"Русский вестник" 1858 года

Front matter

«Русский вестник» 1858 года

«Сцены в пустыне между Басрою и Багдадом». (№ 2)

В этой статье г. Березина описано плавание его вверх по Шат-Эль-Арабу и Тигру от Басры до Багдада. Страна, по которой он проезжал, замечательна по своей природе, по физиономии жителей и по историческим воспоминаниям. Берега Шат-Эль-Араба, образовавшегося из слияния Тигра и Евфрата, представляют самые разительные и неожиданные противоположности: за голыми, песчаными пустынями часто следуют цветущие холмы и равнины, покрытые роскошною, южною растительностию, оживленные пестрыми, живописными группами диких бедуинов. Разнообразие это поражает глаз путешественника и доставляет ему случай наблюдать азиятскую природу во всей красоте ее изобилия и во всем ужасающем величии ее безмолвия и запустения. В своем путевом очерке г. Березин в общих чертах набрасывает эти картины, по мере того, как они быстро пробегают мимо английского парохода, на котором он поднимается вверх по реке. Не сходя на берег, не изучая вблизи физиономии страны, он не мог дать полной и подробной ее характеристики, и потому его описание ограничивается одним легким эскизом, в котором отдельные черты, удачно схваченные и подмеченные, выражены в изящном литературном изложении. Внезапный порыв ветра и его фантастическое действие в обширной песчаной равнине, эффектная фигура льва, стоящего в гордом раздумье и рисующегося на синей дали безоблачного горизонта, пестрое, прихотливо раскинутое становище бедуинов, которые при появлении парохода с диким криком бросаются за ним в погоню, — таковы отдельные моменты широкой панорамы, раскрытой перед глазами путешественника. Эти отдельные моменты представлены художественно и картинно, в них сохранен блестящий колорит азиятской природы; но связь между ними слаба: их взято слишком мало; видно, что не на них было преимущественно обращено внимание автора; береговые ландшафты служили только обстановкою, дополнением в общем рассказе путешествия. На первом плане стоит характеристика парохода, его внутреннего быта и разнородных личностей, составляющих его временное население. Европейцы и азиятцы, христиане, мусульмане и язычники, люди, не имеющие ничего общего, стоящие на самых различных степенях умственного развития, являются вместе на тесном пространстве нескольких сажень и представляют пестрое смешение, достойное тщательного наблюдения и вполне способное остановить на себе внимание досужего путешественника. Собранные с разных концов земли, не связанные ни единством веры, ни языком, несходные по характерам и по образованию, люди, составляющие экипаж, недоверчиво смотрят друг на друга, ненавидят большею частью англичан и, несмотря на то, инстинктивно понимая их умственное превосходство, беспрекословно исполняют их приказания. Г. Березину представился, таким образом, случай взглянуть на взаимные отношения жителей Востока между собою, на отношения их к европейцам и на обращение англичан с подчиненными им личностями и народностями. Результатом этих дорожных наблюдений являются несколько характерных портретов, несколько типических сцен, в которых выразились, с одной стороны, фанатическая ненависть и мрачное презрение магометан ко всему иноземному и чужому, с другой — стоическое равнодушие англичан, их холодное и сознательное, но иногда резкое и обидное пренебрежение к другим народностям, отставшим от них на пути умственного развития. Из сцен, происходивших на пароходе при г. Березине, особенно занимательны переговоры английского капитана с шейхом бедуинов, приехавшим просить пороха и огнестрельного оружия. Ненависть и недоверие шейха и ироническое пренебрежение капитана, желание обоих перехитрить друг друга и не вдаться в обман придают особенную оригинальность их пышным приветствиям и льстивым речам, установленным восточным этикетом и сохраненным в рассказе г. Березина. Из выставленных личностей замечательна, кроме портретов нескольких англичан, мрачная фигура бывшего мутселлима (градоначальника) Басры, отправлявшегося в качестве пассажира в Багдад. Он представляет тип старого, закоснелого мусульманина, гордого своим невежеством, непоколебимого в своих религиозных верованиях, равнодушного к народному благосостоянию, недоступного никаким высшим, сверхчувственным интересам, ненавидящего всякий прогресс, всякое движение вперед и изменение к лучшему. К сожалению, эта типическая личность недостаточно обработана г. Березиным: он упоминает о ней вскользь, тогда как следовало бы, напротив того, остановиться на ней подольше и пристальнее вглядеться в ее особенности. Сверх того, г. Березин слишком много говорит об английском обществе и с видимым пристрастием останавливается на некоторых отдельных личностях, очень любезных, очень образованных и симпатичных, но не представляющих никаких характерных особенностей и слишком часто отвлекающих внимание автора от изображения страны и наблюдений над ее жителями и другими, менее известными, народностями. Как бы то ни было, путевой очерк г. Березина читается очень легко и заключает в себе несколько грандиозных картин азиятской природы, несколько удачно выбранных сцен и типичных, хотя не вполне обработанных портретов. На этом основании мы рекомендуем его нашим читательницам, тем более что указали им в предыдущей книжке нашего журнала на другую статью того же автора «Опасный путь», в которой описано дальнейшее путешествие г. Березина из Багдада в Алеппо через дикие степи Курдистана.

Версия 2

«Русский вестник» 1858 года

«Даровитость русского человека (Из записок русского туриста)». (№ 1)

Много истинных талантов, много прекрасных дарований погибает от недостатка образования. Люди, рожденные с светлым умом, с сильным инстинктивным стремлением к изящному, с резко обозначенным расположением к известной отрасли науки или искусства, часто по своему общественному положению, по окружающим обстоятельствам не имеют возможности развить своих природных способностей, выдвинуться из толпы и принести действительную пользу себе и обществу; не развитые правильным образованием, их дарования остаются неизвестными и непризнанными, не находят себе достойного поля деятельности и тупеют в ежедневной, мелкой борьбе с нуждою и дрязгами душной, ограниченной сферы. Редко выдвигаются из низших слоев общества личности, подобные Ломоносову и Кольцову; слишком трудна бывает борьба с гнетущею силою обстоятельств, нужно слишком много твердости, чтобы выйти из нее победителем, и большинство даровитых людей, поставленных судьбою в зависимое положение, после первого неудачного порыва к самоотвержению, к разумной деятельности, сознают бесплодность своих усилий, мирятся с горькою необходимостью, заглушают в себе высшие стремления и, принявшись за свои обыденные занятия, черствеют от грубого соприкосновения с жизнию. Другие, не имея сил оторваться от горячо любимого предмета, посвящают ему все свои досуги, употребляют на него свои скудные средства, но, не имея достаточных сведений, идут вперед ощупью, руководствуются врожденным чувством и после страшных усилий кровавым трудом доходят до посредственных результатов, добираются собственными силами до того, что так легко и свободно узнает каждый школьник из любого учебника. Всякому не раз случалось слышать о доморощенных механиках, живописцах, музыкантах, случалось видеть и иногда хулить их посредственную работу, на которую, быть может, бесплодно потрачено много труда, много творческого воодушевления, много чистого художнического восторга. Сколько глубоко трогательного, сколько страшного и трагического в судьбе такого труженика, который чувствует и смутно сознает и свои силы, и свое бессилие и которому никогда не суждено сделаться мастером и творцом! Изобразить состояние души такого человека, почти гениального и жестоко забитого судьбою, проследить в нем постепенное развитие художественного чувства и творческой мысли, выставить процесс мучительной борьбы этих лучших начал его души с грубою, невзрачною действительностью — такова была задача, которую предположил себе г. Т. — автор разбираемой нами повести. Его герой — артист в душе, человек, одаренный самыми счастливыми способностями, взят из низшего класса общества и приходит в столкновение с неблагоприятными обстоятельствами, которые, отнимая у него возможность правильно развиваться, не в силах убить в нем стремления к изящному и горячей любви к его искусству — к музыке. Это стремление, эта любовь выражаются то в самородных, могучих порывах творчества, то в долгом и терпеливом труде над механическою стороною искусства; и в творчестве, и в труде видны, рядом с огромными врожденными силами, совершенное отсутствие развития, отсутствие научного, теоретического знакомства с предметом. Григорий (имя героя) с малолетства выучился играть на кларнете и скрипке, потом перенял у одного знакомого музыканта основные приемы композиции, основные законы гармонии. Тем и ограничилось его музыкальное образование; даровитый артист не умеет справиться с собственными силами, с полнотою чувств, которые теснятся в его груди и просятся наружу; он работает над собою, мыслит, вдумывается в мир звуков, который творит его воображение; и труд мысли, сила дарования, по-видимому, заменяют отсутствие сведений: он мало-помалу преодолевает первоначальные трудности, создает гармоническое целое и считает свое дело оконченным, считает себя художником, открывшим новые законы творчества, не нуждающимся ни в каких прежних теориях, ни в каком образовании. Но тут судьба сводит его с человеком, теоретически изучившим музыку, и в разговорах с этим человеком Григорий узнает свое невежество и свое бессилие. Он знакомится с замечательными творениями музыкальных гениев и с немою грустью сознает, что его мнимые открытия, которые он считал своею неотъемлемою собственностью, уже давно известны всем, давно обратились в достояние науки. Самоуверенность, свойственная самоучке, сменяется порывом отчаяния, глубокого уныния, которое, в свою очередь, уступает место энергическому движению вперед, горячему желанию учиться, работать и, наконец, творить. Но обстоятельства сильнее самой твердой воли, и, подавленный своим положением, Григорий не выходит из своей ограниченной сферы. В разговорах своих с образованным музыкантом он делается откровенен и рассказывает историю своей жизни, которая и составляет главный предмет повести. В этом биографическом очерке мы видим, как постепенно развивается и растет в ребенке стремление к изящному; сначала выражается оно неясно, смутно, в преобладающей силе воображения, в безотчетном сочувствии к природе, в ребяческом олицетворении цветов, леса, воды… Из этих инстинктивных движений души мало-помалу слагается сознательное чувство; ребенок прислушивается к обаятельным звукам природы, ищет в них скрытого, таинственного смысла, начинает работать мыслью, думать и вдумываться; музыкальные наклонности его, пробужденные в детстве игрою отца, старого дворового кларнетиста, обозначаются резче и определеннее; наблюдая за явлениями природы, он с особенною любовью следит за их музыкальною стороною, подмечает или старается подметить законы звука и действие его на душу. Много ребячески наивного, много незрелого в его рассуждениях, но много свежего, неподдельного чувства и чистой поэзии. Автор никогда не увлекается своим героем и всегда остается верен его личности, его идеям, его взгляду на вещи; в этих идеях часто видны непоследовательность, непривычка мыслить, неразвитость, и за всем этим какая-то скрытая могучая сила дарования. Такова внутренняя сторона повести. Внешняя сторона ее, обстоятельства, при которых растет и самобытно развивается Григорий, отличается простотою и естественностью. Тут нет натяжки, набора фактов, нет ни малейшего преувеличения. Все остается в пределах строгой действительности. Автор не делает Григория романическим героем, которому на каждом шагу приходится бороться и с людьми, и с судьбою. Он не скликает на его голову искусственных несчастий, созданных исключительно для него. Григорий только испытывает на себе, и то довольно мягко, следствия зависимого положения; судьба его самая обыкновенная, и, ежели взглянуть на нее поверхностным взглядом, судьба довольно счастливая. Григорий живет безбедно, нанимается у одного помещика, пользуется в качестве капельмейстера некоторыми преимуществами и постоянно занимается своим любимым предметом. Несчастие его состоит не в наружных лишениях, даже не в унизительном и зависимом положении, которое ежеминутно дает ему чувствовать неделикатный его патрон: он страдает от недостатка развития, от сознания того, что он мог бы сделать и чего никогда не сделает; он равнодушно и покорно переносит пренебрежительное обращение помещика Севского и неутешно, как ребенок, плачет над великими творениями Бетховена, по которым узнает свое бессилие и невежество:

«Когда в четвертой части симфонии (éclairs et orage) Григорий дошел до того места, где разражается гроза, где скрипки взвизгивают и трепещут на верхних нотах, духовые медные инструменты продолжительно завывают, а басы с виолончелями, будто в разладе, пытаются включить в одну четверть кто четыре ноты, а кто пять (стр. 121, такт 7), тут капельмейстер остолбенел и спросил меня отрывисто: что это значит? Я объяснил ему. Григорий побледнел. Поспешно, с лихорадочным нетерпением, просмотрел он одну за другою великолепные строки, в которых вылилась взволнованная, мрачная, могущественная душа великого Бетховена, схватил себя за волосы и горько заплакал. «Так вон она буря-то! — говорил он, всхлипывая. — Слышь, как разыгралась, и гром, и молния… и ливень страшный такой, и жарко, и страшно, и жутко! Нет ни одной птички в воздухе, человеческого голоса не слышно, все смолкло, лишь буря бушует! Да вот и гроза, нет-нет стихнет, только дождик журчит, а там опять сверкнет молния, другая, вновь разразится гром, застонет земля! Ух! Жутко!.. Ну, слава Богу! смолкает, удаляется. Вишь! только издали ворчит, боком проходит» (и Григорий указывал пальцем на тремоло виолончелей и движение басов). «Тяните, голубчики, тяните, сердечные, — продолжал он, как бы обращаясь к скрипкам, — пора вам отдохнуть! Ах, ты Боже мой! — вскрикнул он вдруг, всплеснув руками. „Вот и жаворонок вспорхнул, посмотрите!“ И он с детскою радостью указывал на флейту, которая в конце бури, действительно, взвивается чуть ли не до облаков. Впрочем, после минутного изъявления восторга Григорий вдруг понурил опять голову и произнес как-то комически жалобно: „Ах, ты, глухой тетерев, Гришка безмозглый! Вот тебе и волжская твоя буря!“».

В этих словах выразилась страстная, пылкая душа художника, почувствовавшего свои оковы. Здесь автор обнаружил всю силу дарования Григория, представив его в минуту восторга и одушевления. Читая симфонию Бетховена, Григорий угадывает мысли гения, увлекается ими, следит воображением за каждою нотою, жадно ловит дивные звуки, забывает и себя, и все окружающее; но за прекрасною мимолетною минутою восторга следует тихое, томительное чувство грусти. С творения Бетховена Григорий невольно обращает глаза на свою работу — на свою «волжскую бурю», и уныло опускает руки. В его последних словах видна невольная дань удивления перед великим творением гения, видны разрушенные надежды, видно и то, какие светлые надежды возлагал художник на свое творение и как больно ему расстаться с любимою мечтою. В выписанных нами строках, кроме художественного воспроизведения личности Григория, поражает нас в авторе полное и живое понимание идеи музыкальных произведений, понимание, выраженное в самих осязательных, поэтически прекрасных формах. То же понимание проходит чрез всю повесть. Автор при всяком удобном случае воспроизводит идею музыкальных произведений, следит за ее развитием, показывает в понятных и наглядных чертах смысл механической стороны музыки, ее связь с явлениями природы и внутренним миром человеческой души. В основе повести г. Т. лежит, как мы видели, глубокая идея; она проведена в живые образы, в которых ничто не противоречит законам действительности: и Григорий, и окружающие его личности действуют, мыслят и чувствуют сообразно с своим общественным положением, с степенью своего развития и с своим личным характером; все характеры, даже самые мелкие и незначительные, вполне естественны и строго выдержаны. Обратим внимание наших читательниц на личности Петра Николаевича, необразованного помещика, надутого своим барством; Настасии Николаевны, девушки умной, отчасти развитой, но неправильно понявшей назначение женщины и стремящейся к какой-то уродливой эмансипации; Катерины Дмитриевны, прелестной молодой девушки, почти ребенка беззаботного, светло смотрящего на жизнь и не подозревающего ее черных и печальных сторон; Сидорыча, доброго, простого старика, который всякому рад помочь, всякому скажет приветливое, ласковое слово; наконец, полковника, который, выслушав пьесу, блистательно продирижированную Григорием, весь высказывается в следующих словах, напоминающих известную басню Крылова: «Недурно. Вот дослужится до унтер-офицеров, так, пожалуй, и капельмейстером поставить можно будет». Укажем в заключение на некоторые эпизоды, исполненные тихой и нежной грации, которая не исключает ни строгой естественности, ни тонкого анализа. К таким эпизодам относятся воспоминания Григория о своем детстве, полном радужных грез, служивших предвестницами еще несознанных, но уже пробуждающихся сил. Особенно грациозен и свеж его рассказ о случайной встрече его с барышней, о встрече, при которой он впервые почувствовал какое-то невольное смущение, при которой он в первый раз неясно испытал на себе обаятельное влияние мягкой, женственной грации.

«Народные украинские рассказы» Марка Вовчка (псевдоним)

Рассказы г. Вовчка в начале 1857 года вышли отдельною книжкою на малороссийском наречии и потом переведены самим автором на наречие великороссийское и помещены в «Русском вестнике» за 1858 год. Рассказы эти взяты из вседневной жизни украинских поселян и отличаются простотою сюжета и необыкновенною художественностью изложения. Мы не будем разбирать каждый из его рассказов отдельно, а постараемся только передать нашим читательницам то общее впечатление, которое они оставляют по себе, постараемся познакомить их с литературными приемами автора и с художественными красотами его произведения. Рассказы относятся к различному времени: одни берут черты из современного быта, другие воспроизводят предания и поверья старины, сохранившиеся в народной памяти из времен казачества, когда еще Украиной ворочала Московщина вместе с Польшею. И те и другие представляют, впрочем, один национальный характер, мало изменившийся в течение двух веков. Те же народные типы, примененные только к обстоятельствам места и времени, встречаются и в преданиях, и в современных рассказах: и здесь, и там является старик-отец, седой казак или поселянин, любящий детей по-своему, держащий их в строгом повиновении, гордый своею волею, непоколебимый в своих убеждениях; рядом с стариком стоит старуха, нежная мать, готовая исполнить малейшее желание любимого дитятки, но не смеющая выйти из повиновения мужа; она заступается за детей, которых журит отец, но заступается робко и как бы украдкою; сочувствуя их желаниям, она плачет и горюет вместе с ними, старается их утешить, но признает сама непогрешимость мнений старика и боится подать другим членам семейства пример ослушания. Дети, особенно дочери, вполне зависят от воли отца и решительно расходятся с ним в убеждениях. Они являются у г. Вовчка беззаботными пташками, «неразумными щебетушками», живущими со дня на день, не думая о прошедшем ни о будущем; все их радует, все веселит, и только твердая воля «грозного батюшки» который «в кои-то веки пустит на улицу погулять», способна сдерживать резвые порывы живой молодости. Но беззаботность эта скоро проходит; наступает решительная минута, пробуждается первое чувство любви, и начинаются сознательная радость и по временам серьезное тихое горе; оппозиция отца делается тверже и страшнее; отец не хочет себе зятя из панских, «а чтобы сам себе паном был, чтобы никому не кланялся — вот какого!» Девушка любит панского; надежда и опасение быстро сменяются в ее груди и нарушают ее прежнее безоблачное веселье; мысли и чувства ее группируются вокруг одного предмета; в ней совершается переход от ребенка к женщине. Этот переход, это тревожное развитие чувства прекрасно представлены в рассказах г. Вовчка; часто девушка говорит от своего лица и в простых, безыскусственных словах изображает силу своего чувства и состояние глубоко взволнованной души; в ней любовь возникает внезапно, развивается быстро и вскоре делается для нее необходимым условием существования; она готова пожертвовать всем для любимого предмета, но никогда не нарушает законов семейного повиновения, никогда не решается идти против воли отца. Сила чувства и постоянство составляют главные качества девушек, которых выводит автор; оставаясь верными своему долгу в отношении к родителям, они не изменяют и чувству и, как святыню, хранят его в душе. При согласии родителей, на долю дочери выпадает тихое семейное счастие, в противном случае девушка грустит и чахнет или умирает насильственною смертью. Счастье для нее возможно только с любимым человеком; а любит она один раз и на всю жизнь. То же постоянство, та же чистота чувства характеризуют и паробков; они любят по нескольку лет, не забывают своих девчин в разлуке и свято хранят данные им обещания; из любви к девушке паробок уважает желание ее отца, покоряется его воле, работает и копит деньги, чтобы откупиться и сделаться вольным казаком. Если его возлюбленная по воле родителей выходит за немилого человека, он на всю жизнь остается холостяком и напрасно старается размыкать свое горе, забыть его в разгульной бурлацкой жизни. Таковы главные типы, которые всего чаще повторяются в украинских рассказах. Есть и другие, менее светлые и чистые; но они встречаются реже и, видимо, не пользуются сочувствием народа. В одном из рассказов мать выдает дочь насильно замуж, в другом жена господствует над мужем, в третьем свекровь преследует сноху; но видно по тону рассказчика, что этих отдельных случаев нельзя принимать за общее правило. Мы заметили, что простота сюжета составляет одно из главных достоинств украинских рассказов. Взаимная любовь двух молодых людей стоит обыкновенно на первом плане; иногда этому чувству мешают расчеты родителей, иногда нет никаких препятствий, все идет благополучно и оканчивается счастливым супружеством; немногие из рассказов имеют трагическую развязку, но и эта развязка приводится так естественно, так просто, после такой несложной интриги, что невозможно заподозрить автора в малейшей натяжке. Все действие выводится из характеров действующих лиц и из их положения, и эти характеры и положения картинно и наглядно определяются с первых слов рассказа: случайностей, подобранных происшествий нет вовсе, ежели не почесть случайностью встречу молодой девушки с пригожим чумаком на деревенском празднике или просто на улице. Автор часто ведет свой рассказ от имени кого-нибудь из действующих лиц, иногда говорит от себя, но всегда умеет придать своему изложению наивность и прелесть народной речи, которую мы встречаем в языке наших старинных сказок и преданий; местами даже проявляется без малейшей искусственности та мерная, звучная речь, которая составляет неотъемлемую принадлежность эпического языка народной поэзии. Г. Вовчок приближается к народной поэзии не только внешнею формою своих рассказов, но и всеми своими литературными приемами; он рассказывает как простой очевидец, близкий к изображаемым лицам по понятиям и образованию, разделяющий их простодушные верования и предрассудки, сочувствующий их горю и радости; мы нигде не видим личности автора, нигде не высказывает он своих мыслей и чувств, нигде не выделяется из той сферы, которую описывает. Говоря о чувствах, он их не анализирует, он не раскрывает непосредственно перед глазами читателя состояния души своих паробков и молодиц; он просто описывает, не изменяя своего ровного и спокойного тона, их поступки, движения, слова и взгляды, и весь их внутренний мир вполне отражается в этих, по-видимому, незначительных наружных действиях. Приводим для примера небольшую сцену между отцом и двумя дочерьми:

«Она сидит в садике, плетет венок из алого да из белого маку, зеленым барвинком перевивает, а солнышко всходит из-за днепровской кручи.

— Дитя мое, Катруся! — говорит старик, садясь подле нее. — Послал тебе Господь великую печаль на сердце! Подними же головку, дочка, да глянь на старого батька!

Она подняла голову и взглянула на него.

— О, дочка! какая ж ты старая стала!

— Нет, тато, я еще молоденькая! — вздохнула и опять за венок.

Как уж он ее ни утешал, как ни уговаривал, она, знай, плетет венок и ни слова.

Пошел старик, кликнул меньшую дочку:

— Тетянко, поди, моя рыбка, к сестрице; она в великом горе, утешь ее.

— А что там? где ж она?

Прибежала в садочек: „Сестрица Катруся, сердечко! чего вы тоскуете? Вот уж и летонько на дворе!“

А сама обхватила ее за шею ручонками.

— Сестричка, моя милая, щебетушечка моя неразумная! — ласкает Катря малую.

— О, да какой же венок ваш красный, сестрица! да какой же красный! Сестронька, любонька, когда ж вы его наденете?

— Вечером надену.

Повесила венок над водою, да и гуляет по саду, водячи сестричку за руку, а та щебечет…

Кличет отец обедать. Пришла и села за стол; своими белыми руками мед отцу наливала и разговаривала. Только как старик ни заходил, ничего о себе самой не сказала.

Ввечеру вошла к отцу и поцеловала у него руку. Старик обхватил ее голову: „Катря, дочка моя несчастная! помилуй тебя Матерь Божия!“ И малую сестру обняла и прижала к сердцу».

Автор ни разу не говорит о том, что чувствует Катря, и между тем страшно становится за нее: в каждом ее слове, в каждом движении видно немое горе, видна какая-то мрачная и спокойная полнота несчастия, при котором человек не плачет, не жалуется, а сосредоточивает в себе все душевные силы, при котором он не теряет сознания, не изменяет своего обращения, но медленно изнывает и гаснет. Она не отвергает ребяческих ласк Тетянки, резвой «сестрички», которая утешает ее по-своему, напоминая о лете, указывая на цветущую природу; она улыбается ей странною улыбкою человека, который потерял все, что ему было дорого, кончил все расчеты с жизнью, отрешился от всего земного и ничего не видит и не желает в будущем. Во всем поведении Катри видна, кроме жестокой горести, спокойная, но страшная решимость, которой ничто не поколеблет и не изменит. Второстепенные лица этой сцены, старый Максим Гримач и Тетяна, в высшей степени типичны и живо очерчены. В первом обычная суровость и важность сменяются отцовскою любовью, нежностью, желанием приголубить страдающую дочь; видно, что старик не умеет взяться за дело, не привык вести мягкую и чувствительную речь, да к тому же и понимает, что не помогут никакие утешения. Тетяна воплощает в себе грациозный образ веселой и беззаботной девочки; она смутно понимает горе сестры, сочувствует ей всеми силами детского, любящего сердца, но не может долго грустить и по врожденной потребности тотчас начинает щебетать и безотчетно радоваться всему окружающему. На всей этой семейной картине, несмотря на ее печальный характер, несмотря на ее трагическое значение в рассказе, разлит теплый колорит какого-то торжественного примиряющего спокойствия. Грациозная простота выражения и строгая истина изображенного чувства глубоко ложатся на душу, но не потрясают ее, не волнуют, а приводят в какое-то гармоническое настроение тихой и мягкой грусти.

«После обеда в гостях». Кохановской. (№ 16)

Повесть г-жи Кохановской заключает в себе рассказ пожилой женщины, небогатой помещицы, о своем житье-бытье, воспоминания ее о прошлом, о девическом веселье и о первых годах замужества. Личность рассказчицы, Любови Архиповны, так ярко и живо выставляется и в припоминаемых ею событиях, и в самом тоне ее рассказа, что нам будет легко передать нашим читательницам ее характеристику. Для этого мы должны сообщить им главные моменты ее истории; но это не повредит интересу сюжета, потому что достоинства повести заключаются не в сцеплении событий, а во внутреннем развитии характеров и в отдельных мелких подробностях, в которых и отражается жизнь провинциального городка и которыми очерчиваются положение и взаимные отношения главных действующих лиц. Любовь Архиповна, как видно с первых слов ее, с первых движений, — женщина живая, энергическая, одаренная здравым умом и довольно верным взглядом на вещи; ни лета, ни материальные заботы, ни бедная обстановка ее жизни не могли подавить в ней врожденной веселости, не могли засушить ее любящей, восприимчивой души, не омрачили ее взгляда на людей и на жизнь. Она с полным сочувствием и доверием обращается к молодой девушке, с которою встречается в одном доме; в разговорах с нею она сама молодеет душою, делается веселее и сообщительнее, вспоминает былое и с первого же свидания рассказывает все, что у нее было на душе, все, что она пережила и перечувствовала. С первого взгляда подобная откровенность может показаться неестественною, читатель может принять ее за пустую болтливость, за признак ветрености и неглубокого характера; но тут будет вернее предположить другую причину, более сообразную с последующим развитием личности Любови Архиповны. Бедность и беспомощное вдовство ставят ее в зависимое положение, которое часто дают ей чувствовать окружающие ее люди, необразованные или полуобразованные. Светлый природный ум бедной помещицы дает ей средства угадывать и понимать эти великие оскорбления, выраженные в оттенке голоса, в наклонении головы, в холодном взгляде; добрая, восприимчивая душа ее болезненно сжимается; в ней накопляется и накипает горе; она редко видит искреннее участие, в котором не было бы оттенка покровительственного превосходства; не естественно ли ее искреннее удовольствие, не естественна ли та непринужденная откровенность, которую вызывает в Любови Архиповне мягкое, веселое и в то же время почтительное обращение ее молодой собеседницы. Наболевшему сердцу ее становится легче; она рада отвести душу, и красноречие ее, вызванное задушевным словом молодой девушки, не находит себе пределов, пока не высказано все, что было на душе. Стоило только затронуть рой светлых воспоминаний, и все они неудержимо стремятся наружу. Рассказ следует за рассказом, одно воспоминание будит другое, и, воодушевленная звуками собственного прошедшего, Любовь Архиповна спешит освежить в памяти и как бы снова пережить и былое горе, и былые радости. Личность молодой девушки, которой помещица рассказывает свою историю, стоит, конечно, на втором плане; она принимает участие в разговоре отдельными, отрывочными словами и только вызывает откровенность Любови Архиповны. Вообще вся сцена между этими двумя женщинами служит только вступлением и обстановкою для рассказа; но, несмотря на то, она заслуживает нашего полного внимания. В этой сцене автор умел, во-первых, обрисовать личность молодой девушки так, что по ее односложным вопросам и ответам можно составить себе полное понятие о ее характере; во-вторых, он необыкновенно живо и естественно воспроизвел то впечатление, которое оказывает она на Любовь Архиповну, ту инстинктивную симпатию, которую чувствуют они друг к другу и которая постепенно растет вместе с интересом рассказа. Действительно, бывают разговоры, которые быстро сближают собеседников, бывают минуты, когда душа жадно ищет сочувствия, когда она особенно расположена высказаться, открыть другому свои заповедные мысли. Кроме этого общечеловеческого чувства, в Любови Архиповне действует другое, личное, побуждение, обусловленное ее летами и положением в обществе. Сорокалетняя женщина, не потерявшая ни свежей впечатлительности, ни задушевной теплоты юности, по естественному влечению обращается к молодой девушке; молодость составляет лучшую пору ее жизни, к ней обращаются ее мысли, в прошедшем ищет она отрадных минут, и ее живая, веселая слушательница напоминает ей то, что уже пережито, и с неподдельным любопытством и искренним участием выслушивает ее рассказ.

В тоне молодой девушки, в первых словах ее слышна какая-то насмешливость; но в насмешливости этой нет ничего желчного, оскорбительного, нет и того оттенка пренебрежения, который так болезненно действовал на Любовь Архиповну в обращении ее с другими людьми. Это веселая шутливость, естественное последствие молодости здоровой и полной сил. Она придает словам девушки грациозный отпечаток игривости, развеселяет Любовь Архиповну и содействует сближению обеих женщин; в ней светится и веселый ум, и прекрасное сердце; когда рассказ помещицы делается серьезнее и грустнее, насмешливость эта совершенно исчезает и уступает место самому напряженному вниманию и непритворному участию. Не переступая границ вежливости, эта шутливость устраняет ту натянутую изысканность, которая обыкновенно господствует в разговоре между людьми мало знакомыми и которая делается еще чувствительнее, когда эти люди расходятся в летах, в общественном положении и особенно в образовании. При таких условиях, при том живом и сообщительном характере, который мы видели в Любови Архиповне, очень естественно, что она высказалась и даже, как женщина пожилых лет, разболталась. Она замечает, что барышня местами шутит и лукаво улыбается; но это ей по сердцу: она любит шутки и сама непрочь пошутить. Это всего лучше видно из следующего разговора, который завязывается тотчас после первого знакомства:

«Приподнимаясь и оправляя несколько раскинувшееся платье, чтоб этим самым предоставить возле себя место моей неожиданной собеседнице, я не могла воздержаться от маленькой улыбки.

— Так она виновата? — спросила я.

— Она, матушка! — сказала, садясь возле меня, моя собеседница, покручивая немного головою, и начала живо пересказывать все, что я знала и чего не знала, что слышала и не дослышала из разговора в гостиной. — Свет белый на том стоит, что жены мужьями мудрят, ох, мудрят!

— Все это так, — отвечала я, едва удерживаясь от смеха, — но извините меня, имени и отчества не знаю.

— Любовь Архиповна, — подсказала помещица.

— Извините меня, Любовь Архиповна, но, кажется, не вам бы такие речи говорить и не мне бы слушать.

— Какие, матушка? — спросила помещица. — Подлинно, неслыханные речи, что жена мужа на поводочке ведет!

— Да ведь вы не водили вашего?

— А вам кто сказал, что не водила? — перенимая мою живость и почти тон голоса, передразнила меня Любовь Архиповна. — Вот то-то и есть, что водила. Коли б не водила, то и не говорила б.

На такой аргумент возражать было нечего. Я немножко примолкла.

— Вот вы и замолчали, — сказала Любовь Архиповна, заглядывая с участием мне в глаза. — А я, матушка, за целые полдня намолчалась, и больше молчать не приходится… Нет-нет, вы посмотрите на меня, — прибавила, трогая меня потихоньку рукою, разговорчивая помещица. — Как я вам показываюсь?

— В каком отношении? — сказала я, весело смеясь и протягивая руку к руке Любови Архиповны, теребившей мой кисейный рукав».

Здесь высказывается та непринужденная добродушная веселость, которая придает шуткам молодости такую грациозную прелесть и невольно располагает в пользу молодой девушки; высказывается и та безобидная шутливость, которая обыкновенно служит выражением острого, бойкого ума. Затем начинается самый рассказ. Он иногда прерывается замечаниями барышни, которая употребляет разные невинные хитрости, разные уловки, чтобы навести разговор на самый интересный для женщин предмет, чтобы узнать от Любови Архиповны роман ее жизни, ее чувства и сердечные тайны. Любовь Архиповна замечает хитрости и отшучивается; но потребность откровенности пробудилась с новою силою и не позволяет ничего утаить. К тому же романа, мечтаний, развившегося чувства в ее жизни и не было. Она начинает свою добровольную исповедь с оживленного описания своей девической жизни в бедном, но веселом украинском городке. Провинциальная жизнь в таком захолустье, куда еще не проникла новейшая образованность, где все идет на старый русский лад, где веселятся по-своему, где соблюдаются все обряды, установленные веками, представляет множество самых интересных особенностей. Читатель слышит воодушевленный голос человека, прожившего при такой обстановке лучшие годы своей жизни, свыкшегося со всеми ее мелкими подробностями, полюбившего все ее привлекательные и отталкивающие стороны. Человеку свежему, привыкшему к разумной деятельности, покажется утомительным однообразие, неподвижность, ограниченность подобной жизни, но Любовь Архиповна, как женщина мало развитая, не сознает ее недостатков, потому что воспоминание о ней нераздельно слито с лучшими, самыми свежими ее воспоминаниями; рассказ ее получает оттенок радужной мечты, в которой сглаживаются и исчезают резкие и непривлекательные черты действительности. Несмотря на розовый, отчасти фантастический свет, разлитый в ее рассказе, описание провинциальной жизни не теряет своего художественного значения; мы не имеем права искать в нем того беспристрастия, которого можно ожидать от постороннего зрителя, потому что такое беспристрастие было бы несовместно с личным характером и с положением рассказчицы; мы должны видеть в рассказе ее не самую действительность, не самый предмет, а произведенное им впечатление, составившееся под влиянием личного взгляда Любови Архиповны. Автор хотел показать, как смотрит провинциальная барышня на окружающую ее обстановку; он хотел в рассказе Любови Архиповны не столько представить полную и верную картину быта, сколько добавить новые черты к характеристике своего главного действующего лица. Девическая жизнь, веселая и беззаботная, ее беспричинные радости и мимолетные огорчения, шумные хороводы уездных красавиц, их резвые шалости описаны чрезвычайно художественно. Слушательнице Любови Архиповны делается даже завидно; она невольно сравнивает непритворную веселость старосветской барышни, выражающуюся в таких неприхотливых формах, с блестящими, но часто скучными балами, которые выпадают на ее долю. Сравнение это выражено в очень грациозной форме: