ОЗ 1847 (ДО)

ЭПИЗОДЪ ИЗЪ ЖИЗНИ ДЕРЕВЕНСКОЙ ДАМЫ.

ПОВѢСТЬ.

Хорошенькая петербургская коляска, въ четыре лошади, стояла у подъѣзда большаго каменнаго дома; это было въ деревнѣ, въ послѣднихъ числахъ августа. Легкія облачка застилали, какъ флеромъ, свѣтлую лазурь, и умѣряли жаръ солнечныхъ лучей; но воздухъ былъ тепелъ, пріятенъ, и поля, одѣтыя со всею пышностью лѣтнихъ уборовъ, манили къ прогулкѣ.

Съ крыльца сбѣжалъ лакей въ щегольской ливреѣ, отворилъ дверцы коляски, откинулъ подножку и сталъ какъ вкопанный, ожидая господъ.

На верхней площадкѣ лѣстницы показались двѣ дамы. Обѣ были одѣты съ тою деревенскою простотою, которая, не допуская излишняго, позволяетъ изящное. Простыя легкія мантильи, соломенныя сквозныя шляпки, украшенныя букетами полевыхъ цвѣтовъ… вы подумали бы, что это двѣ обитательницы Каменнаго-Острова, — и ошиблись бы. Это были двѣ степныя помѣщицы. Одна, высокая, стройная, съ темнокаштановыми волосами, которые гладко спускались по обѣимъ сторонамъ высокаго лба, съ темноголубыми задумчивыми глазами; другая — свѣжая брюнетка, довольно полная, съ тѣми блестящими черными глазами, которыхъ выраженія терпѣть не могутъ женщины, и которые приводятъ въ восторгъ мужчинъ. Дама съ голубыми глазами остановилась на послѣдней ступенькѣ и обернулась назадъ. Это движеніе было просто и вмѣстѣ съ тѣмъ исполнено граціозности, которая вездѣ отличаетъ женщину хорошаго тона. Она звала: «Анюта! Анюта! не слушай Мавры Даниловны; возьми ее непремѣнно съ собою». — Непремѣнно, непремѣнно! кричала другая дама, и обѣ сѣли въ коляску, смѣясь и посылая людей одного за другимъ за Маврою Даниловною. Наконецъ, съ крыльца сбѣжала бѣлокурая дѣвушка, въ полной красотѣ семьнадцатой весны; за нею спускалась по ступенямъ пожилая женщина небольшаго роста, въ бѣломъ кисейномъ чепцѣ, въ большой шерстяной вязаной косынкѣ, заколотой подъ самою душкою, и въ ситцевомъ темномъ капотѣ.

— Скорѣе, скорѣе, Мавра Даниловна! повторили дамы. — Какія вы упрямыя! Знаете, что безъ васъ нельзя.

— Господи! ну, на что я вамъ! сказала Мавра Даниловна, остановясь на ступенькѣ и ударивъ руками по бокамъ, и тотчасъ же побѣжала къ подножкѣ, ухватилась руками за край кузова и вскарабкалась довольно-проворно, не требуя помощи лакея, который, впрочемъ, о томъ и не заботился. Она сѣла возлѣ молодой дѣвушки, напротивъ дамъ; дверцу захлопнули, и коляска со стукомъ покатилась со двора.

Деревня была прекрасна въ это время; коляска ѣхала почти возлѣ самаго сада, котораго кудрявыя деревья свѣшивали за заборъ свои широкія вѣтви, свидѣтельствуя, что они, какъ и самый барскій домъ, пережили не одного владѣльца. По другую сторону дороги тянулись поля, покрытыя скирдами еще несвоженаго хлѣба; по мѣстамъ пустыя фуры, запряженныя парами круторогихъ воловъ; тамъ крестьяне, разсѣянные по нивѣ въ живописномъ безпорядкѣ полевой работы, а здѣсь, по бороздамъ, въ мягкой травѣ, и блѣдно-розовая скабіоза съ наклоненною головкою, и душистый шалфей съ своими яхонтовыми цвѣтами, полузакрытыми малиновыми подцвѣтными листочками. Но дамы, ѣхавшія въ коляскѣ, и не думали любоваться цвѣтами или деревьями. Казалось, природа не имѣла ни красокъ, ни формъ, достойныхъ ихъ вниманія. Сильныя лошади неслись; поля мелькали; молодыя дамы шутили съ Маврою Даниловною, разспрашивали ее о сосѣдяхъ, объ ея мужѣ, даже объ ея горничной, Палашкѣ, которая, по словамъ Мавры Даниловны, была и дура, и лѣнивица, и соня, такая соня, что она, одинъ разъ, Ивану Ивановичу, покойному супругу Мавры Даниловны, набила трубку кашею вмѣсто табаку. Дамы очень смѣялись. Потомъ говорили о городѣ, откуда одна изъ нихъ только-что пріѣхала, о знакомыхъ…

— Должно признаться, говорила черноглазая дама: — что всѣ наши дамы необыкновенно-скучны. Каждая воображаетъ, что она одна только и знаетъ и приличія, и моды, а ни одна ничего несмыслитъ. Помѣшаны на знатности и изъ всѣхъ силъ корчатъ аристократокъ. Хороши аристократки! на ливреяхъ басоны съ чужими гербами, съ толкучаго; въ гостиной — воскъ, а въ спальной — сальная свѣча.

— Да и деревенскія-то наши помѣщицы! съѣздятъ въ Петербургъ на два дня, да и воображаютъ, что и знакомства нѣтъ по нихъ.

— Вотъ, какъ наша Кортомина. Она думаетъ теперь, что кромѣ тебя, потому-что ты петербургская, ей и ѣздить не къ кому.

— Нѣтъ, всего смѣшнѣе, что она познакомилась тамъ съ какими-то Фафоркиными, Фуфаркиными что ли то, и выписываетъ чрезъ нихъ наряды. Тѣ засылаютъ ее шляпками съ Гороховой-Улицы, а эта и радуется, и увѣрена, что весь Петербургъ въ такихъ же шляпкахъ, складка въ складку. Пускай бы себѣ рядилась какъ хотѣла, лишь бы избавила отъ концертовъ. А то заставитъ играть свою Елену; такая скука, хоть умереть!

— Ну, что же? нѣтъ; Елена недурно играетъ.

— Э! что это!.. а знаешь ли, что я слышала? говорятъ, что она смертельно влюблена въ… Ладошина, прибавила она, наклонясь на-ухо пріятельницы.

— Какой вздоръ! это такое же сочиненіе, какъ твоя свадьба съ Илашевымъ.

— Какое тутъ сравненіе! Для Елены это былъ бы прекрасный женихъ.

— А для тебя, Илашевъ?

— Полно, Софи; ты знаешь мое мнѣніе о замужствѣ. Это хорошо въ первой молодости, когда мы совершенно незнакомы съ жизнію. Да и вообще, надо же выйдти замужъ. Старая дѣвка — это какъ-то смѣшно. Но, разъ узнавъ, что такое замужство, кто захочетъ опять этихъ цѣпей! Еленѣ надобно выйдти: вѣдь ей ужь за тридцать.

— Э, нѣтъ еще.

— Повѣрь, что такъ; впрочемъ, это, кажется, напрасная мечта: ея не допустятъ. — И она указала на Анюту. Надобно замѣтить, что съ нѣкотораго времени дамы говорили на языкѣ, котораго, какъ видно было, не понимала ни Анюта, ни сосѣдка ея.

— О! этого нечего бояться, отвѣчала дама съ голубыми глазами. — Здѣсь совершенно все кончено.

— Что же? отказано?

— Рѣшительно.

— И какъ же это приняла невѣста?

— Мнѣ кажется, очень-хладнокровно. Это престранное созданіе; прежде я думала, что она любитъ его. Но равнодушіе, съ которымъ она приняла отказъ отца, убѣдило меня въ противномъ.

— Да точно ли ты увѣрена, что между ними все кончено? не надѣется ли она на бабушку?

— Не знаю. Впрочемъ, чего же надѣяться? Петръ Алексѣичъ и слышать о томъ не хочетъ.

— Но мнѣ кажется, что прежде онъ совсѣмъ не былъ такъ противъ этого жениха.

— Это правда. Но съ-тѣхъ-поръ, какъ мы возвратились изъ Украйны, это совершенно перемѣнилось. Ты знаешь, мы пріѣхали послѣ него, и признаюсь, я очень была удивлена перемѣною, которую нашла въ немъ.

— А знаешь ли ты, что въ городѣ многіе говорятъ, будто ты не хотѣла отдавать падчерицы.

— Я? да для чего же мнѣ это?

— Будто бы тебѣ не хотѣлось разстаться съ богатымъ приданымъ ея матери…

— Которое я вижу только когда просушиваютъ сундуки. Но вѣдь я знаю, кто это говоритъ: любезнѣйшая тётушка, Татьяна Васильевна. И это мало, что говоритъ другимъ: она то же самое напѣваетъ и Петру Алексѣичу.

— Какъ-будто онъ повѣритъ ей!

— Ахъ! ты не можешь себѣ представить, какое вліяніе имѣетъ на него эта женщина. Конечно, онъ очень-хорошо знаетъ, что я рѣшительно не вмѣшиваюсь въ распоряженія его во всемъ, что относится до дѣтей его; а между-тѣмъ, эти навѣты невольно запали ему въ душу. Онъ питаетъ предубѣжденіе противъ меня и во всякомъ случаѣ подозрѣваетъ въ недоброжелательствѣ къ Анютѣ. Злой навѣтъ, Вѣра, рѣдко остается безъ плода.

— Кто лучше меня знаетъ это! Кажется, я довольно терпѣла отъ злыхъ языковъ.

— Ты можешь пренебрегать ими. Что тебѣ въ мнѣніи свѣта? У тебя есть счастіе, которое можетъ замѣнить и свѣтъ и все — дѣти. Ахъ, еслибъ у меня были дѣти!

— У тебя есть также дѣти… чужія, правда, но тѣмъ важнѣе обязанность, возложенная на тебя. Знаешь, Софи, ничто столько не возвышаетъ душу, какъ исполненіе своей обязанности!

— Да… но объ этомъ долго говорить. Мнѣ кажется, я исполняю свои обязанности, какъ этого отъ насъ требуютъ. Мнѣ не чѣмъ упрекнуть себя противъ мужа; я стараюсь быть полезною его дѣтямъ; но знаешь… это не мѣшаетъ мнѣ скучать, ужасно скучать. Душа пуста…

— Пуста?

— Да, конечно. Читаю, работаю… Мужъ вѣчно за картами, или съ собаками… Говорятъ, что онъ любитъ меня; да, помилуй! эта любовь все равно, что для нищаго богатства великаго могола.

— Ты несправедлива, Софи. Отказываетъ ли онъ тебѣ въ чемъ-нибудь? Посмотри, какъ онъ старается предупредить всякое твое желаніе.

— Да, обновы, балы… И ты это говоришь, Вѣра? Уже-ли въ этомъ счастіе?

Черноглазая дама отвернулась, можетъ-быть, для того, чтобъ скрыть вздохъ, вырвавшійся изъ груди ея.

— Мнѣ кажется, сказала она, помолчавъ нѣсколько: — что намъ, женщинамъ, позволено одно счастіе: отсутствіе страданія.

— Можетъ-быть; но и оно возможно только тѣмъ, которыя свободны, какъ ты. А я — когда я не могу получить письма даже отъ тебя, чтобъ его не прочитали иногда прежде меня!

— Какъ-скоро есть страданіе, то душа уже не пуста; тогда религія…

— Ахъ! это слишкомъ-высоко для меня… Конечно, я молюсь… Но полно объ этомъ. Скажи лучше, нѣтъ ли еще чего новаго въ городѣ?

— Новаго? Гдѣ же тамъ быть новому! Вѣчный застой во всемъ. Развѣ чиновника какого переведутъ въ другое мѣсто, или какая сплетня… Да! вотъ, на-примѣръ: хочешь ли, я скажу тебѣ, для чего мужъ твой не хотѣлъ отдать дочери за Ладошина?

— Да вѣдь говорятъ, что я не хотѣла.

— Да, одни; а другіе говорятъ, что у мужа твоего есть другой женихъ на примѣтѣ.

— Кто же это?

— Да тотъ самый, котораго ты такъ великодушно жалуешь мнѣ въ женихи, — Илашевъ.

Молодая женщина пожала плечами.

— Для меня это странно, сказала она: — въ городѣ всегда знаютъ, что думаетъ мужъ мой, прежде его-самого. Только, кажется, намъ не перебить у тебя, продолжала она смѣясь.

— Опять! да перестань, Софи.

— Чего перестань! Вѣдь и у насъ тоже говорятъ кое-что; напримѣръ, что Илашевъ у тебя съ утра до вечера.

— Нѣтъ, даже и не уѣзжаетъ никогда. Право, Софи, будто ты меня не знаешь! — И легкая грусть, какъ облако, затуманила на мгновеніе выразительное личико прекрасной вдовы. Пріятельница съ нѣжностію пожала ей руку; потомъ, указывая глазами на Анюту, сказала: — Мы, кажется, даже и не говорили съ нимъ. Впрочемъ, это такое скрытное существо, что я ни за что не ручаюсь.

Между-тѣмъ, Анюта, бывшая постоянно предметомъ разговора, совершенно не замѣчала этого и смотрѣла по сторонамъ, или отъ времени до времени обмѣнивалась односложными словами съ Маврою Даниловною. Обѣихъ, кажется, мало забавляла прогулка; но объ этомъ никто и не заботился.

II.

Двѣ пріятельницы, разговаривавшія такъ дружески во время прогулки, были, какъ мы сказали уже, помѣщицы и сосѣдки, то-есть, жили на разстояніи двадцати верстъ одна отъ другой. По степному, это сосѣдки. Одна изъ нихъ — молодая вдова Вѣра Дмитріевна Кибеева, другая — Софья Павловна, вторая жена богатаго и очень-уважаемаго въ губерніи помѣщика, Петра Алексѣевича Сарапаева, кандидата въ губернскіе предводители по послѣднимъ выборамъ. Первая жена Петра Алексѣевича была богатая женщина и очень была любима какъ родными его, такъ и всѣми сосѣдями. Она оставила по себѣ двоихъ сыновей и дочь, Анюту, о которой мы только-что говорили; сыновья же учились въ Юнкерской Школѣ, въ Петербургѣ.

Петръ Алексѣевичъ вполнѣ заслуживалъ то уваженіе, которымъ пользовался въ губерніи. Онъ обладалъ многими достоинствами; но мы скажемъ здѣсь только объ одномъ, которое избавитъ насъ отъ труда говорить о всѣхъ другихъ: у Петра Алексѣевича было около ста тысячь годоваго дохода. Правда, на имѣніи его были долги; но что же значатъ долги въ наше время?

Сто тысячь годоваго дохода! Знаете ли, что это очень-пріятная жизнь въ губерніи? Одинъ изъ первыхъ голосовъ на балотировкѣ, а въ обществѣ одно изъ первыхъ лицъ. Петръ Алексѣевичъ только поручикъ въ отставкѣ, а пріѣхалъ куда — встрѣчаютъ, будь хоть нѣсколько генераловъ тутъ же, и въ эполетахъ, и съ генеральшами, какъ равнаго имъ. Въ праздникъ, мелкое дворянство, да многіе и изъ чиновниковъ, пріѣдутъ поздравить до обѣдни; визитовъ требовать съ Петра Алексѣевича — Боже сохрани! Лишь бы удостоилъ позвать къ себѣ, когда даетъ вечеръ для всего города; а если случится, что позоветъ кого на небольшой пріятельскій обѣдъ, посмотрѣли бы вы, съ какимъ видомъ говорятъ на другой день: «Мы вчера обѣдали у Сарапаева, губернаторъ, генералъ С., я, и еще кое-кто изъ мелочи». Да, хорошо тому, о чьихъ обѣдахъ говорятъ съ такимъ видомъ! А у себя дома, въ деревнѣ — что онъ! Владѣтельный князь, да и только. Чего у него нѣтъ! Лошади, экипажи, богатая псарня, сотни три дворовыхъ, не считая женщинъ, дѣтей, да съ полсотни мастеровыхъ, распущенныхъ по оброку по экономическимъ разсчетамъ. Мѣдники, кузнецы, портные, башмачники, — все у него есть; все, какъ у римскаго патриція, работается дома, разумѣется, кромѣ того, что нужно собственно для Петра Алексѣевича и его супруги, потому-что для нихъ все выписывается изъ столицы. У него оранжерея, теплицы; онъ первый знаетъ политическія новости; перемѣна въ министерствѣ или въ губернскихъ властяхъ, новое положеніе, — все это вѣрно только тогда, когда вышло отъ него; дѣло ли есть у кого изъ сосѣдей — не залежится, если только Петръ Алексѣевичъ взялся замолвить словечко. За то, есть казенное взъисканіе на имѣніи Петра Алексѣевича, недоимка — исправникъ десять разъ проѣдетъ мимо прежде, нежели рѣшится напомнить управителю, что есть-де недоимка; подводы ли нужны — съ сосѣдняго казеннаго села пять разъ сряду возьмутъ за его крестьянъ. А передъ балотировкою! Какъ всѣ эти родовые и личные дворяне увиваются около Петра Алексѣевича! Какъ суетится исправникъ, чтобъ достать Софьѣ Павловнѣ фрукты, которые она жалуетъ! какъ прямо сидитъ онъ на стулѣ у дверей въ гостиной, какъ подобострастно вскакиваетъ, когда Петръ Алексѣевичъ изъ-за картъ удостаиваетъ его вопросомъ! А становые… но о нихъ кто же говоритъ, когда сами предводители съ особеннымъ уваженіемъ къ Петру Алексѣевичу? За то и онъ — горой за своихъ!

Ему самому давно было бы быть губернскимъ предводителемъ, но интриги… И то на послѣднихъ выборахъ противная партія только тремя шарами перевѣсила; однакожь онъ остался кандидатомъ.

Никто не могъ понять, какъ вздумалось Петру Алексѣевичу жениться на Софьѣ Павловнѣ. Между нами сказать, за нею рѣшительно ничего не было. Конечно, она была недурна, даже хороша, воспитана въ Петербургѣ, образована, — но и только. Петру Алексѣевичу было 50… ну, много 52 года, когда онъ овдовѣлъ; его лѣтъ нельзя было утаить, потому-что ихъ знала вся губернія; да въ это время за него пошла бы любая невѣста. Изъ себя онъ былъ молодецъ, высокаго роста, — толстоватъ немного, волосы на лбу очень становились рѣденьки, — но что же это! За то какое уваженіе, какой почетъ женѣ Петра Алексѣевича! Что ни говори, а вѣдь послѣ губернаторши почти первая дама, — да и точно первая по уваженію, которымъ пользовался Петръ Алексѣевичъ. Впрочемъ, никто даже и не думалъ, чтобъ онъ могъ жениться; спустя года два по смерти покойной, онъ поѣхалъ въ Петербургъ, да и возвратился оттуда съ молодою женою. Вотъ ужь можно сказать, это сразило Татьяну Васильевну, родную тётку Петра Алексѣевича, которая была чрезвычайно къ нему привязана; да и посудите, могла ли быть для нея пріятна эта женитьба: у Петра Алексѣевича было трое дѣтей, которыхъ она любила безъ памяти, особенно меньшую, Анюту; всѣ уже на возрастѣ; могла ли же быть имъ пріятна мачиха, да еще и бѣдная, у которой, разумѣется, будутъ свои дѣти и возьмутъ изъ отцовскаго имѣнія такую же часть, какъ и они? Къ-тому же, Петръ Алексѣевичъ женился, не спросясь ни чьего совѣта, не поговоря ни съ кѣмъ, ни даже съ Татьяной Васильевной… какъ хотите, а это больно!,

Говорили, что у Софьи Павловны хорошее родство, что она близкая родственница князя Баксацова, у котораго и воспитывалась — но вѣдь Богъ-знаетъ какъ тамъ это бываетъ. Татьяна Васильевна сильно подозрѣвала, что это родство было съ лѣвой стороны. Впрочемъ, она этого никому и чувствовать не давала, ни даже самому Петру Алексѣевичу. Что ужь говорить! Дѣло было сдѣлано. Какъ ни была оскорблена Татьяна Васильевна, но она была такъ добра, что отъ души простила и даже рѣшилась принять Софью Павловну какъ-нельзя-лучше, но…

Но есть люди, которыхъ поступки кажутся намъ какъ-будто безмолвнымъ укоромъ, нѣмою цензурою нашихъ дѣйствій. Они молчатъ, даже иногда хвалятъ насъ, а намъ все кажется, что въ душѣ своей они насъ осуждаютъ. Такіе люди никакъ не могутъ нравиться, и между-тѣмъ такое именно дѣйствіе производила Софья Павловна на Татьяну Васильевну. Садилась ли Татьяна Васильевна обѣдать, по обыкновенію своему, въ два часа, она говорила Софьѣ Павловнѣ: «ну, не прогнѣвайся, матушка; мы деревеньщина, не привыкли обѣдать по модѣ, когда куры спать ложатся». Она въ душѣ была убѣждена, что ни у кого нѣтъ такого обѣда, какъ у нея; но при всякомъ блюдѣ ей казалось, что петербургской дамѣ странны и кулебяки, и ботвинья, и поросенокъ съ кашею. Татьяна Васильевна любила поговорить съ Агафьею Ивановною, ключницею и домоправительницею своею; любила, чтобъ безъ гостей она сидѣла съ нею въ гостиной съ своимъ чулкомъ и очками на носу; любила и сама посидѣть въ дѣвичьей, или позвать Агапку-кучера поразспросить, что слышно новаго на базарѣ; любила и разнощиковъ и торговокъ; разбирала у нихъ товары, торговалась, а между-тѣмъ слушала и вѣсти; Софья Павловна, случайно заставъ тётушку въ подобныхъ занятіяхъ, приводила ее въ замѣшательство. Агафья Ивановна значительно взглядывала на барыню и начинала убирать и чулокъ, и табакерку, и платокъ, и уходила изъ гостиной, а торговки и разнощики отсылались до удобнѣйшаго времени. Да и мало ли что было! Софья Павловна называла горничныхъ Машею, Дашею, водила ихъ въ шляпкахъ и кисеяхъ, хвалила наемныхъ людей, и всякому лавочнику въ гостиномъ дворѣ говорила «вы».

Трудно представить себѣ впечатлѣніе, которое произвела Софья Павловна на другихъ городскихъ жителей по пріѣздѣ своемъ въ губернію. Жена помѣщика, столько уважаемаго всѣми, по этому одному должна уже была занимать воображеніе каждаго. Прежде нежели появилась она, молва превознесла ее красавицею и чудомъ образованности. Она говорила на всѣхъ европейскихъ языкахъ, знала, я думаю, всѣ науки въ мірѣ, и къ тому же — не играла въ карты. Всѣ эти подробности, привезенныя однимъ помѣщикомъ, которому случилось быть въ Сергіевскомъ у Петра Алексѣевича и видѣть Софью Павловну, волновали все женское населеніе города. Наконецъ, Софья Павловна, столько ожидаемая, пріѣхала и сдѣлала визиты — и тутъ-то начались всеобщіе толки. Надобно правду сказать, Софья Павловна была хороша; но лицо ея не всегда нравилось съ перваго взгляда. Это была картина Перуджино, передъ которой останавливался только знатокъ. Нарядъ ея не поражалъ ни пышностью, ни излишествомъ украшеній, столько драгоцѣннымъ провинціалкамъ-львицамъ: обращеніе было нѣсколько-холодно, а задумчивый взоръ придавалъ ей въ глазахъ многихъ видъ женщины скучающей. И вотъ люди щекотливые, то-есть тѣ, которые, по положенію своему въ свѣтѣ, несоотвѣтствующему ихъ желанію, вѣчно боятся незаслуженнаго униженія, или люди, которымъ по какимъ-нибудь причинамъ молодая Сарапаева не сдѣлала визита, приписали холодность ея — неумѣстной гордости, и рѣшительно нашли, что она далеко не красавица, далеко не чудо, и что Петръ Алексѣевичъ, женясь на ней, съ ума сошелъ, или обойденъ бабами. Напротивъ, тѣ, которымъ было не въ диковину посѣщеніе, не только Сарапаевыхъ, но даже и губернатора, превозносили Софью Павловну до небесъ, находя, что холодность ея была признакомъ достоинства, которое знаетъ себѣ цѣну, что въ короткости, и съ равными себѣ, она необыкновенно мила, и только потихоньку, на-ухо друзьямъ, сообщали сожалѣніе, что въ городѣ не умѣли ни понять, ни оцѣнить такой милой женщины; что та и та не находятъ ея даже и хорошенькой, и не вѣрятъ ея знанію всѣхъ европейскихъ языковъ, а тотъ и тотъ говорятъ, что она вовсе не такого знатнаго происхожденія, и проч.

Между-тѣмъ, Софья Павловна нашла, что въ городѣ ужасно скучно, что дамы жеманны и чванны до невѣроятности, а мужчины… лучше, кажется, чтобъ ихъ и не было. Ей даже болѣе нравилось въ деревнѣ, гдѣ скоро она познакомилась съ Вѣрою Дмитріевною Кибеевою, о которой мы уже говорили. Веселость, вкрадчивость и оживленный разговоръ молодой вдовы совершенно плѣнили Софью Павловну. Вѣра Дмитріевна, подобно ей, скучала провинціальнымъ обществомъ, и находила, что мужчины въ губерніи не должны бы даже носить и европейскаго фрака, чтобъ не вводить въ обманъ добрыхъ людей, которые съ перваго взгляда готовы ихъ принять за что-то порядочное; что всѣ они — одинъ и тотъ же чиновникъ въ разныхъ экземплярахъ и рѣдко даже годны въ управляющіе. Женщинамъ доставалось неменѣе. Сама Вѣра Дмитріевна не носила другихъ шляпокъ, кромѣ петербургскихъ; выписывала, кромѣ французскихъ и англійскихъ книгъ, даже и русскіе журналы, и все это, — и книги, и журналы, и время, и цвѣты, которыхъ много было у Вѣры Дмитріевны, — было къ услугамъ Софьи Павловны. И Софья Павловна съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе привязывалась къ своей пріятельницѣ. Конечно, она начала свыкаться съ провинціальною жизнію, даже садилась уже и за преферансъ; но только въ обществѣ Вѣры Дмитріевны находила истинное удовольствіе. Ей говорила она о своемъ прошедшемъ, которое, не смотря на ея молодость, уже было такъ богато и несбывшимися надеждами, и разочарованіями! съ ней одной позволяла себѣ скромныя жалобы на одиночество, на которое осуждала ее жизнь мужа, бывшаго вѣчно на охотѣ, съ управителемъ въ кабинетѣ, или за картами, — на характеръ Анюты, которая была и вѣжлива, и ласкова даже, но не показывала ни малѣйшей искренности, ни малѣйшаго дружескаго сочувствія мачихѣ, и охотнѣе оставалась съ Парашею, ея горничною, чѣмъ съ нею, — на Татьяну Васильевну, и наконецъ на мужа, часто грубаго, неделикатнаго, наконецъ… сколько причинъ къ жалобамъ можетъ подать мужъ молодой, прекрасной и слишкомъ-чувствительной женщины!

Да, слишкомъ… Петръ Алексѣевичъ былъ добрый помѣщикъ, который думалъ, что все уже сдѣлалъ, если жена его не знаетъ ни въ чемъ отказа, если у нея шляпка, браслеты и мантилья лучше всѣхъ, если выѣздъ ея ставится въ образецъ, если, наконецъ, кабинетъ ея и гостиная убраны такъ очаровательно, что были причиною не одной ссоры между губернскими супругами по возвращеніи ихъ отъ Сарапаевыхъ. Все это, конечно, было совсѣмъ не противно Софьѣ Павловнѣ; но бѣдный помѣщикъ не зналъ, что сердце женщины имѣетъ еще другія потребности; что оно, бѣдное, жертва празднаго ея воображенія, какъ причудливая царевна въ русской сказкѣ, требуетъ «того, сама не знаетъ чего», и посылаетъ «туда, сама не знаетъ куда». Къ-тому же, добрый помѣщикъ держался старины: когда не въ духѣ, то на жену и закричитъ, и велитъ ей замолчать, и, пожалуй, скажетъ что она и — глупа… Рѣшительно, Петръ Алексѣевичъ былъ мужъ, глава, повелитель, а не товарищъ, не другъ; ни вкусы его, ни привычки, ни даже понятія не соотвѣтствовали понятіямъ и привычкамъ молодой женщины. Но все это находила она въ Вѣрѣ Дмитріевнѣ, въ этомъ другѣ, посланномъ ей Провидѣніемъ, этой женщинѣ, которая даже безъ зависти, казалось, видѣла и богатые наряды, и рѣшительное превосходство, которое имѣла надъ нею въ обществѣ Софья Павловна, какъ жена помѣщика, столько уважаемаго въ губерніи. Можетъ-быть, одно только понравилось Софьѣ Павловнѣ въ ея пріятельницѣ: это чрезвычайная строгость ея правилъ. Были вещи, о которыхъ она несмѣла говорить съ нею; были книги, которыя очень забавляли Софью Павловну, и которыя оскорбляли нравственное чувство молодой вдовы; наконецъ, Вѣра Дмитріевна была набожна, возвышенна въ понятіяхъ своихъ о религіи и обязанностяхъ человѣка; — Софья Павловна во всемъ этомъ была дитя, которое лепечетъ за другими, что выучило только по насдышкѣ.

III.

Вѣра Дмитріевна, послѣ утренней прогулки своей, осталась ночевать у Сарапаевыхъ; она далеко за полночь проговорила съ Софьею Павловною; за то на другое утро, вся деревня была уже на работѣ, а двѣ молодыя женщины спали еще крѣпкимъ спомъ. Однакожь, Вѣра Дмитріевна встала первая, и, не желая тревожить хозяйки, прошла въ кабинетъ ея, примыкавшій къ спальнѣ; тамъ была библіотека Софьи Павловны; къ-тому жь, стекольчатая дверь вела оттуда прямо на небольшую террасу, сходившую ступенями къ цвѣтнику. Вѣра Дмитріевна была въ бѣломъ утреннемъ платьѣ; легкая кисейная мантилья, вышитая искусными руками горничныхъ, какъ утренній туманъ, облекала ея полныя плечи и талію; маленькій чепчикъ чуть держался на густой, черной косѣ, свитой въ два ряда кольцомъ. Она подошла къ зеркалу и, казалось, была довольна образомъ, который отражался въ чистомъ стеклѣ. Въ это самое время, изъ глубины боковой аллеи, которая вела изъ цвѣтника въ густую рощу, выходили двѣ молодыя дѣвушки, одна въ шляпкѣ и въ простыхъ шведскихъ перчаткахъ, другая съ открытою головою и голыми руками, но очень-щеголевато одѣтая. Это была Анюта и любимица ея, Параша, горничная Софьи Павловны. Вышедъ изъ рощи, Анюта пошла въ цвѣтникъ, а Параша побѣжала боковою дорожкою къ садовой калиткѣ.

Славная дѣвочка была эта Параша! Бѣла, румяна, что-называется кровь съ молокомъ; глаза такіе быстрые, что, кажется, и мертваго разбудятъ. Софья Павловна, въ первый же годъ своего замужства, отдала ее учиться въ Москву, на Кузнецкій-Мостъ, въ магазинъ, разумѣется. Дѣвочка очень удалась, и теперь Софья Павловна, взявъ ее оттуда, приставила къ себѣ и очень ее полюбила, рядила какъ барышню, и даже постель ей сдѣлала, что, между нами сказать, очень не нравилось Татьянѣ Васильевнѣ, которая вообще не любила баловства, особенно подобнаго.

Вѣра Дмитріевна замѣтила Анюту, когда та входила въ цвѣтникъ. Молодая дѣвушка шла распѣвая какую-то пѣсенку съ тѣмъ безпечнымъ весельемъ, которое такъ идетъ къ молодости. Лучи солнца играли на свѣжемъ личикѣ дѣвушки. Она была хороша въ эту минуту, какъ можно быть хорошей только въ шестнадцать лѣтъ. Вѣра Дмитріевна нахмурилась и опять взглянула въ зеркало. Однакожь, когда молодая дѣвушка приблизилась къ террасѣ, лицо прекрасной вдовы выражало уже одно удовольствіе.

— Какъ! ужь и нагулялась, Анюта? сказала она, ласково улыбаясь: — ты встаешь такъ рано?

— Я ходила къ своей кормилицѣ; только не сказывайте маменькѣ, а то она меня побранитъ.

— За что же?

— Я ходила ѣсть сливки съ творогомъ. Прелесть, что за сливки! прегустыя! Маменька воображаетъ, что все это вредно и не любитъ, чтобъ я ходила къ кормилицѣ.

— Будто маменька такъ строга?

— О, совсѣмъ нѣтъ! но, знаете, маменька не привыкла къ нашей деревенской жизни.

— А ты и бѣгаешь такъ, тихонько отъ маменьки?

— Вѣдь тутъ ничего нѣтъ дурнаго, мой ангелъ Вѣра Дмитріевна. Дурно будетъ, если маменька узнаетъ, потому-что это ее огорчитъ. Но кто же скажетъ ей? Вѣрно не вы же, мой ангелъ Вѣра Дмитріевна.

— Ты такъ надѣешься на меня? а если ошибешься?

— О, нѣтъ! вѣдь я знаю васъ. Вотъ, посмотрите: я еще задобрю васъ. Хотите я вамъ нарву цвѣтовъ?

— У васъ, этотъ годъ, чудесные цвѣты.

— Папенька выписываетъ сѣмена изъ Петербурга.

— У васъ теперь есть сосѣдъ, у котораго прекрасные цвѣты; это не отъ него ли?

— Отъ кого это?

— Ты не знаешь?

Анюта слегка покраснѣла.

— Право, нѣтъ.

Вѣра Дмитріевна наклонилась къ цвѣтку.

— Вотъ это, на-примѣръ, вѣрно отъ него.

— Почему же это?.. и отъ кого же?

— Ахъ, Боже мой! развѣ я не сказала? отъ Илашева.

— Почему же вѣрно отъ него?

— Потому-что очень-хорошъ.

— Вотъ какъ много чести для Илашева!

— Ты находишь?

— Вы такъ странно на меня смотрите. Что мнѣ до Илашева? Я его почти не знаю.

— А до Ладошина?

— Совершенно столько же, сказала молодая дѣвушка, скорчивъ презрительную рожицу, которая къ ней очень шла въ эту минуту, и наклонилась къ цвѣтку, чтобъ скрыть слишкомъ алую краску, выступившую на щекахъ ея.

— Послушай, душечка Анюта, сказала Вѣра Дмитріевна, пропуская руку свою подъ руку молодой дѣвушки. Но въ эту минуту движеніе, которое сдѣлала Анюта приподнимаясь, разстроило складки ея платья и изъ кармана ея выпало маленькое и очень-укромно сложенное письмецо. Анюта вспыхнула и поспѣшно бросилась на бумагу, которую Вѣра Дмитріевна также хотѣла схватить.

— Что это? спросила Вѣра Дмитріевна. — А! это вѣрно пригласительный билетъ кормилицы на творогъ.

Лицо Вѣры Дмитріевны выражало убійственную насмѣшку.

— Билетъ! это… это стихи, мой ангелъ Вѣра Дмитріевна.

— Стихи? покажи-ка. Я очень люблю поэзію.

— О, это не стоитъ труда.

— Однакожъ, если ты переписывала?

— Э! какъ вы любопытны. Такъ не покажу же.

— Послушай, Анюта; притворство тутъ совсѣмъ не годится. Я знаю, что это не стихи, и хочу видѣть.

— Хотите видѣть? А если я не хочу показать?

— Ты таишься отъ меня, Анюта, и худо дѣлаешь. Подумай: я знала тебя малюткою и всегда тебя любила; я была дружна съ покойною твоею матерью, хотя она была и очень-много старѣе меня. Можетъ-быть, и съ мачихою твоею я сдружилась только для того, чтобъ быть тебѣ хоть нѣсколько полезною. Будь увѣрена, что я знаю о тебѣ гораздо-болѣе, чѣмъ ты думаешь. Ты молода, неопытна; тебя могутъ вовлечь въ большія непріятности: вѣрь мнѣ, ты не можешь найдти друга искреннѣе меня, ни лучше къ тебѣ расположеннаго.

Въ голосѣ, въ выраженіи лица Вѣры Дмитріевны было столько искренности, чистосердечія и, можно сказать, любви, что молодая дѣвушка поколебалась. Грудь ея волновалась, щеки пылали; она смотрѣла въ землю.

— Ты сомнѣваешься, Анюта, продолжала Вѣра Дмитріевна: — ты раскаешься въ томъ, особливо когда увидишь, что я, вмѣсто того, чтобъ предупредить твою мачиху или отца, какъ, можетъ-быть, я должна была бы поступить… но, нѣтъ, Анюта, мнѣ жаль тебя… ахъ! очень-жаль.

Анюта была совершенно растрогана; она залилась слезами и бросилась на грудь Вѣры Дмитріевны; крупныя слезы также текли по щекамъ прекрасной вдовы; она съ нѣжностью матери поцаловала молодую дѣвушку, и обѣ пошли къ широкой скамьѣ, полузакрытой деревьями и кустарниками.

— Это неосторожно, милый другъ, сказала Вѣра Дмитріевна голосомъ самаго нѣжнаго материнскаго упрека. — Если ты любишь его…,

— Ахъ, да нѣтъ! кто вамъ сказалъ, что я люблю его?

— А это что?

И она указала на письмо.

— Какъ-будто вы не знаете! Бабушка очень желаетъ, чтобъ я вышла за него, вотъ онъ и пристаетъ. Вы знаете, что папенька отказалъ ему, и даже запретилъ мнѣ говорить съ нимъ; а онъ воображаетъ, что я сама этого не хочу, потому-что перемѣнилась къ нему, — и вотъ, посмотрите сами, пишетъ, чтобъ я въ доказательство несправедливости его подозрѣній сказала ему, гдѣ онъ можетъ меня видѣть.

Она подала письмо.

Вѣра Дмитріевна быстро пробѣжала письмо; лицо ея было серьёзно и даже показывало безпокойство. «Скажите одно слово» читала она вполголоса: «и я полечу за вами хоть на край свѣта, чтобъ только увидѣть васъ на одну минуту». То-есть, поѣдетъ даже и къ Кортоминымъ, сказала Вѣра Дмитріевна съ горькою усмѣшкою. — Владиміръ Григорьевичъ очень-нѣженъ. Ахъ, Анюта! какъ ты неопытна! Ты ужасаешь меня своею неосторожностью.

— Да чѣмъ же, мой ангелъ Вѣра Дмитріевна? пускай-себѣ пишетъ что хочетъ. Вѣдь ужь конечно я не стану отвѣчать.

— И никогда не отвѣчала? спросила Вѣра Дмитріевна, пристально смотря на молодую дѣвушку. Та выдержала этотъ испытующій взглядъ съ спокойствіемъ невинности.

— О! могу васъ увѣрить, что никогда.

— Но… это не первое письмо?

— Нѣтъ; видите, какъ я откровенна. Онъ писалъ ко мнѣ еще до поѣздки нашей въ Украйну; и тогда я отдала бабушкѣ письмо его…

Въ эту минуту послышался шорохъ. Это была Софья Павловна, которая уже искала свою пріятельницу. Вѣра Дмитріевна успѣла только сказать: «мы скоро увидимся на праздникѣ у Кортоминыхъ; до-тѣхъ-поръ, обѣщай мнѣ не ходить къ кормилицѣ и не имѣть никакихъ сношеній съ нимъ».

— О! это для меня легче всего на свѣтѣ! отвѣчала дѣвушка.

— Но, Анюта, честное слово?

— Вотъ вамъ рука моя, и съ этимъ словомъ обѣ пошли на встрѣчу Софьѣ Павловнѣ.

IV.

На другое утро всѣ собрались въ гостиную; Вѣра Дмитріевна уѣхала еще наканунѣ, и хозяева были совершенно одни. Петръ Алексѣевичъ, по обыкновенію своему, сидѣлъ раскинувшись въ большихъ, покойныхъ креслахъ, сложа ногу на ногу, и держалъ надъ самымъ носомъ листокъ русской газеты; передъ нимъ, на маленькомъ столикѣ, стояла большая чайная чашка; онъ курилъ прихлебывая по-временамъ чай и затягиваясь душистымъ дымомъ. Софья Павловна, за чайнымъ столикомъ, пила кофе, и въ то же время читала какой-то романъ. Въ дверяхъ стоялъ, вытянувшись въ струнку, лакей съ подносомъ, и нѣсколько далѣе мальчикъ, одѣтый казачкомъ, приспособленный нарочно къ раскуриванію трубокъ для Петра Алексѣевича и гостей его. Анюта, возвратясь съ обыкновенной утренней прогулки, вошла, поцаловала руку у отца и поздоровалась съ матерью, которая, ласково улыбнувшись ей, спросила о погодѣ и опять принялась читать. Анюта сѣла за пяльцы.

Въ деревнѣ скучно безъ чужихъ. Мы, кажется, и веселость, и любезность бережемъ, какъ бѣднякъ праздничное платье — для гостей. Въ своей семьѣ молчимъ… О чемъ говорить? Кажется, все переговорили уже; развѣ ссориться? но этого уже избѣгаютъ порядочные люди.

Въ гостиной Сарапаевыхъ молчаніе прерывалось только голосомъ Петра Алексѣевича, который по-временамъ подзывалъ мальчика и отдавалъ ему трубку, да шелестомъ листовъ въ книгѣ Софьи Павловны. Анютѣ оставалось только зѣвать за пяльцами или мечтать. Она избрала послѣднее.