С 1847 (ДО)

СВЯТОЧНЫЕ РАЗСКАЗЫ ДИККЕНСА.

А Christmas carol in prose. — The Chimes. — The cricket on the hearth. — The battle of life.

Статья I.

Святочные разсказы составляютъ совершенно особый отдѣлъ сочиненій Ч. Диккенса. У нихъ есть свой колоритъ, своя цѣль, даже свое время появленія въ свѣтъ: каждый годъ къ святкамъ Диккенсъ издаетъ повѣстъ, которая состоитъ въ связи съ этимъ временемъ года. До сихъ поръ такихъ разсказовъ появилось четыре; послѣдній изъ нихъ: «Битва жизни», полученъ здѣсь въ первыхъ числахъ февраля, и Современникъ поспѣшилъ сообщить своимъ читателямъ это новое произведеніе одного изъ замѣчательнѣйшихъ европейскихъ романистовъ.

Теперь, когда появленіе новаго святочнаго романа возбудило новый интересъ, мы думаемъ, что не вовсе не кстати обратить вниманіе на весь кружокъ святочныхъ разсказовъ Диккенса.

Въ предлежащемъ разборѣ мы постараемся обратить вниманіе на два главные предмета: на мысли и вопросы, которые несколько пробуждаютъ въ читателѣ многія мѣста разсказовъ, и на художественное значеніе самихъ произведеній. Такимъ образомъ, мы отдадимъ себѣ отчетъ въ успѣхѣ, съ какимъ Диккенсъ достигъ въ этихъ произведеніяхъ двойной, предположенной имъ цѣли.

Святки въ Англіи важнѣйшій годовой праздникъ, эпоха примиренія и сближенія людей. На долго ли они мирятся и сближаются, это другой вопросъ; но Диккенсъ вздумалъ не пропускать благопріятныхъ минутъ и постараться святочнымя разсказами указывать на такія отношенія вседневной жизни, о которыхъ думаютъ очень рѣдко, именно потому, что они вседневны, и наводитъ читателя на мысли и вопросы, которые не могутъ не довести до гуманнаго результата. Этой цѣли Диккенсъ старается достигнуть, не отказываясь отъ правъ художника, — стремленіе, которое въ разныхъ размѣрахъ проявляется въ новѣйшей бельлетристикѣ. Мы уже имѣли случай указать на подобное стремленіе въ нѣкоторыхъ романахъ Ж. Санда и замѣтить, что именно эти произведенія ея неудачны. Имъ вредитъ система, которой нѣтъ у Диккенса. Диккенсъ хочетъ только забросить въ почву сѣмена, а произрастеніе и жатву ихъ предоставляетъ судьбѣ. Въ какой степени вѣренъ расчетъ его и удачно выподвеніе, это мы увидимъ, близко заглянувши въ самыя повѣсти.

И во-первыхъ, Диккенсъ избралъ эпохою появленія своихъ повѣстей новый годъ, находя, что въ это время почва человѣческаго духа болѣе воспріимчива для тѣхъ идей, которыя желаетъ онъ возрастить. Не заблужденіе ли это? Что такое новый годъ? Событіе метафизическое, чисто условное, которое точно также могло быть (и было) и вчера, и можетъ быть (и будетъ) завтра. «Вздоръ!» какъ говаривалъ почтенный Скруджъ. И если разсудить основательно, такъ въ самомъ дѣлѣ вздоръ. Но Диккенсъ имѣлъ въ виду не тѣхъ, которые вслѣдствіе разсужденія дошли до этого убѣжденія. Чѣловѣкъ чувствующій безъ предубѣжденій, то-есть, начинающій изысканіе съ полнаго отрицанія всего, что не очевидная истина, и не отступающій ни передъ какимъ выводомъ, какъ бы рѣзко ни противорѣчилъ онъ его привычкамъ и всему общепринятому, такой человѣкъ уже самъ стоитъ на пути къ тѣмъ истинамъ, которыя, какъ должно полагать, живы и въ душѣ автора, хотя, можетъ быть, и одѣты въ слишкомъ національное платье. Впрочемъ, это послѣднее — не больше, какъ предположеніе; авторъ романистъ и не обязанъ разрушать предразсудокъ, чтобы замѣнить его истиной. Напротивъ того, онъ обращается къ самому предразсудку, лишь-бы возбудить дѣятельность мозга; онъ знаетъ, что если ему только удастся заинтересовать вопросомъ, то логическій процессъ самъ собою доведетъ чуствующаго до разрушенія ложнаго и признанія истиннаго. Эти повѣсти для тѣхъ девяносто девяти сотыхъ публики, на которыхъ произвольно принятое значеніе разныхъ предметовъ, въ томъ числѣ и условная эпоха новаго года, имѣетъ неизбѣжное вліяніе, — и имѣетъ его не безъ разумнаго основанія, такъ что отъ общаго впечатленія не освобождаются и тѣ, которые съ полнымъ, яснымъ сознаніемъ могутъ сказать: большая въ самомъ дѣлѣ важность, что мы еще разъ отмѣряли въ пустомъ пространствѣ нѣсколько десятковъ милліоновъ миль!

Да! а между тѣмъ, и вы, пылкій мечтатель, о вы, безпощадно трезвый въ понятіяхъ человѣкъ, вы, юноша — владѣтель великой будущности, и вы, старикъ, пропустившій жизнь сквозь пальцы, вы, г. Скруджъ, который говорите: «вздоръ!» и я, отвѣчающій вамъ: «да, если разсудить основательно», — не всѣ ли мы встречаемъ новый годъ не такъ, какъ 31-е декабря или 2-е января.

Отчего же это? Должна быть какая нибудь этому причина; явленіе, повторяющееся съ такою точностью, не можетъ же быть случайно и должно имѣть разумную необходимость, должно имѣть корень въ натурѣ человѣка.

Человѣку на извѣстной ступени развитія общества врождено стремленіе хоть изрѣдка заглядывать въ жизнь поглубже, отрываться отъ частвости настоящаго дня, обнимать связь событій прошедшаго и подумать о послѣдствіяхъ въ будущемъ. Но въ томъ же человѣкѣ живетъ и звѣрь, чуждый идеѣ общества, врагъ всего, что проистекаетъ изъ нея высокаго, жертвоприносящаго; нерѣдко онъ даже преобладаетъ, прикрытый овечьею шкурою благонамѣренности; но свѣтлыхъ минутъ не лишенъ никто. Онѣ открываютъ человѣку раздвоеніе его и другихъ, и, не надѣясь на побѣду ни въ себѣ, ни въ другихъ, онъ ищетъ внѣшней точки опоры для своей человѣчности, страдательно подчиняясь ей вмѣстѣ съ другими. Этотъ фактъ подтверждаетъ намъ всякое общество. Общество создаетъ законы, конечно, условные, исключительные, годные только для него, а не для другого общества, но оно создаетъ ихъ именно потому, что признаетъ ихъ истину и необходимость для себя. Къ чему же, при этомъ сознаніи, писанный законъ? къ чему блюстители его, къ чему казнь и за что награда?

Все это потому, что вмѣстѣ съ сознаніемъ истины рождается сознаніе безсилія осуществлять ее всегда и добровольно. Мы еще дѣти въ этомъ отношеніи и намъ нужна ланкастерская метода взаимнаго надзора. Словомъ, не надеясь на себя, мы ищемъ точки опоры для своей человѣчности внѣ себя, — и создаемъ законъ.

Условныя эпохи, которыми мы мѣряемъ жизнь, такія же точки опоры. Онѣ проистекаютъ изъ тѣхъ же условій человѣческой натуры, и что же удивительнаго, что въ эти дни человѣкъ несколько безсознательно чувствуетъ себя хоть на волосъ болѣе человѣкомъ!

Исключенія нe опровергаютъ правила. И если дать этому положенію болѣе общій оборотъ, что человѣкъ чувствуетъ себя въ эти дни вообще не такимъ, какъ въ прочіе, то исключеній найдется очень мало.

Вотъ, можетъ быть основанія, въ которыхъ Диккенсъ нашелъ психологическую возможность перерожденія Скруджа, героя его перваго святочнаго разсказа: Christmas Carol in prose (Святочная пѣсня въ прозѣ).

Обратимся къ самой повѣсти, и, во-первыхъ, позвольте познакомить васъ съ ея героемъ.

Скруджъ былъ то, что называется кулакъ. Старый грѣшникъ умѣлъ стянуть, отжилить, прибрать къ рукамъ, — скряга и пройдоха. Крѣпокъ и остеръ, какъ кремень, изъ котораго никакое огниво никогда не выбивало ни одной велякодушной искры. Скрытенъ, уединенъ въ самого себя, какъ устрица. Внутренній холодъ заморозилъ старыя черты лица его, заострилъ и безъ того острый носъ, сморщилъ щоки, одеревѣнилъ походку, выказывался въ красныхъ глазихъ, въ синихъ губахъ и въ сипломъ голосѣ. Морозъ бѣлѣлъ у него на головѣ, на ресницахъ, на щетинистомъ подбородкѣ. Онъ всюду носилъ съ собою свою низкую температуру: онъ замораживалъ свою контору въ лѣтніе жары, и въ въ святки не становилось въ ней теплѣе ни на градусъ.

Наружный жаръ и холодъ оказывали мало вліянія на Скруджа. Никакое тепло не могло согрѣть его, никакой морозъ проморозить. Никакой вѣтеръ не былъ суровѣе его, никакой снѣгъ не шелъ упорнѣе его къ своей цѣли, никакой проливной дождь не былъ неумолимѣе. Дурная погода не знала, какъ за него взяться. Жесточавшій дождь, снѣгъ, градъ могли похвалиться передъ нимъ только въ одномъ отношеніи: они сыпали иногда очень щедро, чего Скруджъ никогда не дѣлалъ.

На улицѣ никто не останавливалъ его ласковымъ привѣтствіемъ: «Какъ поживаете, любезный Скруджъ? Что не зайдете ко мнѣ?» Нищіе не просили у него милостыни, дѣти не спрашивали у него, который часъ, никто и никогда не просилъ его указать дорогу къ какому нибудь мѣсту. Его узнавала даже собака слѣпого; завидѣвши его вдали, она тянула своего хозяина куда нибудь въ ворота и въ дворъ и махала хвостомъ, какъ будто желая сказать: «Лучше быть вовсе безъ глазъ, хозяинъ, нежели смотрѣть такъ неласково.»

А большая бѣда! Скруджу того и хотѣлось. Проложить себѣ дорожку сквозь толпу и давку жизни, отталкивая всякую человѣческую симпатію, — въ этомъ-то и находилъ онъ наслажденіе.

Вотъ милая личность героя повѣсти. Кажется, лицо вовсе не праздничное, человѣкъ, который понималъ, что праздникъ — вздоръ, и основательно разсуждалъ, что если онъ платитъ бѣдному конторщику своему столько, чтобы онъ только что не умеръ съ женою и дѣтьми съ голоду, такъ конторщикъ обязанъ мерзнуть въ конторѣ именно столько, чтобы только не вовсе замерзнуть, и работать только что не до совершеннаго истощенія силъ. И Скруджъ былъ человѣкъ, который въ одномъ отношеніи могъ пристыдить многихъ, смотрѣвшихъ на него съ презрѣніемъ, какъ на натуру грязную: онъ былъ вѣренъ самому себѣ. Что онъ думалъ, то и дѣлалъ. Бѣднякъ Кратчитъ дѣйствительно принужденъ былъ съутра до ночи не выпускать изъ руки пера и грѣться у свѣчи!

Но Кратчитъ не былъ одаренъ пылкимъ воображеніемъ, — и свѣча его не грѣла. Хозяинъ тоже былъ человѣкъ основательнымъ, разсудительнымъ, не увлекался вздорами, и эпоха святокъ и новаго года не грѣла его. Кажется, нельзя и придумать человѣка неспособнѣе Скруджа симпатизировать со «вздоромъ» (какъ называлъ онъ эту эпоху), волнующимъ цѣлый народъ. А между тѣмъ, и онъ не избавился отъ атмосфернаго вліянія народнаго вѣрованія. Отдѣлавшись отъ племянника, пришедшаго съ глупымъ поздравленіемъ, выпроводивши пришедшихъ съ безстыднымъ предложеніемъ пожертвовать что нибудь въ пользу бѣдныхъ, и доказавши Кратчиту, что онъ его грабигь, — Скруджъ идетъ спать съ наркотическимъ сознаніемъ, что онъ совершенно правъ.

Это прилагательное: «наркотическій», можетъ показаться страннымъ, но оно вѣрно. Право — не высшая ступевь человѣчности; за нимъ есть еще любовь и самоотверженіе. Это сознаютъ мноrie, смутно предчувствуютъ, можетъ быть, всѣ безъ исключенія, но сдѣлать шагъ впередъ, стать ступенью выше, на это готовъ не всякій. Когда не хватаетъ сердца, мозгъ всегда силится пополнить этотъ недостатокъ и ясно доказываетъ, что вы имѣете полное право не имѣть сердца; неугомонный кусокъ мяса еще нѣсколько времени бьется и противорѣчитъ, но мозгъ продолжаетъ задавать ему наркотическіе дозы софизмовъ о правѣ, и, наконецъ, онъ засыпаетъ. Внутри человѣка дѣлается тихо, спокойно, комфортабельно, — борьба кончена, пора отдохнуть, — прощайте, господа, вы можете бороться, голодать, умирать, — я никому не хочу мѣшать, я не хочу нарушать вашихъ правъ, я благоговѣю передъ справедливостью, я иду спать.

И Скруджъ пошедъ спать. Въ самомъ дѣлѣ, если разсудить основательно, онъ былъ правъ. Какое право имѣлъ именинникъ притти докучать ему всякими вздорами: будто бы святки эпоха примиренія, любви и счастья, будто изо всего длиннаго календаря года это единственное время, когда люди дружво раскрываютъ свои сердца и рѣшаются взглянуть внизъ, набезвѣстныхъ бѣдняковъ, какъ будто эти бѣдняки и точно спутники ихъ на пути къ могилѣ, а особая порода, которой указана совсѣмъ другая дорога. Не правъ ли былъ почтенный Скруджъ, замѣчая ему, что "свѣтъ, должно-быть, съума спятилъ. Святки! Большая, въ самомъ дѣлѣ, радость! Что такое для васъ святки? срокъ платежа долговъ, — а тутъ, смотри, въ карманѣ ни гроша; пора, когда вы вспоминаете, что постарѣли годомъ, а не побогатѣли ни часомъ; время свести счеты, а тамъ, смотри, за двѣнадцать мѣсяцовъ сряду въ итогѣ все нуль да нуль.

Какое право имѣли какіе-то два филантропа притти ни съ того, ни съ сего къ незнакомому дому и нахально просить у хозяина денегъ въ пользу нищихъ? Не потому ли, что онъ богатъ, а они бѣдны, что онъ сытъ, а они голодны? Прекрасная причина! Да развѣ онъ не имѣетъ права быть богатымъ, и развѣ оспариваетъ у нищихъ право быть нищими? Нѣтъ, Скруджъ разсуждаетъ основательно; онъ благоговѣетъ передъ справедливостью и очень умно и благородно отвѣчаетъ, что на это есть тюрьмы и рабочіе дома, а если кто предпочитаетъ лучше умереть, нежели переселиться въ такое благотворительное заведеніе, такъ тѣмъ лучше: народонаселеніе уменьшится.

Наконецъ, какое право имѣлъ Кратчить, этотъ дуракъ, который получаетъ 15 шиллинговъ въ недѣлю, и собирается еще праздновать Рождество, когда нечѣмъ почти прокормить жену и дѣтей, — какое право имѣлъ онъ отпроситься у хозяина на завтрашній день? Это также глупо, хоть и не столько наивно, — какъ сказать кому нибудь: позвольте васъ обокрасть. Скруджъ доказалъ ему это ясно и неопровержимо: «Если бы я не доплатилъ вамъ полкроны, вѣдь какой бы вы подняли крикъ, что это несправедливо! А сами такъ вотъ не подумаете, справедливо ли, чтобы я вамъ заплатилъ за день отдыха.»

Скруджъ правъ; возражать нечего. Бѣднякъ могъ только замѣтить, что это случается только разъ въ годъ.

«Прекрасное извиненіе, удивительный предлогъ обворовывать хозяина каждое двадцать пятое декабря!»

Нельзя не уважить справедливости Скруджа; но кто безъ недостатковъ и Скруджъ пошатнулся и нарушилъ справедливость на два шиллинга и отпустилъ конторщика. Не это ли помѣшало ему провести покойную ночь?

А ночь была тревожная. Какія-бы ни были тутъ психическія причины (а поле вѣроятныхъ предположеній, въ этомъ случаѣ, очень все дико), вѣрно то, что внутри Скруджа происходила такая страшная буря и борьба враждебныхъ стихій, что взволнованные нервы переносили внутреннюю жизнь мозга во внѣшній міръ, и Скруджъ, пережившій въ продолженіи ночи цѣлую жизнь съ существами фантастическими, проснулся примиренный съ дѣйствительностью.

Еще возвращаясь домой по темной лѣстницѣ (Скруджъ находилъ, что это самое лучшее освѣщеніе, темнота не стоила ни гроша), онъ удивился, что ему померещилась въ воздухѣ голова Марлея, его умершаго товарища. Онъ подумалъ: «вздоръ!» и пошелъ дальше. Въ комнатѣ, когда онъ собирался уже спать, раздался громъ цѣпей и шумъ приближающихся шаговъ. Скруджъ опять подумалъ: «вздоръ», но поблѣднѣлъ. Наконецъ, передъ нимъ явился Марлей; Скруджъ и тутъ еще не повѣрилъ, — онъ началъ доказывать мертвецу, что все это вздоръ, что онъ ему не вѣритъ, что нельзя довѣрять глазамъ, что это явленіе, можетъ быть, ничего иное, какъ несварившійся кусокъ говядины, слишкомъ большая доза горчицы, кусокъ ѣдкаго сыра или тяжелый картофель въ желудкѣ.

Вѣрнѣе было бы отыскивать причину явленія въ сердцѣ, шевельнувшемся послѣ многихъ лѣтъ неподвижнаго сна. Въ немъ тоже была непереваренная пища: проклятіе въ отвѣтъ на поздравленіе племянника, желаніе благоденствія рабочимъ домамъ и тюрьмамъ, радость, что народонаселеніе уменьшится, обвиненіе Кратчита въ воровствѣ.

Но Скруджъ не признавалъ дѣйствія сердца на мозгъ. Мозгъ, желудокъ, кошелекъ, карманы, руки, — всѣ части Скруджа имѣли право гражданства въ его организмѣ; только сердце было безгласнымъ рабомъ.

Скруджъ говорилъ духу Марлея: вздоръ! я тебѣ не вѣрю! и т. п., но его доводы походили на пѣсню, которую затягиваетъ человѣкъ, проходя ночью пустынное мѣсто, — эта пѣсня льется не изъ бодрой души: нѣтъ! пѣвецъ старается только разогнать страшное безмолвіе окрестности и звуками пробудить въ себѣ бодрость. Стоитъ только мелькнуть вдали какому нибудь неопредѣленному образу, и голосъ задрожитъ и замретъ. Такъ было и со Скруджемъ; Марлею стоило только сгять повязку съ подбородка; нижняя челюсть упала ему на грудь, — и Скруджъ въ ужасѣ палъ на колѣни и закрылъ лицо руками.

Марлей явился сказать Скруджу нѣсколько горькихъ для него истинъ. Онъ описалъ ему свое мучительное состояніе, сказалъ, что и его ждетъ тоже, если и онъ, подобно ему, заглушитъ въ себѣ до конца человѣческое стремленіе трудиться для общества. На замѣчаніе Скруджа, что онъ былъ, однако-же, дѣловой человѣкъ, духъ отвѣчалъ: «Да, я былъ дѣловой человѣкъ! но дѣла мои должны были быть дѣломъ человѣчества. Общее благо — вотъ что должно было быть моею заботою: любовь, милосердіе, прощеніе, братство, — вотъ наше дѣло! А торговыя дѣла, мои или твои, — о! это капля въ океанѣ истиннаго дѣла человѣка!»

Въ этихъ словахъ высказано все; но не для всякаго понятна великая истина, высказанная вполнѣ, но въ немногихъ словахъ. До этой синтезы доходятъ только долгимъ путемъ анализа, опытомъ жизни, прожитой при участіи разума и сердца. Скруджъ былъ старъ, но онъ не вынесь изъ жизни никакихъ подобныхъ результатовь; внутри его было холодно, за отсутствіемъ теплой идеи братства; слова Марлея остались бы для него не совсемъ ясны, мозгъ не переварлдъ бы ихъ и они не пробудили бы новой жизни въ его сердцѣ, если бы не посѣтили его другія видѣнія, которыя за шагъ отъ гроба развернули передь нимъ всю картину его жизни, дали ему возможность прожить ее еще разъ и сближеніемъ эпохъ облегчили для него этотъ тяжелый анализъ, богатый выводами.

Марлей исчезъ, возвѣстивши ему о явленіи трехъ другихъ духовъ.

Пробило часъ. Комната вдругъ освѣтилась, занавѣсъ надъ кроватью Скруджа раздвинулся, передъ нимъ стоялъ духъ прошедшихъ святокх.

Эготъ духъ ведетъ его въ прошедшее. Скруджь видитъ свою родину, видитъ шкоду, и въ ней себя бѣднымъ ребенкомъ, забытымъ и одинокимъ въ учебной комнатѣ, когда всѣ товарищи его разошлись по домамъ весело встрѣтить Рождество. На глазахъ старика показывается слеза, въ немъ пробуждается человѣкъ, вробуждается сочувствіе, конечно сочувствіе къ самому себѣ,но ребенка и старика раздѣляетъ такой длинный промежутокъ времени, что они уже разныя существа. Духъ нашелъ истинный путь для пробужденія въ Скруджѣ человѣческой симпатіи: онъ заставляетъ его переживать давно прошедшее, т. е. углубляться въ себя, взглянуть, каковъ онъ былъ и каковъ онъ есть, а вмѣстѣ съ тѣмъ и сознать, что между нимъ и людьми такая же связь, какъ между Скруджемъ старикомъ и Скруджемъ ребенкомъ и юношей. Кто дожилъ до сѣдыхъ волосъ, отъ лѣтъ ли, или отъ опыта, все равно, — жизнь измѣряется не одними годами, — кто богатъ воспоминаніями прошедшаго, тому многое покажется въ немъ суѣтно, но многое и велико, обо многомъ пожалѣетъ онъ, что оно не можетъ повториться, объ другомъ, зачѣмъ оно случилось хоть разъ, — во многомъ обвинитъ себя, во многомъ молодость, и кое въ чемъ тѣхъ, кто имѣлъ на него какого бы то ни было рода вліяніе. Такого рода опытность должна бы крѣпче связывать съ жизнью и обществомъ; старикъ легче можетъ сочувствовать юношѣ, нежели юноша старику. А часто ли это встрѣчается? Часто ли старикъ вспоминаетъ свои года молодости, когда дѣло идетъ о юношѣ?

Вотъ на какую мысль хотѣлъ навести и навелъ Скруджа духъ, показывая ему его прошедшее. Старикъ дѣлался на минуту ребенкомъ и юношей, онъ понималъ ихъ, потому-что они были никто иные, какъ онъ самъ, и въ тоже время онъ началъ сочувствовать всякому, кто зовется человѣкомъ, потому-что въ лицѣ этого ребенка и этого юноши онъ видѣлъ существа отдѣльныя, но родныя.

Скруджъ, глядя на сцену въ школѣ, понялъ, какъ убійственно одиночество, и вспомнилъ, можетъ быть и о ребенкѣ, котораго нѣсколько часовъ тому назадь такъ жестоко прогналъ съ своего порога. Онъ увидѣлъ сестру свою; она пріѣхала взять его на праздникъ домой. Она была такъ ласкова, такъ заботлива, она явилась, какъ ангелъ-утѣшитель, а Скруджъ еще сегодня чуть не вытолкалъ ея сына, своего племянника, и отказался итти праздновать съ нимъ день Рождества!

Вдругъ сцена измѣняется. Скруджъ, уже юноша, встрѣчаетъ Рождество у своего бывшаго хозяина, Феццинига, въ конторѣ у котораго работаль нѣкогда такъ-же, хотя и не съ такимъ тяжелымъ сердцемъ, какъ теперь у него работаетъ Кратчитъ. Но что за разница! Какъ тепло и свѣтло въ конторѣ Феццинига и какъ холодно и темно въ конторѣ Скруджа! Какъ привѣтливо встрѣчаютъ здѣсь гостей и такъ сурово выгоняютъ ихъ изъ его дома! Какъ радуетъ молодого Скруджа ласковость хозяина, какъ молодъ старикъ Феццинигъ, а Кратчитъ обвиненъ, ради праздника, въ воровствѣ своимъ старымъ, мерзлымъ хозяиномъ! Какъ хвалятъ Феццинига, когда общество разошлось, его мололые прикащики. — Скруджъ и Дигъ! А его, стараго скрягу.... И дорого-ли стоили всѣ эти радости? «Три, четыре фунта стерлинга», замѣчаетъ духъ. Но Скруджъ уже проникаетъ въ причину веселости глубже. «Не въ деньгахъ дѣло», говоритъ онъ. «Хозяинь властенъ осчастливить и огорчить васъ, облегчить и удвоить намъ трудъ, превратить его въ удовольствіе или въ бремя. Эта власть въ словахъ его, въ его взглядахъ, въ такихъ незначительныхъ, неуловимыхъ мелочахъ, что на нихъ нельзя ни указать, ни вычислить ихъ. Да! а между тѣмъ, они счастливятъ, какъ будто стоили ему всего его состоянія! О! какъ хотѣлось бы мнѣ сказать теперь словечка два Кратчигу!»

Это восклицаніе, какъ термометръ, указываетъ на сильную оттѣпель въ сердцѣ Скруджа; еще градусомъ выше, и онъ скажетъ, что, какъ право не высшая ступень человѣчности, такъ подаяніе, вообще помощь, еще не высшая степень любви. Дѣло въ томъ, что надо быть, какъ говоритъ Савлъ, «не слишкомъ деликатнымъ въ отношеніи къ самому себѣ и не засыпать среди сибаритства чистой и довольной собою совѣсти.» Пассивное участіе любви, или, вѣрнѣе, состраданія, т. е. подаяніе, въ обширномъ смыалѣ слова, можетъ только устранить физическую нужду несчастливца; оно и не рѣдкость, — это знаютъ всѣ, кому посчастливилось дожить до несчастья. Но предотвратить бѣду или, когда уже поздно, вырвать зло съ корнемъ, который держится не въ голодномъ жедудкѣ, а въ сознаніи уничиженія, — вотъ что долженъ дѣлать тотъ, кто не хочетъ «засыпать среди сибаритизма», кто хочетъ стать на высшую степень любви, т. е любить активно и не отворачиваться отъ человѣка, насытивши его желудокъ. Голодъ былъ бы для него не такъ ужасенъ, если бы онъ не пробуждалъ въ немъ вопроса: да отъ чего же другимъ дано обѣдать по три раза въ день? Голодъ постигаетъ осажденныхъ въ крѣпости, застиггутыхъ штилемъ или бдуждающихъ безъ парусовъ и мачтъ по морю, — но тамъ голодаютъ всѣ, и бѣдствіе нисходитъ на степень чисто физическаго бѣдствія. Но если человѣкь осуждень погибать съ голоду среди сытыхъ по горло, тогда страждетъ не только желудокъ, — тогда въ мозгу шевелятся странныя мысли.

Духъ ведеть Скруджа дальше. Онъ показываетъ ему другую сцену изъ его жизни, — грустную эпоху поворота съ прямого пути, первый шагъ въ пустыню эгоизма.

Скруджъ опять увидѣлъ самого себя, нѣсколько старше: мужемъ въ полнотѣ силъ. Въ чертахъ лица его не было еще чорствыхъ угловъ старости, но виднѣлись уже признаки заботъ и скупости. Въ глазахъ его было что-то жалко тревожное; они говорили о страсти, уже пустившей корни, и легко было догадаться, въ какую сторону падетъ тѣнь отъ этого дерева.

Онъ былъ не одинъ: возлѣ него сидѣли прекрасная молодая дѣвушка въ траурѣ; на глазахъ у нея были слезы, сверкавшія въ лучахъ, исходявшихъ отъ духа прошедшихъ святокъ.

«Это не важное дѣло, говорила она кротко: — для васъ очень не важное. Другой идолъ смѣнилъ меня въ вашемъ сердцѣ; если онъ будетъ радовать и утѣшать васъ, какъ старалась бы утѣшать я, я не имѣю права жаловаться.

«Что за идолъ? спросилъ онъ.

«Золото.

«И вотъ какая на свѣтѣ справедливость! сказалъ онъ. — Свѣтъ ни къ чему такъ не жестокъ, какъ къ бѣдности, и ничего не осуждаетъ такъ строго, какъ стремленіе къ богатству.

«Вы слишкомъ боитесь свѣта, отвѣчала она. — Всѣ ваши надежды слились въ одно желаніе — оградиться отъ его нападокъ. Я была свидѣтельницей, какъ пали, одно за другомъ, всѣ ваши благороднѣйшія стремленія, пока, наконецъ, не овладѣла вами одна страсть — страсть къ пріобрѣтенію. Не правда ли?

— Чтожь такое! возразилъ онъ. — Я сталъ умнѣе, — такъ чтожь изъ этого? Я къ вамъ не измѣнился.

Она покачала головою.

— Или измѣнился?

— Мы сошлись съ вами давно. Тогда были мы бѣдны довольны своимъ жребіемъ, терпѣливо ожидая, что когда нибудь вамъ посчастливится улучшить ваше состояніе постояннымъ трудомъ. Вы измѣнились. Тогда вы быля другой человѣкъ,

— Я былъ дитя, возразилъ онъ съ нетерпѣніемъ.

— Ваше собственное чувство говоритъ вамъ, что вы были не то, что теперь, отвѣчала она. — Я все таже. Что обѣщало вамъ счастье, когда мы были одно существо по сердцу, то грозитъ теперь горемъ, когда мы сдѣлались два. Не стану разсказывать, какъ часто я объ этомъ думала и какъ горько мнѣ было. Довольно того, что я думала объ этомъ, и возвращаю вамъ ваше слово.

— Требовалъ ли я его когда нибудь назадъ?

— На словахъ — нѣтъ, никогда.

— Какъ же иначе?

— Натура ваша измѣнилась; васъ одушевляютъ другіе интересы, вы питаете другія надежды. Все, что придавало въ вашихъ глазахъ хоть какую нибудь цѣну моей любви, все это стало для васъ ничтожно. Если бы между нами ничего не было прежде, — замѣтила дѣвушка, глядя на него кротко, но пристально: — скажите, искали ли бы любви моей теперь? О, нѣтъ!

Онъ, казалось, противъ воли признавалъ справедливость этого предположенія. Но онъ сдѣлалъ надъ собою усиліе и отвѣчалъ: «вы этого не думаете».

— Желала бы думать иначе, если бы могла, сказала она. — Богу извѣство, что если я убѣдилась въ этой истинѣ, такъ знаю, какъ она ясна и неотразима. Если бы вы были свободны, сегодня, вчера, завтра, — могу ли я подумать, что вы изберете себѣ въ подруги бѣдную дѣвушку, — вы, который въ самыя задушевныя минуты цѣните все на вѣсъ золота? или, если бы вы, избравши ее, измѣнили на минуту вашей единственной цѣли, развѣ я не знаю, что раскаяніе не замедлило бы явиться? Нѣтъ, возьмите назадъ ваше слово. Я возвращаю его вамъ отъ всего сердца, ради любви къ тому, чѣмъ вы нѣкогда были.

Онъ хотѣлъ что-то сказать, но она отвернулась и продолжала:

— Можетъ статься, — вспоминая прошедшее, я почти ожидаю этого, можетъ статься, это огорчитъ васъ. Но ненадолго; скоро, очень скоро вы все это позабудете и обрадуетесь, что вамъ посчастливилось пробудиться отъ безполезнаго сна. Будьте счастливы въ избранномъ вами образѣ жизни!

Она встала, и они разстались.

Какая грустная, похоронная сцена! Такъ и любовь, которой въ эту пору жизни жертвуютъ всѣмъ, приведена была Скруджемъ въ цифры! Да, юноша Скруджъ умеръ, умеръ человѣкъ; подъ его именемъ доживаетъ вѣкъ свой какое-то существо безъ сердца, лишенное симпатіи и способности наслаждаться, кусокъ металла, которому слѣдовало бы дежать гдѣ нибудь въ нѣдрахъ золотого рудника.

Теперь только, послѣ многихъ лѣтъ, оглянувшись назадъ, старикъ почувствовалъ на душѣ невывосимый гнетъ и молилъ духа прекратять видѣнія. Нo онъ долженъ былъ увидѣть еще одно.

То было уже другое мѣсто: комната не большая и не изящная, а очень удобная. У камина сидѣла прекрасная молодая дѣвушка, такъ рѣзко похожая на бывшую подругу Скруджа, что отъ принималъ ее за тоже лицо, пока не увидѣлъ ее, теперь уже мать семейства, сидящую противъ дочери. Шумъ въ комнатѣ былъ страшный; здѣсь было столько дѣтей, что встревоженный Скруджъ не могъ и пересчитать ихъ. Вы помните сорокъ дѣтей легенды, которыя ведя себя всѣ, какъ одно? Здѣсь было на оборотъ: каждый шумелъ за сорокъ. Слѣдствіемъ этого былъ невѣроятнѣйшій гамъ; никто, впрочемъ, не обращалъ на это вниманія; напротивъ того, мать и дочь смѣялись и радовадись имъ отъ всего сердца; дочь вмѣшалась даже въ ихъ игры, и плутишки напали на нее безъ всякихъ церемоній. Чего не далъ бы я, чтобы быть изъ числа ихъ, хотя никогда не рѣшился бы на такія дерзости! Нѣтъ! ни за что на свѣтѣ не рѣшился бы я спутать эти оковы; я не стянулъ-бы, ни ради спасенія собственной жизни, этотъ уютный, узкій башмачокъ! Обнять ее, въ шутку, какъ эти смѣлыя малютки, — нѣтъ! я не могъ бы этого сдѣлать! рука моя такъ бы и осталась, за наказаніе, на всегда согнутою! Но какъ желалъ бы я, признаюсь, коснуться ея губъ, спросить ее о чемъ нибудь, чтобы она ихъ раскрыла; съ какимъ наслажденіемъ смотрѣлъ бы я на рѣсвицы ея опущенныхъ глазъ, не заставляя ее краснѣть, распустилъ бы эти волны волосъ, одинъ дюймъ которыхъ былъ-бы для меня неоцѣненнымъ сокровящемъ! словомъ, мнѣ хотѣлось бы вступить хоть въ малѣйшее право ребенка, не переставая быть взрослымъ, чтобы знать его цѣну!

Въ эту минуту кто-то постучалъ въ дверь; мгновенно вся ватага ринулась ко входу и увлекла съ собою смѣющуюся дѣвушку, навстрѣчу отцу, вошедшему въ сопровожденіи слуги съ цѣлою кучею игрушекъ и святочныхъ подарковъ. Крикъ, толкотня, приступъ на беззащитнаго носильщика! Стулъ замѣняетъ лѣстницу, руки лѣзутъ въ карманъ, овладѣваютъ свертками въ сѣрой бумагѣ, тянутъ его за галстукъ, вѣшаются ему на шею, барабанятъ по спинѣ, тѣснятся подъ ногами въ неотразимомъ упоеніи! А клики радости и удивленія, при каждомъ вскрытіи свертка! А ужасъ, при вѣсти, что видѣли, какъ грудной ребенокъ понесъ себѣ въ ротъ игрушечную сковороду и вѣроятно проглотилъ деревяннаго цыпленка вмѣстѣ съ блюдомъ! Что за общяя радость, когда оказалось, что это ложная тревога! Что за восторгъ, что за упоеніе, — и передать нельзя! Доводьно сказать, что дѣти и шумное ихъ веселье удалились, наконецъ, изъ комнаты всѣ разомъ по одной лѣстницѣ, въ верхній этажъ. Тамъ они легли спать, и все утихло.

Скруджъ началъ смотрѣть еще внимательнѣе, когда хозяинъ дома сѣлъ у своего камина съ женою и дочерью, ласково приникшею къ его плечу; онъ подумалъ, что такое же милое, полное надеждъ сщество могло бы и его назвать отцомъ, сіять весною среди суровой зимы его жизни, — и взоръ его омрачился.

«Послушай, сказалъ мужъ, съ улыбкою обращаясь къ женѣ: — я видѣлъ сегодня одного изъ твоихъ старинныхъ друзей.

— Кого же это?

— Отгадай.

— Какъ мнѣ отгадать? А, знаю, подхватила она тотчасъ, засмѣявшись въ отвѣтъ на смѣхъ мужа: — Скруджа.

— Да, Скруджа. Я проходилъ мимо его конторы; ставни были еще не заперты, внутри свѣтилось, и я невольно заглянулъ. Товарищъ его, говорятъ, при смерти; Скруджъ сидѣлъ одинъ. Одинъ-одинехонекъ въ цѣломъ свѣтѣ, я думаю.

Да, одинъ-одинехонекъ. Общество тѣней, вызванныхъ дѣятельностію организма, свободной во врема сна, — вотъ та среда, которая могда еще пробудить въ немъ, спящемъ, чувства незнакомыя ему днемъ, среди людей. Къ людямъ и ихъ житью-бытью онъ присмотрелся за долгую жизнь: ихъ счастье и несчастье, ихъ горе и радости не дѣлали на него уже ни малѣйшаго впечатлѣнія. Онъ былъ чуждъ всему, потому-что былъ чуждъ самому себѣ. Онъ никогда не заглядывалъ въ самого себя, а это едивственная точка отправленія къ уразумѣнію человѣка вообще, составленнаго имъ общества, и отдѣльныхъ членовъ этого общества. Вообще, что бы ни началъ изучать человѣкъ, онъ всегда самъ стоитъ въ центрѣ явленія, и автропоморфизмъ всякаго факта, — физическаго, нравственнаго, общественнаго, — есть законъ, который отмѣнить не въ нашей власти. Мы ничего не можемъ воспринимать страдательно; реакція всегда обусловливаетъ впечатлѣніе, и мы только на основаніи аналогіи фактовъ и вслѣдствіе умозаключеній проникаемъ въ истинную связь недоступнаго намъ непосредственно внѣшняго міра. Все это гораздо труднѣе примѣнить къ нравственнымъ, нежели къ физическимъ явленіямъ. Но самое раздѣленіе явленій на эти двѣ категоріи есть ничто иное, какъ слѣдствіе нашего воззрѣнія на безразличное, или, лучше сказать, однородное въ самомъ себѣ, — и всякое органиченное существо есть единица, которую мы умственно дѣлим на произвольное число дробей, не существующихъ отдѣльно. Это законно, потому-что невзбѣжно, по самой натурѣ нашего ума, при работѣ анализа; только при выводѣ, при синтезѣ, не должно забывать (а къ сожалѣнію, это случается почти всегда и ведетъ къ неразрѣшимому дуализму!), что все это дробленіе было только дѣломъ нашего воззрѣнія, химическимъ процессомъ логики, который можетъ продолжаться только до результата, математическимъ, произвольнымъ положимъ, которое по необходимости должно уничтожиться въ выводѣ.

Эти положенія, о которыхъ не мѣсто распростравяться здѣсь болѣе, сказаны только въ подтвержденіе того, что человѣкъ есть нераздѣленая единица, очень ошибочно называемыя умонедѣлимыми: только умъ и дѣлитъ его на части, нерѣдко забывая сливать ихъ потомъ въ резулѣтатѣ, какъ не имѣющія отдѣльнаго смысла и жизни, и дѣлая, на этомъ основаніи, самые ложные выводы, самыя отчаянныя экскурсіи въ область несуществующаго. Выводить во внѣшній, дѣйствительный міръ модификаціи своего собственнаго существа и свои частныя воззрѣнія и признавать въ нихъ право реальнаго, самобытнаго существованія, также безразсудно и смѣшно (есть случаи, когда можно сказать: также зло и безчестно), какъ и закрывать глаза, дѣлая опыты надъ цвѣтами, или закрывать уши, при изслѣдованіи законовъ звука.

Человѣкъ, какъ нераздѣльная единица, подчиненъ весь однимъ и тѣмъ же законамъ. Антропоморфизмъ явленій, всѣхъ безъ исключенія, къ какой бы категоріи они не принадлежали, неразрѣшимъ, и нѣтъ для человѣка другой точки отправленія для доствженія какого бы то ни было познанія, какъ его я.

Никто не узнаетъ людей, не узнавши себя, никто не пойметъ общества, не нашедши его элементовъ въ себѣ, никто не будетъ разумно сочувствовать другому, не прослѣдивши условій человѣческаго чувства къ себѣ.

Вотъ почему для многихъ такъ безплодна бываетъ самая долгая и самая пестрая жизнь; имъ некогда или не хочется заглянуть въ себя, и все внѣшнее мелькаетъ мимо нихъ, какъ китайскія тѣни. А тамъ, смотришь, близокъ конецъ, близка минута разрѣшенія неизбѣжнаго вопроса; повсюду заглядываешь въ себя, но тамъ уже суверія, и человѣкъ оканчиваетъ кое какъ, на слово вѣря всему, что выдаетъ ему за истину какой нибудь авторитетъ.

Скруджъ былъ близокъ къ этиму предѣлу. Но его участь была въ этомъ случаѣ исключеніемъ. Ему посчастливилось ухватиться за лучшій авторитетъ; ему удалось (не будемъ изъяснять, вслѣдствіе какихъ законовъ; поэзія имѣстъ же свои права) въ одну ночь опять прожить всю свою жизнь, сначала до конца. Старинное знакомство съ фактами, которые повторяются передъ нимъ теперь, облегчило для него анализъ, — быстрота перемѣнъ и сближеніе явленій облегчили синтезу. Онъ въ нѣсколько часовъ наверсталъ потерянные годы и проснулся поутру другимъ человѣкомъ; эта картина яснаго утра, мастерски набросана авторомъ: въ ней есть что-то освѣжающее, точно какъ будто вы сами проснулись отъ тяжелаго сна и жадно впиваете свѣжій утренній воздухъ.