СО 1850 (ДО)

НЕДОРАЗУМѢНІЕ

ПОВѢСТЬ.

I.

— Антонъ Ивановичъ! а Антонъ Ивановичъ! куды это нониче поѣхалъ вашъ баринъ? говорила молоденькая, быстроглазая дѣвушки, выглядывая въ полуотворенную дверь квартиры Павла Александровича Валова.

— А на-что вамъ, любопытныя вы едакія Даша, отвѣчалъ занимавшійся чисткою сапога человѣкъ, наружности солидной, лѣтъ сорока пяти, роста средняго, съ лицомъ бѣлымъ, носомъ и ртомъ обыкновенными, волосами и бровями русыми, глазами сѣрыми, особенныхъ примѣть неимѣющій.

— Ахъ, какіе вы странные, ужъ и спросить-то ничего нельзя у васъ; да я его встрѣтила, когда нашихъ усаживала. Богу молиться уѣхали къ Сергію всей семейкой.

— А усачъ-то вашъ съ ними, Дарья Пантелѣвна? лукаво спросилъ человѣкъ, прищуриваясь однимъ глазомъ.

— Всѣхъ забрали, отвѣчала Даша. Дома только Ольга Андревна, да я....

— Такъ взойдитежъ, хорошенькія вы едакія! Ольга то Андревна спитъ всегда, а вы и отвѣтъ мой узнаете, и себя не простудите.... Погода-то ить ты какая! а вы въ сѣняхъ въ одномъ платьицѣ стоите, долго ли простудиться? Охъ, весна то здѣшняя — хоть бы и совсѣмъ ее не было!…

Даша едакая, Дарья Пантелѣевна тожъ, не заставляла долго просить себя, ей самой хотѣлось побывать въ сосѣдской квартирѣ; Антонъ Ивановичъ, — встрѣчавшійся съ нею безпрестанно, по той же самой причинѣ, но какой Пирамъ и Тизбе полюбили другъ друга, то-есть но причинъ близкаго сосѣдства, — то на лѣстницѣ, — то въ лавочкѣ, много говорилъ о богатомъ убранствѣ комнатъ барина. И вотъ она живо скрыпнула дверью, шорхнула платьемъ и очутясь предъ Антономъ Ивановичемъ, ударила его по рукъ и сказала тономъ оскорбленнаго самолюбія:

— Неучтивецъ вы!… передъ женскимъ поломъ сапоги продолжаете чистить....

— Да неуспѣлъ я еще и оставить-то ихъ, а ужъ вы тутъ какъ тутъ. Ишь прытки-то вы больно, Дарья Пантелѣвна....

Но эта выходка осталась неотплаченною; Дашѣ нужно было залучить благорасположеніе Антона Ивановича, мимо котораго нельзя было попасть въ заманчивыя комнаты Валова; боясь невыдержать долго, она пошла прямо къ пѣли.

— Что-жъ вы не покажете мнѣ комнатъ барина? Я вѣдь и зашла-то только посмотрѣть ихъ....

— Коли только за тѣмъ и пришли, такъ извольте довольствоваться, отвѣчалъ Антонъ Ивановичъ, съ пріятной улыбкой отворяя дверь.

— А у васъ безъ барина на ключъ не запираютъ дверей? спросила Даша, входя въ комнату.

— Нѣтъ, Павелъ Александровичъ объ этомъ не приказывалъ.

— Ахъ, какъ хорошо! вскричала Даша, очутившись въ кабинетѣ Валова.

Женское врожденное чувство изящнаго подшепнуло ей это восклицаніе, — да и не одна Дарья Пантелѣевна вскрикнула бы отъ удовольствія, увидѣвъ убранство квартиры, показывавшей въ ея хозяинѣ человѣка достаточнаго, и свидѣтельствовавшей въ пользу художническаго такта его. Каждый стулъ, каждая бездѣлушка имѣла тамъ свою идею и, казалось, не разрушая гармоніи цѣлаго, нельзя было бы разстановить этихъ вещей иначе. Пунсовые, толковые занавѣсы на двухъ окнахъ, кокетливо приподнятые бронзовыми скобками, смягчали рѣзкіе лучи свѣта и сообщали розовый, пріятный оттѣнокъ всѣмъ предметамъ. Нѣсколько затѣйливыхъ горшковъ съ цвѣтами, бросались въ глаза яркою, раннею своею зеленью. Изъ угловъ выглядывали насмѣшливый Сатиръ и задумчивый Хроносъ. Совершеннѣйшее олицетвореніе горячей мечты художника, сладострастная Венера, красовалась дивною законченностью формъ своихъ и ослѣпительной бѣлизною. Нѣсколько мягкихъ дивановъ, шкафъ съ книгами, письменный столъ съ разными бездѣлушками, нѣсколько картинъ и портретовъ, коверъ съ изящнымъ рисункомъ и каминъ — все сообщало комнатѣ характеръ спокойный и веселый, все показывало, что хозяинъ хочетъ, чтобы ему было удобно, а не старается пустить пыль въ глаза посѣтителямъ мишурнымъ великолѣпіемъ безвкусія.

Другая комната, служившая Павлу Александровичу залою, вся дышала необыкновенною легкостію. Бѣлые, глянцовитые обои стѣнъ окаймлялись узорчатымъ кружевомъ граціозныхъ стульевъ орѣховаго дерева; кисейные, прозрачные занавѣсы, на большихъ свѣтлыхъ окнахъ и портьеры; бесѣдка съ плюшемъ и превосходный флигель Дихтенталя, составляли все убранство залы.

Дарья Пантелѣевна съ непритворнымъ восхищеніемъ перебѣгала отъ одной вещи къ другой, разсматривала со всѣхъ сторонъ, закидывала Антона Ивановича вопросами; ее, привезенную изъ деревни помѣщицею Ярыгиною, сосѣдкою Валова, и въ теченіи пяти лѣтъ почти никогда невыходившую изъ господской квартиры, походившей на мебельную лавку, поразила простота и изящность обиталища, недавно переѣхавшаго сосѣда. Антонъ Ивановичъ наслаждался молча смущеніемъ и удивленіемъ дѣвушки, вѣроятно полагая, что оченно-прекрасное убранство барскихъ комнатъ придаетъ и его особѣ нѣсколько личнаго достоинства

— А скажите, очень богатъ баринъ вашъ?

— Не то, чтобы очень, а таки имѣетъ.... мы и оброку почти не беремъ, и жалованья не много получаемъ, а живемъ, благодаря Господа, какъ видите.

— Отчего-же къ барину никто не ходитъ?

— А будто не знаете.... сказалъ Антонъ и посмотрѣлъ на Дашу такъ выразительно, что она невольно вспомнила что-то очень смѣшное....

— Да, да, правда, вотъ какъ судьба-то распредѣляетъ дары свои; все даетъ, и умъ-то, и добродѣтель, и богатства… такъ вотъ, не забывайся человѣкъ!… изъянецъ какой-нибудь и прицѣпитъ....

— А будто ужъ и никто не ходитъ, продолжалъ послѣ нѣкотораго молчанія Антонъ; а ходитъ два раза въ недѣлю Аллеръ, настройщикъ изъ Нѣмцовъ, да почти каждый день ходилъ Ланитскій; вотъ теперь, такъ ужъ и онъ-то не будетъ ходить.

— Отчего-же?

Антонъ Ивановичъ нѣсколько минуть не отвѣчалъ, потому-ли что его поставилъ въ тупикъ вопросъ Даши, оттого ли что не разслышалъ вопроса или отъ чего нибудь другаго: только онъ съ минуту промолчалъ.

— Да оттого же не будетъ ходить, что кого же провожать поѣхалъ Павелъ Александровичъ, какъ не его?… домой, въ губернію уѣзжаетъ сегодня Дмитрій Платоновичъ… ужъ какъ же и уговаривалъ его вчера баринъ не ѣхать! Цѣлый часъ бился. Не уѣзжай, говоритъ, Митя, ей Богу, не уѣзжай, что ты меня оставляешь одного совершенно.... я, говоритъ, вѣдь всѣмъ чужой здѣсь, я говоритъ, вѣдь уродъ, знаете.... а у самаго слезы на глазахъ такъ и дрожатъ.... Да и что, говоритъ, тебѣ ѣхать отъ ударовъ какихъ-то! надобно, говорить, воевать, да завоевывать.... вотъ, говоритъ, посмотри на меня.... никто и знать не хочетъ, а я себѣ не унываю.... Пускай я такой, — и все кой-кому нуженъ.... Эхъ! Митя, все перемелется, мука будетъ.... Въ Петербургѣ все полегче!… А тотъ все свое: состоянье, говоритъ, разстроилъ.... Такъ бери, говоритъ баринъ, у меня деньги, живи со мной, сквитаешься, только не уѣзжай, голубчикъ ты мой.... И долго потомъ что-то по французски говорили. Поздо ушелъ Дмитрій Платоновичъ, а сегодня все-таки уѣзжаетъ. Баринъ ходилъ весь вечеръ вчера какъ убитый, и за фортупьяны не садился и въ должность сегодня не пошелъ, а этого съ нами еще никогда не бывало!…

Даша печально покачала головой.

— А впрочемъ, кажись, онъ очень добрый, сказала она.

— И, и.... какъ добръ!… ужъ я его съ пеленокъ знаю… скроменъ, тихъ, лишній разъ меня не потревожитъ, самъ и раздѣнется, и одѣнется и все самъ себѣ сдѣлаетъ, все говоритъ: пожалуста Антонушка, или Антонъ.... Утромъ встанутъ, да въ должность уходятъ; придутъ, принесу имъ обѣдъ; они покушаютъ, трубочку покурятъ, съ полчаса походятъ по комнатѣ, да и сядутъ, на фортупьянахъ играть; и играютъ ужъ-то они играютъ!… да такъ жалостно, что иной разъ душу всю готовъ бы выплакать слушая.... иногда сходятъ прогуляться, или читаютъ до ночи. Ты, говоритъ, Антонушка, спи себѣ, а я посижу. Иной разъ съ настройщикомъ сидитъ и толкуетъ съ нимъ. Ну, не ангельская ли душа? Что ему настройщикъ? Пара, что ли? А нѣтъ, вѣдь сидитъ, да и разговариваетъ и руку жметъ ему; а ваша-то барыня сколько разъ зазывала его къ себѣ? Нѣтъ, нейдетъ. — Что мнѣ, говоритъ, въ ней? О чемъ я буду съ нею разговоръ вести?… Тамъ, говоритъ, съѣдятъ меня и осмѣютъ.... А вѣдь Павелъ Александровичъ дитею красавцемъ былъ....

— Неужто красавцемъ?…

— Да, какъ же, весь въ отца, да въ матушку, а Александръ Петровичъ былъ изъ себя видный, красивый мужчина. Анна Федоровна не нарадовывалась ребенкомъ… такая была, все хотѣла, чтобы кругомъ ея пышно, да красиво было.... всѣ въ Могилкахъ ласкали, да нѣжили Папла Александровича, да случись у насъ нянюшка Татьяна Ивановна, ночью ребенка изъ колыбельки и повыронила.... ну, извѣстное дѣло, что дитя?… Трудно ли нѣжныя его косточки попортить.... онъ на спинку и упалъ.... да и заплакалъ.... проснулась, испугалась нянюшка Татьяна Ивановна, да что станешь дѣлать?… убаюкивала, убаюкивала, а тутъ какъ нарочно раньше господа домой вернулись, — матернее-то сердце вѣщунъ.... подходитъ къ колыбелькѣ, хочетъ поцаловать, да благословить Пашеньку, а Пашенька знай себѣ вопитъ, стонетъ.... Что такое? что такое? всполошились, послали въ городъ нарочнаго за лекаремь. Изныло сердце у нянюшки Татьяны Ивановны, стала она просить прощенья и все разсказала… разгнѣвалась, страшно разгнѣвалась Анна Федоровна, даже глаза кровью налились, пожаловались Александру Петровичу.... да что ужъ тутъ жалоба!… У Павла Александровича, знай себѣ, росъ да росъ горбочекъ.

— Скажите, какія ужасти!

— Это еще не все, горбочекь-то былъ бы ничего, а на восьмомъ годѣ сдѣлалась у Павла Александровича воспа.... прививать-то ее прежде прививали, да вѣрно какъ нибудь на скорую руку.... пролежалъ мѣсяца три въ постели и всю красоту какъ рукой сняло.... а въ болѣзни-то скончался Александръ Петровичъ.... по духовной-то ему отцомъ 500 душъ было оставлено.... такъ мы ужъ и въ Навеститетѣ послѣ десять лѣтъ жили.

Въ это время на лѣстницѣ послышались тяжолые шаги, и сиплый голосъ кликалъ Дашу. Старушка, произведшая этотъ шумъ, была Ольга Андреевна, домоправительница Ярыгиной, спавшая подобно баснословному Ильи Муромцу чуть ли не по двадцати пяти часовъ въ сутки.

— Ну, сказала Даша, — проснулась! и заглянувъ въ замочную скважину, она сбѣжала по лѣстницѣ въ лавочку, взяла тамъ пару яицъ и возвратилась какъ ни въ чемъ не бывало въ дѣвичью. Преданіе не сохранило встрѣчи, которою Привѣтствовала домоправительница Дашу.

Антовъ Ивановичъ, по уходѣ Дарьи Пантелѣевны постоялъ немного на одномъ мѣстѣ, почесалъ у себя въ затылкѣ, надѣлъ на руку брошенный сапогъ, вооружился щеткой, и долго задумчиво мазалъ ваксой по голенищу, не попадая на передокъ обуви Валова…

II.

Павелъ Александровичъ возвратился домой блѣдный, разстроенный.

Еще утромъ онъ все еще надѣялся, что вотъ Митя, его добрый Митя не уѣдетъ, но Митя уѣхалъ; онъ не могъ ее уѣхать. Валовъ вовсе не былъ уродомъ, хотя первое впечатлѣніе при взглядѣ на него было всегда не въ его пользу. Несмотря на свои 30-ть лѣтъ, Валовъ, жившій большею частію кабинетною, книжною, сосредоточенною въ самомъ себѣ жизнью, мало зналъ людей, онъ не былъ, какъ мы уже видѣли изъ разсказа Антона Ивановича, уродомъ отъ рожденія… У него была прекрасная, теплая душа, что не могло не сообщить чертамъ лица его нѣкоторой мягкости, сверхъ того, онъ былъ человѣкъ съ основательнымъ образованіемъ, отличный музыкантъ, но сосредоточенный въ самомъ себѣ, не любившій заискивать, что и было причиной того, что въ Университетѣ, гдѣ онъ былъ вѣжливъ и обходителенъ со всѣми, познакомился и былъ друженъ съ однимъ Ланитскимъ, и въ Петербургѣ, гдѣ онъ прожилъ уже около десяти лѣтъ, не познакомился онъ ни съ кѣмъ, кромѣ обрусѣвшаго Нѣмца-настройщика.

Въ разговорахъ съ этимъ Нѣмцомъ, въ учоныхъ занятіяхъ, въ службѣ, гдѣ, благодаря способностямъ Валова, онъ пошелъ быстро и занималъ уже довольно значительное мѣсто, и въ музыкѣ проходило все время Павла Александровича. Кромѣ того, всякій день приходилъ Ланитскій и друзья проводили долгіе часы въ задушевныхъ разговорахъ, въ воспоминаніи прежней студенческой жизни… Время шло быстро. Въ это время своей жизни, Валовъ былъ счастливъ, какъ только можетъ быть счастливъ человѣкъ на землѣ, матеріальныя потребности котораго обезпечены", онъ могъ и не служить, но служилъ, потому-что хотѣлъ быть полезнымъ.

И такъ, Валовъ былъ счастливъ; вся жизнь его освящалась сочетаніемъ труда, сознательнаго таланта и дружбы но претерпѣвъ много въ ранней молодости, онъ боялся ввѣриться своему счастію и считалъ, что судьба даетъ ему свои благодѣянія взаймы, за что рано ли поздно ли придется ему дорого расплачиваться… мнительность эта увеличивалась въ немъ день со дня и часто, среди самаго веселаго разговора, любовно всматриваясь въ блѣдное лицо Ланитскаго, онъ внутренно терзался боязнью потерять друга… Ланитскій былъ моложе Валова нѣсколькими годами. Нѣсколько разъ на радушныя предложенія Валова располагать его достаткомъ какъ своимъ, благородный молодой человѣкъ отвѣчалъ:

— Не говори мнѣ, Павелъ, о деньгахъ; пользуясь твоими, я пересталъ бы уже быть твоимъ другомъ; роль, которую я долженъ бы былъ принять на себя, слишкомъ унизила бы меня въ собственныхъ глазахъ своихъ… не говори мнѣ, Павелъ, никогда объ деньгахъ.

Между-тѣмъ, любовь къ матери, которая жила въ Харьковѣ и которой помогалъ онъ, и глубокая привязанность къ Валову удерживали его въ Петербургѣ; но однажды, послѣ какой-то непріятности, Дмитрій Платоновичъ вмигъ созналъ всю неопредѣленность и тягость своего положенія; письмо старушки матери, умолявшей пріѣхать, хотя въ отпускъ, сына-кормильца и единственнаго, оставшагося у ней отъ прежде многочисленной семьи, довершило все… Ланитскій рѣшился ѣхать служить въ родной городъ, гдѣ скорѣе бы могъ онъ найти хорошее мѣсто и быть подлѣ матери. Сборы были не велики, небольшая, скопленная имъ сумма, давала возможность ѣхать и прожить до отысканія мѣста. Мы знаемъ уже изъ несвязнаго разсказа Антона Ивановича, какъ принялъ это извѣстіе Валовъ, но къ чести его должны сознаться, что въ душѣ онъ совершенно оправдывалъ намѣреніе Ланитскаго, но удерживая его, хотѣлъ только, чтобы онъ скорѣе возвращался; чтобы онъ хотя на время отложилъ свой отъѣздъ, желая насмотрѣться на любмица души своей; но Ланитскій уже далъ себѣ слово, какъ можно скорѣе выѣхать изъ Петербурга.... Отсрочивъ же свой отъѣздъ, онъ можетъ быть рѣшился бы пожертвовать собою для Валова; и жертва эта была бы тягостна для обоихъ. — На другой день друзья въ послѣдній разъ обнялись на станціи, пожали крѣпко другъ другу руки и дилижансъ, переваливаясь съ боку на бокъ, покатясь по неровной, первой весенней дорогѣ, скрылся изъ глазъ Валова… Ударъ, хотя и ожиданный, жестоко поразилъ Павла Александровича… Мужъ по разсудку, онъ былъ дитею по чувствамъ, и въ возрастѣ положительности, въ душѣ отчасти оставался еще романтикомъ.

Антонъ Ивановичъ, увидавъ Валова, покачалъ головой… такъ онъ былъ блѣденъ… казалось съ отъѣздомъ Мити онъ потерялъ все. Ему было тяжело и скучно… въ комнатѣ казалось ему пусто.

Валовъ сѣлъ за фортепіано… оно грустно застонало подъ его пальцами, нѣсколько струнъ оборвавшись, мгновенно поднялись къ верху, и тотчасъ же опустясь, продребезжали печально, уныло....

Аллеръ, хотя это былъ его день, еще не приходилъ.... Павелъ Александровичъ высунулъ разгоряченную свою голову въ форточку, чтобы освѣжиться; на дворѣ поднималась вьюга.... довольно многолюдная улица, въ которой жилъ Валовъ, была совершенно пуста.

Чтобы сколько-нибудь развлечься отъ тяготѣвшей надъ нимъ идеи, Павелъ Александровичъ бросился на диванъ и сталь разбирать свое прошедшее, но какъ мало и тамъ утѣшительнаго… вотъ выздоровленіе отъ тяжкой болѣзни и узнаніе грустной вѣсти, что любимый отецъ уже похороненъ; вотъ оспа оставила слѣды свои на прекрасномъ лицѣ его, а тутъ этотъ горбъ… Но вотъ первая встрѣча съ Ланитскимъ… опять счастіе, и виною все онъ же, Митя, онъ помнитъ время, когда они сошлись, какъ-то робко и боязливо пожали въ первый разъ другъ-другу руку, осторожно избѣгали откровенности, хотя душа рвалась на встрѣчу… вотъ тихіе отрадные вечера южнаго лѣта… беззнойное, заходящее солнце осыпаетъ прощальными лучами своими бѣлые хутора, благоухающіе черешни, ароматическій воздухъ доноситъ до слуха ихъ щебетаніе птицъ, а они сидятъ за городскими воротами и повѣряютъ другъ другу молодыя, задушевныя рѣчи…

— Я люблю, Митя… говоритъ Валовъ, прекрасную панночку… Быть при ней, видѣть ее, дышать съ нею однимъ воздухомъ, вотъ моя жизнь, мое счастье. Слышу ли ея ласковый голосъ, сердце мое мретъ и прыгаетъ, гляжу ли на нее, мнѣ и больно и весело… поведетъ ли она своими чорными, глубокими глазками, зальется ли звонкимъ смѣхомъ, душа, кажется, рвется изъ тѣла навстрѣчу этимъ глазамъ, этому смѣху… и вижу я глаза эти всюду и живетъ этотъ смѣхъ вотъ здѣсь, въ сердцѣ моемъ… Но, Митя, Митя… она только такъ ласкова со мною, она не любитъ меня… рѣзвясь и прыгая, она все-таки и въ шутку не называла бы меня горбуномъ, если бы любила меня.... грустно Митя, мое безобразіе не позволяетъ мнѣ любить женщины....

И оправдались грустныя думы Валова, панночка вышла замужъ; оскорбленное чувство глубоко запряталось въ грудь Павла Александровича и еще милѣе, еще дороже сталь ему Митя… Прошла юношеская любовь, а въ душѣ осталось оскорбленіе, горькое убѣжденіе, что онъ точно уродъ, если любимая панночка и товарищи — все заклеймило его этимъ прозваніемъ… И тяжело было ему кончать курсъ, еще тяжелѣе ѣхать въ Петербургъ, разставаться съ Митей, которому надобно было пробыть еще въ Университетѣ, тяжело и въ Петербургѣ, одному, искать и долго не находить мѣста… Измучили его эти два года… но вотъ пріѣхалъ Митя… Валову улыбнулось счастіе: музыка и другъ, другъ и музыка составили весь сто міръ, онъ забылъ о своемъ уродствѣ, и вдругъ ударъ, уже предчувствованный сердцемъ, но тяжело отозвавшійся во всемъ организмѣ Павла Александровича…

Не выдержала душа Валова всѣхъ этихъ тягостныхъ мыслей, разразилась печаль его горячими, почти дѣтскими слезами… но они мало облегчили его… въ душѣ также пусто, тяжело… хоть бы какое-нибудь разсѣяніе....

А между тѣмъ изъ залы раздавались нестройные, дисгармоническіе звуки фортепіано, которые, терзая его музыкальное ухо, отзывались тягостно въ душѣ.

Мы забыли сказать, что во время мечтаній Валова, мимо, незамѣтивъ его, прошелъ въ залу Аллеръ, и полагая что Павелъ Александровичъ въ должности, принялся преспокойно за настройку фортепіано....

Почти въ то же время какъ Паловъ услыхалъ звуки настроиваемаго фортепіяно, Аллеръ услыхалъ его рыданія; онъ, не подозрѣвая, что это плакалъ самъ Валовъ, съ удивленіемъ заглянулъ въ дверь....

Аллеръ былъ невысокой, сухощавый старичокъ, съ рѣдкими, сѣдыми волосами, безпрестанно моргавшій и не любившій много говорить. Въ послѣднее время труженической своей жизни, онъ самъ сдѣлался очень похожимъ на разбитое, старое фортепіано, и только Валовъ могъ играть хорошо на этомъ инструментѣ, только подъ его пальцами вырывались изъ души Аллера человѣческіе звуки, потому что хотя Аллеръ и не любилъ говорить много, но не даромъ прожилъ на свѣтѣ свои пятдесятъ лѣтъ и вынесъ изъ жизни много опытности, теплоты и философіи....

— Что это, что это? съ изумленіемъ вскричалъ добрый Нѣмецъ: вы плакаитъ, милый херръ Валовъ! и заморгалъ сильнѣе обыкновеннаго своими вѣками, что означало сильное душевное безпокойство. Валовъ уже оправился отъ минутнаго увлеченія, онъ съ чувствомъ пожалъ руку Аллеру, и кротко сказалъ ему:

— Не безпокойтесь, не безпокойтесь, добрый Готлибъ Кристіановичъ.... это пройдетъ, это такъ, ребячество, припадокъ....

— Зачѣмъ пришелъ припадокъ?… Ей, Антонушка, стаканъ воды барину.... и, когда Антонъ явился, Аллеръ схватилъ съ подноса стаканъ, и самъ давалъ пить Валову, прыскалъ на него водою.

— Ну, теперь лучше, сказалъ Валовъ, котораго тронули и разсмѣшили заботы Аллера — теперь совсѣмъ хорошо....

— А вѣдь я думалъ, что вы въ должности....

— Нѣтъ, я не пошелъ, Готлибъ Кристіановичъ, я не хорошо себя чувствовалъ, да притомъ же я.... провожалъ Ланитскаго.

— Развѣ онъ умеръ?… вскричалъ такъ дико Аллеръ, что Валовъ вздрогнулъ. Охъ, ужъ эта холера, холера!… вотъ и припадокъ то вашъ гдѣ…

— Нѣтъ, онъ слава Богу живъ, но уѣхалъ домой, въ губернію, меня одного оставилъ....

— О? бѣдненькій херръ Валовъ.... а я еще васъ пожурить хотѣлъ....

— За что это Готлибъ Кристіановичъ?

— За то, что вы не изволите беречь инструмента, такого инструмента, какъ вашъ.... охъ, еслибы моя дочь такой имѣла....

— А ваша дочь играетъ?…

При этомъ вопросъ глаза Аллера заблистали огнемъ гордости, онъ выпрямился.

— Моя то Луизхенъ? Какъ же.... она еще въ пансіонъ первой музыкантшей была.... охъ! продолжалъ Нѣмецъ, глубоко вздохнувъ.... кабы я деньги имѣлъ, я бы ей теперь какого учителя нанялъ!… а то все забываетъ играть.... а въ нашемъ положеніи это очень не лишнее; завтра умру я, такъ на послѣзавтра безъ куска хлѣба не будетъ.... можно бы мѣсто учительницы достать…

— Ехъ, Готлибъ Кристіановичъ, вѣдь учительницей-то быть не легко.... а Луиза-то Готлибовна должна быть еще очень молода....

— Завтра восемнадцать лѣтъ минетъ.... О! продолжалъ весело Аллеръ, моя Луизхенъ на этотъ счетъ героиня!… я отецъ, и не слѣдовало бы мнѣ такъ дитя свое хвалить, да нельзя; это такая дѣвушка, что не будь я отецъ ей — право, на старости лѣтъ самъ бы женился на ней… она, одна она только и привязываетъ меня къ жизни.... и дѣлается мнѣ страшно, что по законамъ природы, скоро долженъ я ее лишиться.... онъ грустно опустилъ голову....

— Полноте грустить, вы совершенно здоровы и долго еще можете прожить — и при васъ еще устроите ея судьбу.... положитесь на Провидѣніе, безъ него воображеніе человѣка завлекаетъ Богъ знаетъ куда; никакого видимаго исхода, а тутъ вдругъ какой-нибудь случай....

— Случай, медленно проговорилъ Аллеръ: что то не вѣрю я въ счастливые случаи, да и вы-то, кажется… въ свою очередь скажу вамъ, полноте; мастера мы всѣ на утѣшенія, да въ жизни-то на однихъ утѣшеніяхъ далеко не уѣдешь… Однако, я съ вами заболтался, мнѣ пора домой.... завтра вѣдь у насъ праздникъ, одинъ изъ такихъ дней, когда выгоняешь все горе изъ души, чтобы хотя день прожить счастливо и покойно....

Валовъ сидѣлъ задумчиво; когда Аллеръ кончилъ и протянулъ ему руку, чтобы проститься, онъ медленно взялъ ее и сказалъ:

— Готлибъ Кристіановичъ, у меня до васъ есть просьба… исполните ли вы ее…?

— Если вы только не спросите у меня звѣзды съ неба, или чего нибудь другаго въ этомъ родъ.

— Нѣтъ; желанія мои не простираются такъ далеко… но вотъ видите, я одинъ, умираю отъ скуки.... мнѣ бы хотѣлось нѣсколько развлечься.... я хотѣлъ спросить васъ: присутствіе посторонняго человѣка, человѣка тяжолаго и угрюмаго, не помѣшаетъ ли радости вашего праздника?…

— О! нѣтъ! нѣтъ! вскричалъ Аллеръ, крѣпко сжимая руку Валова.... вы мнѣ много чести сдѣлаете, я буду очень, очень радъ.... и Луизхенъ будетъ также рада.... Я жду васъ завтра часовъ въ шесть — адрессъ мой вы имѣете.

III.

Schöne Seele

«Перенестись теперь, прошу я васъ» въ скромное жилище Готлиба Кристіановича Аллера, въ одну изъ ротъ Измайловскаго-полка, въ небольшой, жолтаго цвѣта домикъ съ зелеными ставнями, ярко красною крышею и палисадникомъ.

Въ этомъ то домикѣ жили Аллеры. Боясь быть утомительнымъ и выказаться человѣкомъ подобнымъ тому, на котораго Горацій написалъ цѣлую сатиру, начинающуюся этими словами

Forte ibam via sacra....

авторъ, не-смотря на сильное желаніе поговорить побольше съ читателями, ограничится только не многими словами въ біографіи Аллера: онъ пѣшкомъ пришелъ въ Петербургъ, сначала былъ въ ученьи у какого-то булочника въ Гороховой, потомъ бросилъ неудовлетворявшую его работу печенья хлѣбовъ и сухарей, перешелъ къ инструментальному мастеру, жадно сталъ изучать внутренній механизмъ музыкальности, самоучкой захотѣлъ сдѣлаться виртуозомъ — долго сомнѣвался въ своемъ талантѣ, наконецъ совершенно увѣрился въ своей бездарности и въ наказаніе себя, за самопроизвольное вторженіе въ храмъ искусства, поклялся не дотрогиваться до клавишъ, кромѣ какъ для настройки ихъ. Это время его жизни между девятнадцатымъ и двадцать-пятымъ годомъ было для него климатерическимъ временемъ поэзіи и страданій.... Случай свелъ его съ однимъ горячимъ натур-философомъ, полюбившимъ его и каждое воскресенье молодой Аллеръ слушалъ съ непритворнымъ одушевленіемъ трактаты учонаго о таинствахъ природы и ея истолкователей Гегеля, Фихте, Шеллинга; потомъ Аллеръ влюбился въ хорошенькую дочь одного шорника, Мину Іогановну, забылъ природу и философію, почувствовалъ тоску одиночества, разными хитростями добился знакомства съ капризнымъ шорникомъ, угожденьями подучилъ его довѣренность и.... отъ его благополучнаго брака съ Миной Ивановной родилась героиня нашего разсказа, хорошенькая, розовенькая Луизхенъ, съ большими, голубыми, задумчивыми глазками.

Случалось ли вамъ когда-нибудь, читатель, случайно, мимоходомъ, встрѣчать въ жизни дѣвушку съ дѣтскими, полуразвитыми формами, съ яснымъ, спокойнымъ лицомъ, на которомъ такъ и просвѣчиваетъ доброта и довѣріе, оттѣненное тою грустною улыбкою, которая служа признакомъ духовности, заключаетъ въ себѣ что-то роковое, пророческое, заставляющее васъ страшиться за будущую судьбу этаго ребенка, къ которому, какъ-то невольно, безотчетно влечетъ васъ, усталаго отъ прожитыхъ страданій, грустнаго опыта жизни....

Такова была Луизхенъ, добренькая, граціозная..

Бываютъ люди, которыхъ страданія посѣщаютъ ранѣе, чѣмъ они еще въ состояніи сознавать ихъ, давать себѣ ясный отчетъ, и понимая жизнь, покоряться....

Анна Ивановна умерла на третій день послѣ рожденія Луизхенъ.

Медленно развивалось дитя.... первое, что встрѣтило ее въ жизни было сиротство.

Могъ ли отецъ замѣнить ей ласки и нѣжность матери, отецъ, занятый съ перваго дня ея рожденія заботою, чтобы дитя имѣло кусокъ хлѣба въ послѣдствіи....

А въ первомъ возрастѣ, такая необходимость, такая вопіющая потребность горячихъ ласкъ, нѣжной любви матери!…

Взялась, правда, за исполненіе этихъ обязанностей одна старая дѣвушка, родственница шорника, и звала ее маленькая Луизхенъ мутерхенъ — и ласкала и цаловала ее.... но какъ далеко все это было отъ того, чему бы по настоящему слѣдовало быть.

Отецъ видалъ ее рѣдко… въ два, три часа, свободныя отъ занятій, которыя проводилъ дома, бывалъ онъ всегда такой усталый, угрюмый и задумчивый, что боялась Луизхенъ къ нему и ласкаться.... изрѣдка только бывало возметъ онъ ее на колѣни, погладитъ хорошенькую головку, посмотритъ любовно въ ея глазки, поцалуетъ ихъ, улыбнется и снова опуститъ ее на полъ....

Привычка быть одной, задумчивость и не разговорчивость Аллера, надъ которымъ сбылась русская пословица: женится-перемѣнится, долгіе часы, которыя проводила Луизхенъ одна, въ саду, въ такомъ зеленомъ, такомъ миленькомъ, сухая, высокая фигура мутерхенъ и приземистая фигурка кухарки и няни Анисьи, что только и видѣла Луиза, рано пріучили дѣвушку мыслить, мечтать, вдумываться, грустить и.... самостоятельно развиваться.

Это была хорошая сторона воспитанія, и природа развила ее лучше, нежели сдѣлала бы это мутерхенъ…

Однообразно тянулись годы — Луизѣ минуло 11 лѣтъ, — въ это время случилась въ ея жизни эпоха; пожилая мутерхенъ, никакъ немогшая простить природѣ, что она до сорока лѣтъ оставалась дѣвственницей, встрѣтила какъ-то случайно пожилаго Нѣмца, искавшаго себѣ liebe Frau — употребила отчаянныя усилія очаровать его и слѣдствіемъ ея тактики въ одно утро, когда Готлибъ Кристіановичъ собирался идти на работу, былъ между ней и имъ слѣдующій разговоръ, происходившій на нѣмецкомъ языкѣ:

— Куда вы торопитесь, мнѣ нужно съ вами поговорить и посовѣтываться.... послѣднее было совершенно лишнее, потому-что если, бы Аллеръ вздумалъ ей отсовѣтывать, то это только бы раздражило мутерхенъ, и она все-таки осталась бы при своемъ мнѣніи....

— Что такое, говорите вы, Каролина Денисовна? Не случилось ли чего-нибудь съ Луизхенъ....

— Съ ней ничего.... на этотъ разъ я попрошу у васъ вниманія собственно для меня.... Вотъ ужъ одиннадцать лѣтъ живу я у васъ въ домѣ, и знаю, что это васъ тяготитъ....

— Съ чего вы взяли это, Каролина Денисовна? Ужъ не хотите ли вы насъ оставить....

— Вы отгадали.... но только я не хочу, а должна васъ оставить…

— Почему же это, Каролина Денисовна? Мы всѣ такъ любимъ васъ, Луизхенъ такъ къ вамъ привыкла....

— Въ ея лѣта и при томъ направленіи, которое я постаралась ей сообщить — трудно привыкаютъ, но легко отвыкаютъ.... Мнѣ это гораздо трудное.... но вы поймете, что долгъ чести, есть такая необходимость....

И строгая дѣва приложила платокъ къ сухимъ глазамъ своимъ.

— Луизхенъ ужъ не дитя, она можетъ обойтиться и безъ меня.... теперь надобно ей учителя.... и пріучаться самой быть хозяйкой.... я довольно ѣла вашего хлѣба и теперь....

— Что вы, Каролина Денисовна, неужели вы полагаете, что то добро, которое вы своей компаніей дѣлаете моей дочери....

— Я возграждена за него, и теперь употребите деньги, выходящіе на меня, для того, чтобы нанять ей учителя.... а я… нашла случай устроить свою судьбу… я выхожу замужъ…

Аллеръ посмотрѣлъ на нее съ усмѣшкою; на лицѣ его ясно было видно, что намѣреніе сорокалѣтней дѣвы поставило его въ недоумѣніе, не слишкомъ лестное для мутерхенъ… но какъ бы не было, разговоръ кончился къ крайнему удовольствію дѣвы, рѣшено было отправить Луизхенъ въ пансіонъ.... и мутерхенъ на слѣдующій же недѣлѣ вручила подревнему, германскому обыкновенію копье, мечъ и щитъ избраннику своего сердца....

Трудно было платить Аллеру за Луизхенъ, ему какъ-то все неудавалось, но онъ хотѣлъ видѣть дочь счастливою и отдалъ ее въ порядочный пансіонъ....

Новыя впечатлѣнія, множество подругъ, маленькая дѣятельность, ученье — все это развлекало и нравилось Луизхенъ — движеніямъ ея сообщилась нѣкоторая живость, дикость ея прошла, она стала веселѣе, на губкахъ снова проявилась улыбка, а скромность, доброта, мягкость характера и успѣхи — сообщали ей такое обаяніе, что подруги даже и старшія ея лѣтами почувствовали надъ собою ея авторитетъ....

Содержательница пансіона или, какъ ее величали, мадамъ (хотя она была и Русская), не могла нахвалиться своей молоденькой ученицей, подруги сначала смѣялись надъ выговоромъ и русскимъ языкомъ ея, но скоро, какъ мы уже сказали, полюбили ее и говорили между собою, что никогда еще не бывало на свѣтѣ, да и по могло быть такой хорошенькой Нѣмочки....

Съ отцомъ видалась Луизхенъ (она была на полномъ пансіонъ) три раза въ недѣлю, когда онъ приходилъ въ пансіонъ настраивать фортепіана, усердно разстроиваемые ученицами — и по воскресеньямъ, въ которыя она приходила домой, и проводила весь день въ своемъ садикъ, съ отцомъ и мутерхенъ, которая считала долгомъ чести являться съ не поворотливымъ мужемъ — тоже каждое воскресенье.

Такъ прожили около пяти лѣтъ порознь три лица, жившіе сначала вмѣстѣ. Аллеръ, настраивая попрежнему фортепіана, и становясь все грустнѣе и грустнѣе, мутерхенъ, наслаждаясь супружескимъ счастіемъ, Луизхенъ, ростя и развиваясь....

Въ ея пансіонской жизни всего болѣе полюбилъ ее и имѣлъ на нее вліяніе учитель словесности и исторіи.... Это былъ чахоточный человѣкъ, изъ семинаристовъ, сынъ дьячка, выкормленный подъ открытымъ небомъ, вспоенный слезами матери, прошколенный нуждой невѣроятною… чего, чего не дѣлалъ онъ, чтобы образовать себя, сдѣлаться порядочнымъ человѣкомъ, приносить возможную пользу, въ томъ небольшомъ кругу, гдѣ заставила обращаться его судьба… Въ пансіонѣ, куда съ трудомъ попалъ онъ, онъ едва держался, потому-что мадамъ, съ претензіями на свѣтскость, не нравились его манеры, произношеніе и одежда, просиживалъ за 400 рублей ассигнаціями чуть не цѣлыя дни… теплая физіономія дѣвушки пришлась ему по душѣ — разузнавши ея незавидное положеніе въ обществъ, почуявши сердцемъ все угрожавшее ей возможное горе… онъ сталъ обращать на нее особенное вниманіе, говорилъ съ нею по цѣлымъ часамъ, пріучилъ мыслить по человѣчески, старался выработать ея характеръ, приспособить его къ выношенію трудностей жизни, къ примиренію съ ней.... и вмѣстѣ съ тѣмъ образовывалъ ея умъ чтеніемъ лучшихъ русскихъ и нѣмецкихъ писателей, что доставалось ему самому чуть ли не кровавымъ потомъ… Бѣдняку казалось, что онъ разгадалъ назначеніе своей жизни, сдѣлать изъ прекраснаго ребенка женщину… и довольный собою, чахъ все болѣе и болѣе, безъ ропота, безъ жалобъ… Грустно было видѣть, какъ бывало, объясняя своей ученицъ, или какъ онъ называлъ ее, Schöne Seele, какую-нибудь поэтическую страницу патріарха нѣмецкихъ поэтовъ — Гёте, начиналъ онъ кашлять и старался подавить свой кашель… потому-что видѣлъ какъ въ ту же минуту обращалась къ нему Луизхенъ съ заботливостью, кашлялъ, давился и краснѣя, говорилъ дѣвушкѣ, что это такъ только… ничего, пройдетъ… простудился немного, а въ душѣ просилъ Провидѣіне продолжить жизнь, готовую его оставить, пока не окончитъ онъ дѣла, взятаго имъ на себя… пока Луизхенъ не пріучится переносить утраты....

И онъ умеръ, умеръ ранѣе, чѣмъ желалъ.... покрываю завѣсой грустную картину ею смерти, потому-что много тѣснится въ груди моей мыслей…

Черезъ годъ Луизхенъ вышла изъ пансіона, куда вступила дѣвочкой — уже хозяйкой и женщиной.... Аллеръ нанялъ еще за недѣлю квартиру, гдѣ мы застали его въ началѣ этой главы, съ лихорадочнымъ трепетомъ убиралъ комнату своей Луизхенъ, всѣмъ, что было у него лучшаго — самъ устанавливалъ все — а пришла Луизхенъ, расположилась по своему, и комната взглянула моложе — и чище сталъ воздухъ въ ней, и свѣтлѣе глядѣли окна.... Много ласкала и цаловала она отца-старика, весело стало въ бѣдной семьѣ настройщика, и даже мутерхенъ, въ послѣднее время какъ-то не ладившая своимъ мужемъ, и для торжественности случая пришедшая погостить къ Аллерамъ — казалось, стала добрѣе и легче....

А какъ радовалась дѣвушка, найдя у себя въ комнатъ фортепіано, купленное отцемъ цѣною лишеній, и нѣсколько книгъ любимыхъ ея авторовъ, какъ благодарила его — это я уже не берусь пересказывать, потому что всякой чувствуетъ по своему....

Зажили Аллеры мирно.... только не долго радовалась Луизхенъ.... недостатокъ общества дѣлалъ жизнь ея грустною.... стало ей тѣсно въ томъ кругу, гдѣ принуждена была она жить — ходили къ Аллеру все такіе сухіе, холодные люди — а ей наступала пора любви, и любви такъ много было въ этомъ молодомъ сердцѣ....

И стала повѣрять дѣвушка бумагѣ безотрадныя свои чувства — и слѣды многихъ слезъ носила эта бумага....

Къ Аллерамъ ходилъ одинъ молодой человѣкъ, аптекарскій помощникъ Краузе, привычка къ нему дѣлала нѣсколько сноснымъ положеніе дѣвушки; — она смотрѣла на него какъ на брата, можетъ-быть потому, что другихъ чувствъ къ себѣ не могъ поселить Краузе; это былъ такой, по видимому, сухой человѣкъ, который самыя чувства любви и расположенія не иначе отдавилъ людямъ, какъ по драхмамъ, гранамъ и скрупуламъ, въ самомъ дѣлѣ однакожъ было иначе: онъ любилъ въ душѣ Луизхенъ со всею теплотою молодаго, чувства съ постоянствомъ мужа, — но чувство глубоко запрятано было у него въ груди. Луизхенъ почти и не догадывалась объ немъ.