъ онъ, взявъ за бортъ фрака Барскаго, — что эта вся недѣля у насъ quatuors.

— Я знаю, отвѣчалъ Барскій.

Онъ былъ постоянная вторая скрипка солиста.

Французъ положилъ книжку въ карманъ и началъ лорнировать ложи, фамиліарно кивая нѣкоторымъ. Изъ ложъ летѣли ему восторженные поклоны отъ дамъ, дѣвицъ и кавалеровъ.

Кончилась опера. Театръ опустѣлъ. Тушили лампы и люстру. Усталые музыканты, съ ящиками въ рукахъ, побрели изъ оркестра. Барскій взялъ извощика и поѣхалъ на свой чердакъ, на Сѣнной площади.

«Поздно; заѣхать бы къ ней; да зачѣмъ?» раздумывалъ онъ дорогой. «Не поѣду. Лучше пропасть безъ вѣсти, пусть думаетъ она что я умеръ. Вѣдь я теперь все равно что умеръ для нея.» Dove sono i belli momenti, пришла ему вдругъ въ голову арія графини. И, странно, въ первый разъ въ жизни сталъ понятенъ ему смыслъ простой, избитой мелодіи; заговорила каждая нота. «Видно прочувствовано», подумалъ музыкантъ.

Извощикъ остановился у высокаго дома. Барскій отворилъ незапертую дверь и побрелъ ощупью по неосвѣщенной лѣстницѣ. «А почитаешь», размышлялъ онъ, зажигая свѣчу въ своей каморкѣ, «Моцарту немного было слаще нашего подъ-часъ. Но все же онъ страдалъ, но зналъ и радости, сталъ знаменитъ, а тутъ вѣдь баста; тутъ похоронятъ тебя заживо.» Раздѣвшись и погасивъ свѣчку, онъ улегся на диванъ, служившій ему постелью, и пролежалъ до утра съ открытыми глазами. «Вотъ положеніе», думалъ онъ; «съ иною невзгодой можно бороться, вооружиться силой воли, характера. А тутъ человѣкъ просто пѣшка на шахматной доскѣ; передвинули, и стой на своемъ мѣстѣ. Совѣстно даже разказывать другимъ. Зачѣмъ это дернула меня нелегкая разказать давеча солисту? Покончить развѣ, порѣшить съ собой?» мелькнуло въ головѣ. Музыкантъ перекрестился, испугавшись своей мысли, и поднялся съ дивана. Солнце, прорываясь сквозь утренній, морозный туманъ, уже озарило кровли сосѣднихъ домовъ; на розовомъ небѣ стояли столбы дыма. Скрипачъ взглянулъ на часы и сталъ умываться.

Вотъ въ нѣсколькихъ словахъ его біографія. Захаръ Петровичъ Барскій (фамилія придуманная помѣщикомъ) сынъ крѣпостнаго кучера, лѣтъ четырнадцати игралъ уже въ оркестрѣ Тарханкова вторую скрипку. Замѣтивъ бойкую игру мальчика, одинъ изъ петербургскихъ знакомыхъ, навѣстившій помѣщика, меломанъ, посовѣтовалъ отправить его въ Петербургъ поучиться музыкѣ. Захара отправили съ меломаномъ, усадивъ на высокіе козлы дормеза. Меломанъ отдалъ его къ одному театральному скрипачу, Чеху; баринъ платилъ за него года три, потомъ заболѣлъ и, вѣроятно, просто позабылъ о мальчикѣ. Напомнить было некому, ибо родители Барскаго вскорѣ по его отъѣздѣ умерли. Честный музыкантъ Чехъ, несмотря на прекращеніе платы, держалъ мальчика у себя и училъ его. Наконецъ и Чехъ умеръ холерой; Захаръ остался одинъ-одинехонекъ. Пріятель учителя, одинъ чиновникъ, віолончелистъ-любитель, взялъ его къ себѣ и выхлопоталъ ему дозволеніе играть въ театральномъ, балетномъ оркестрѣ, сначала безъ жалованья. Капельмейстеръ, замѣтивъ способности юноши, упросилъ инспектора музыки назначить ему небольшую плату. Чиновникъ-благодѣтель нашелъ путь и упросилъ тогдашняго солиста-скрипача, Француза, давать Барскому уроки безплатно. Чрезъ полгода солистъ помѣстилъ Захара Петровича у себя и поручалъ ему заниматься со своими учениками. Обученный Чехомъ теоріи музыки, Барскій, какъ виртуозъ, сдѣлалъ въ это время замѣчательные успѣхи. Жена солиста, Италіянка, отъ скуки начала учить Барскаго по-италіянски. И вышелъ изъ него одинъ изъ тѣхъ Ванюшъ и Петрушъ, которые то кистью, то смычкомъ, въ безвѣстныхъ углахъ Россіи, воспитывали эстетически цѣлое поколѣніе дворянъ, воспитывали Пушкиныхъ, Жуковскихъ, Глинокъ. Вспомните живописца Тропинина, домашній оркестръ Глинки, и такъ далѣе. Они же, эти безвозмездные, неоцѣненные какъ должно, труженики стали въ основаніе нашихъ столичныхъ оперныхъ оркестровъ. Говорить ли что изъ-подъ того же спуда вылетѣлъ поэтъ Шевченко, нашъ знаменитый Щепкинъ, что оттуда выходили люди со славою занимавшіе каѳедры?

Солистъ-учитель упросилъ одного изъ вліятельныхъ лицъ написать къ Тарханкову (Павлу Ивановичу; старшій братъ уже умеръ въ это время), не освободитъ ли онъ Барскаго за выкупную плату, которую готово было уплатить вліятельное лицо. Это письмо, вмѣсто пользы, повредило музыканту. Павелъ Ивановичъ обидѣлся; ему почему-то показалось это намекомъ на уничтоженіе вольныхъ данныхъ музыкантамъ покойнымъ братомъ; онъ отвѣчалъ вѣжливымъ отказомъ, объясняя что самъ любитъ музыку и въ настоящее время нуждается въ искусномъ капельмейстерѣ для своего домашняго оркестра. Къ Захару полетѣли письмо за письмомъ изъ помѣщичьей конторы. Павлу Ивановичу показалось что Захаръ хлопочетъ въ Петербургѣ о возстановленіи уничтоженныхъ вольныхъ; это подозрѣніе возбудилъ неясный слухъ что музыканту покровительствуетъ какой-то чиновникъ.

Барскій не рѣшался ѣхать; контора задержала его паспортъ, который мѣнялъ доселѣ прикащикъ безъ вѣдома барина.

Солистъ-учитель, уѣзжая за границу, отрекомендовалъ Барскаго смѣнившему его виртуозу. Барскій сдѣлался постояннымъ спутникомъ новаго солиста; не разъ игралъ соло на сценѣ и въ концертахъ; безъ него уже не обходился ни одинъ квартетъ въ извѣстныхъ музыкальныхъ салонахъ. Словомъ, онъ только что началъ вставать на ноги; учитель оставилъ ему въ наслѣдство два-три выгодные урока. Слѣдовательно, можно было жить припѣваючи.

Кромѣ боязни похоронить себя заживо въ глуши отдаленнаго помѣстья, музыканту тяжело было еще кое-почему разстаться съ Петербургомъ. На концѣ одной изъ длинныхъ линій Васильевскаго острова, въ небольшомъ деревянномъ домикѣ, жилъ старикъ вдовецъ, чиновникъ, съ дочерью. Это былъ тотъ самый віолончелистъ который принялъ участіе въ Барскомъ. Захаръ Петровичъ, какъ мы сказали, одно время даже жилъ у него. Изъ благодарности, онъ началъ давать уроки музыки единственной дочери старика. Дѣвушка была почти однихъ лѣтъ съ учителемъ. Она уже играла прежде на фортепіано и обладала не совсѣмъ обыкновеннымъ талантомъ. Толковые уроки музыканта пробудили дарованіе, засыпавшее было отъ недостатка среды и дѣльныхъ указаній. Барскій досталъ ей въ послѣдствіи на прокатъ порядочный инструментъ и каждое воскресенье утромъ игралъ съ ученицей сонаты. Старикъ былъ въ восторгѣ и нерѣдко самъ подсаживался къ молодымъ людямъ со своимъ віолончелемъ. Учитель и ученица никогда не говорили о любви, но любили другъ друга и сознавали это ясно. Никогда даже не намекалъ, конечно, Барскому старикъ о его происхожденіи; несмотря на это, музыкантъ самъ нѣсколько разъ давалъ себѣ слово перервать начинавшую крѣпнуть болѣе и болѣе связь, но не въ силахъ былъ сдержать даннаго себѣ слова. Въ первый же свободный часъ онъ бралъ свой ящикъ и ѣхалъ на Васильевскій островъ. Нигдѣ онъ такъ не отдыхалъ какъ тамъ, нигдѣ такъ задушевно не звучала его скрипка какъ въ бѣдной комнаткѣ отставнаго стараго чиновника. Онъ часто проклиналъ себя за недостатокъ воли; маленькая надежда на вольную лопнула со смертью прежняго помѣщика, и честный музыкантъ считалъ просто подлостью свою чистую привязанность къ ученицѣ. Читатель понялъ теперь отчего ему взбрела на умъ арія: Dove sono i belli momenti.

Молодой слуга, корридорный, принесъ самоваръ. Барскій заварилъ чай; по обыкновенію, онъ взялъ скрипку чтобы проиграть гаммы, но подумалъ: «На что же мнѣ мое искусство? На что оно?» Со стѣсненнымъ сердцемъ онъ положилъ инструментъ въ футляръ и прикрылъ подушкой. Изъ футляра вылетѣлъ адресъ графини; тутъ только вспомнилъ онъ что обѣщалъ быть у нея послѣ репетиціи.

— Однако надо съѣздить къ инспектору музыки сказать, соображалъ скрипачъ. — Оттуда съѣзжу къ Елизаветѣ Николаевнѣ. Нѣтъ, не поѣду я къ ней. Не поѣду, уже проговорилъ онъ вполголоса.

III.

На концѣ Большой Морской стоялъ одноэтажный большой домъ съ колоннами графини Н. Вдова графиня живо помнила Екатерину; при Павлѣ была фрейлиной; такимъ образомъ она была живою лѣтописью цѣлыхъ трехъ царствованій. Она выѣзжала рѣдко, но у нея бывалъ весь Петербургъ по воскресеньямъ утромъ. Свѣтлый умъ, замѣчательная въ ея года живость и эстетическое образованіе дѣлали бесѣду съ ней необыкновенно привлекательною. Рядомъ съ этимъ умная старуха знала людей и мастерски оцѣнивала мѣтившихъ на высокія должности фютюровъ. Эта оцѣнка, принимаемая нерѣдко во вниманіе при назначеніяхъ, дѣлала ее силой, которою нельзя было пренебрегать людямъ пробивающимъ себѣ дорогу. Нельзя было наслушаться рѣчей старушки когда принималась она разказывать о жизни своей за границей, о встрѣчахъ со знаменитостями прошлаго времени. Она помнила Дидро, была знакома съ Гёте, Паганини игралъ не разъ въ ея парижскомъ салонѣ. Графъ, мужъ ея, былъ скрипачъ, ученикъ знаменитаго Роде. Графиня сама знала хорошо классическую музыку и особенно любила Моцарта и Гайдна.

— Бетговену я удивляюсь, говорила она, — а тѣхъ люблю какъ старыхъ друзей своихъ.

Похоронивъ давнымъ-давно мужа, сына и бездѣтную невѣстку, старушка осталась одна въ этомъ мірѣ. Она ѣздила въ извѣстные дни въ своей старинной каретѣ въ Александро-Невскую лавру, гдѣ были похоронены ея мужъ и дѣти; графиня похожа была на одинокую развалину стараго замка; рушились своды обширныхъ рыцарскихъ залъ, толстыя стѣны превратились въ щебень, а одинокая полуразрушенная башня стоитъ на высокомъ холмѣ, напоминая новому поколѣнію о времени далекомъ, никому уже невѣдомомъ и ненужномъ.

Старинный домъ графини внутреннимъ убранствомъ своимъ напоминалъ времена Екатерины; бѣлые стулья подъ слоновую кость съ золочеными украшеніями въ залѣ; тяжелые диваны съ рѣзными, тоже раззолочеными лирами и лебедями на спинкахъ; мраморные столы съ бронзовыми львиными лапами вмѣсто ножекъ; зеркала въ серебряныхъ рамахъ съ купидонами; громадныя люстры съ хрустальными, гранеными подвѣсками; все это переносило посѣтителя въ давно прошедшее, далекое время.

Къ этому-то дому подъѣхалъ въ извощичьихъ санкахъ нашъ герой. Сказавъ свое скромное имя швейцару, онъ снялъ енотовую шубу и поднялся по широкой, устланной коврами лѣстницѣ. Слуга въ ливреѣ отворилъ тяжелую дверь залы и пригласилъ его жестомъ войти въ сосѣднюю съ залой гостиную. Барскій вошелъ и остановился у двери. Чрезъ нѣсколько минутъ изъ сосѣдней комнаты вошла сухая, высокаго роста старушка въ черномъ бархатномъ платьѣ съ небольшимъ, тоже бархатнымъ, ридикюлемъ въ рукѣ. Барскій поклонился; хозяйка молча указала ему на кресло и сѣла въ уголъ дивана. Поправивъ сѣдые локоны, выбившіеся изъ-подъ чепца, она, прищурясь, пристально посмотрѣла на музыканта.

— Простите что я потревожила васъ, пригласивъ посѣтить меня, начала она. Я васъ слышала у графа Віельгорскаго. Вы не видали меня; я сидѣла въ сосѣдней комнатѣ. Вы играли re-majeur’ный квартетъ Моцарта. И прекрасно играли. Нынѣшніе виртуозы не мастера играть квартеты; они хотятъ все доминировать, рисоваться, а это не годится въ классической музыкѣ. Въ ней важнѣе всего ensemble. Покойный графъ, мой мужъ, говаривалъ: «квартетъ должны играть четыре праведника», прибавила она улыбнувшись. — Въ немъ самолюбіе, щегольство вредятъ.

«Да что же это, лекцію о музыкѣ что ли она мнѣ вздумала прочесть?» подумалъ скрипачъ; у него въ головѣ, особенно послѣ безсонной ночи, была ужасная дисгармонія.

— Но, извините, продолжала графиня, — скрипка ваша, — правда, что вы умѣете и ее заставить пѣть, — не хороша. Вѣрно нѣмецкая?

— У меня другой нѣтъ, отвѣчалъ Барскій.

— Мнѣ хочется, старухѣ, хоть чѣмъ нибудь поблагодарить васъ за доставленное удовольствіе. Я рѣдко выѣзжаю и потому мало слышу музыки, но люблю ее. Я сама держала когда-то piano въ квартетахъ. Да, сударь.... И мнѣ говаривали музыканты, что я дѣла не портила. Такъ вотъ мнѣ хочется васъ чѣмъ нибудь....

Графиня позвонила. Вошелъ слуга.

— Принеси мнѣ скрипичный футляръ, третій нумеръ, изъ кабинета графа.

Старушка никогда не входила въ кабинетъ мужа, но приказала чтобы всѣ вещи оставались на тѣхъ мѣстахъ какъ были при немъ. Такъ, съ незапамятныхъ временъ, стоялъ тамъ графскій пюпитръ съ развернутымъ концертомъ Віотти, и подлѣ него, на табуретѣ, стоялъ футляръ со скрипкой.

— Вы у кого учились?

Барскій отвѣтилъ.

— Прекрасный у васъ талантъ. Вы можете пойти далеко, говорила графиня.

Музыкантъ поклонился, въ то же время подумавъ про себя: «верстъ за пятьсотъ, въ деревенскую глушь, а оттуда на сельское кладбище».

Въ это время человѣкъ внесъ палисандровый ящикъ съ серебряною ручкой. Сбоку наклеенъ былъ № 3. Старушка достала изъ мѣшка связку ключей и дрожащею рукой отперла поставленный предъ нею на столѣ ящикъ.

— Взгляните-ка, сказала она, поднявъ крышку.

Музыкантъ поднялъ шелковую желтую подушку и остолбенѣлъ. Красавица-скрипка лежала предъ нимъ на малиновой, бархатной подкладкѣ ящика. Прорѣзанныя на верхней декѣ отверстія, рисунокъ и рѣзьба головки, старый, сохранившійся лакъ, все говорило что это чудо есть дѣло рукъ великихъ, старыхъ итальянскихъ мастеровъ. Квинта и басокъ были порваны, но скрипачъ досталъ изъ бумажника находившійся всегда при немъ запасный аккордъ и въ нѣсколько минутъ привелъ въ порядокъ скрипку.