Воспоминания о войне 1812 года

Front matter

'

Стран.

От издателя

От издателя

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Мы, русские, не можем похвалиться изобилием мемуаров и часто сетуем на отсутствие их, сознавая, что правдивые мемуары служат богатым источником для самого разборчивого историка.

Прошло уже более полустолетия после войны 1812 года, а между тем и по настоящее время почти всякий не только образованный, но даже грамотный человек интересуется подробностями этого великого события. Много писали об этой войне, но мы думаем, что еще много материалов не достает для историка войны 1812 года.

Издавая настоящую книгу, мы имели в виду увеличить запас сведений о войне 1812 года рассказом очевидца, который участвовал во всех действиях 6-го корпуса, от самого начала войны до окончательного преследования неприятеля до Вильно, и пишет о том, что мог видеть и испытать молодой артиллерийский офицер в кругу своих действий.

Глава I

ГЛАВА 1

Слухи о войне с французами. Квартиры около Луцка до передвижения к Волковыску.

С первых чисел января месяца 1812 года начали говорить явно о войне с французами и что Наполеон со всей почти Европой собирается разгромить Россию. Еще с прошлого года носились уже слухи о несогласии с Наполеоном.

В 1810 году произведен я в офицеры 23-й артиллерийской бригады, в легкую роту, находившуюся в Нижне-Уральске. Даже там, в глуши, говорили о войне, особенно когда, в начале 1811 года, из артиллерийского департамента получено было повеление отправить офицеров из разных рот на уральские железные заводы для принятия артиллерийских снарядов. Из нашей роты назначены были: штабс-капитан — на казенные Гороблагодатские, подпоручик — на какие-то частные, а на мою долю достались нижне-тагильские, Демидовские заводы.

Рота между тем получила предписание в начале апреля месяца 1811 года выступить в поход из Уральска в местечко Полонное, Минской губернии. Так как ротный командир остался только с одним поручиком, то он просил о присылке к нему офицеров. По этому случаю в сентябре месяце на заводы приехали офицеры из других рот сменить меня и товарища моего, подпоручика, а нам приказано было отправиться в роту, чему я чрезвычайно обрадовался. Хотя я имел хорошую квартиру и получал содержание от завода, но очень там скучал.

Рота была переименована в 12-ю легкую 7-й артиллерийской бригады и поступила в состав 6-го корпуса генерала Дохтурова, в 7-ю дивизию генерала Капцевича. Орудий в роте прежде было: четыре единорога четверть-пудового калибра и восемь трехфунтовых пушек. На походе изменен был маршрут и роте назначено было идти чрез Киев в город Луцк. В Киеве переменены были трехфунтовые пушки на шестифунтовые старые, с дельфинами, вроде каких-то птичьих голов с носами. В роте, кроме ротного командира, по случаю повышения в артиллерии чинов, переименованного из майоров в подполковники, я застал поручика, прежде меня прибывшего с заводов и, по случаю исправления нашим ротным командиром должности бригадного, его адъютанта. Вскоре после моего приезда прибыл к нам в роту еще один подпоручик, молодой, красивый и видный собой. Отец его был англичанин, служил в России генералом и, кажется, имел хорошее место, что видно было из привезенных его сыном вещей — серебряных столовых и чайных приборов, разных шкатулок, постели, белья и проч. Всего у него было так много, как тогда и у многих генералов не было. Человек у него был свой собственный, музыкант из отцовского оркестра; сам же офицер был из числа таких, о которых говорится: «в семье не без урода».

Из военных приготовлений очевидно стало, что мы готовимся к большой войне и именно с французами. Перебрали и забраковали довольно много лошадей и отпустили деньги для покупки годных. Приказано было обратить особенное внимание на прочность конской амуниции и обмундировку людей.

Рота наша расположена была в двадцати верстах от города Луцка, в большом селении и прилегавших к нему деревнях. Селение принадлежало богатому помещику, бывшему тогда в звании дворянского уездного маршалка. Всякий воскресный день и в праздники он приглашал к себе обедать подполковника с офицерами. Соседние дворяне, после службы в костеле, приезжали к нему с поклоном и оставались обедать. Мы, приехав, заставали в зале достаточное число панов, молодых — во фраках, а пожилых — в старинных польских нарядах — кунтушах, с богатыми широкими поясами, подстриженных в кружок и с усами. Они были к нам не слишком благосклонны; особенно один, уже пожилой, в богатом польском наряде, смотрел так надменно, что мы от души его ненавидели, хотя он нам не только ничего не сделал, но даже и не говорил с нами. Чрез несколько времени выходил сам ясновельможный маршалок в полупольском наряде. Это был пожилой, невзрачный, сгорбленный человечек, по наружности довольно смирный, но после слышали мы, что он был в переписке с неприятелями, а потом бежал за границу. Польская шляхта приветствовала его низкими поклонами; мы тоже кланялись. По окончании приветствий, он приглашал нас в гостиную. Там на диване сидела пани маршалкова, весьма полная особа, с дочерью невестой. Паны с униженными поклонами, приговаривая: «Падам до ног», — целовали ей руку; мы тоже прикладывались, начиная со старшего. Подносили водку с маленькими кусочками хлеба и просили к обеду. Садилось за стол от тридцати до сорока человек. В богатых приборах подавали суп и разносили другие кушанья, но все в таких маленьких порциях и до того рассчитанных, что если бы кто-нибудь взял два кусочка, то другим бы недостало ничего; мы были довольно совестливы — лишнего не брали, зато вставали из-за стола всегда полуголодными. После обеда подносили по полчашке кофе, и мы уезжали. Никто еще из нас не был в Польше. Чванство поляков показалось нам слишком смешным, а обычаи — очень оригинальными.

В конце декабря я ездил в Киев за жалованьем и по другим поручениям. Жалованья подпоручики артиллерии по тогдашнему окладу получали в треть, на ассигнации, 93 рубля с копейками. По случаю ожидания войны и вследствие разных смутных обстоятельств курс ассигнаций до того упал, что за сто рублей давали серебром 17, много 18 рублей; покупали же всё на серебро. Ротные артиллерийские командиры на продовольствие лошадей получали деньги ассигнациями: при переводе их на серебро и при покупке фуража, они получали значительные выгоды. Большая часть ротных командиров держали от себя для офицеров стол, а некоторые помогали и в обмундировке, чего даже высшее артиллерийское начальство, зная выгоды ротных командиров и нужду офицеров, требовало от них стороной. Мы со своим ротным командиром не слишком ладили и не хотели ходить к нему обедать, а потому можно судить, как мы нуждались и как бедно жили. Трое из нас: поручик, подпоручик и я жили на одной квартире. Мы были люди небогатые, жили дружно и всё было у нас общее.

В феврале 1812 года послали меня в Смоленск для принятия из тамошней комиссариатской комиссии по третьей паре сапог на человека и других амуничных вещей для бригады. Приехал я в Смоленск на сырной неделе; квартиру мне отвели на Петербургском предместье, в доме зажиточного купца, доброго и довольно образованного человека, у которого было большое семейство. Он пригласил меня к себе обедать. Здесь я видел семейную простоту и довольство. Этот случай заставил меня сравнить вельможное польское чванство с радушием простого русского человека. После, когда армия собралась у Смоленска, я заходил к нему и всех нашел в страшной суете и тревоге. Жаль мне было смотреть на этих добрых людей.

Принявши вещи, я отправил их уже великим постом с извозчиками, нанятыми комиссией, на пяти возах. Зимняя дорога начинала портиться и ожидали большой распутицы. С вещами отправил я бывшего при мне солдата, а сам, имея подорожную, ехал впереди; не желая бросить обоз, отстававший от меня по причине день ото дня портившейся дороги, я часто останавливался поджидать его. Проехавши Минск, я узнал о передвижении войск. Предполагая, что и наша рота может быть в походе, я всячески старался собирать справки, но ничего не мог узнать: из роты тоже не имел уведомления. Приближаясь к Луцку, встречал уже разные полки и команды на походе. Это меня сильно беспокоило, тем более, что дороги сделались чрезвычайно дурны, лошади в моем обозе начали заметно приуставать и я уже не покидал его. Верст за сто от Луцка, не помню в каком местечке, я остановился. Там стоял кавалерийский полк и квартировал генерал. Пошел я к нему; это было на страстной неделе в пятницу. Генерал меня принял благосклонно и пригласил к себе обедать, но сказал, что вся армия в передвижении, что он решительно не знает, где теперь должна быть наша рота, и советовал ехать в Луцк. Этот совет впоследствии наделал мне много хлопот; я проезжал только в нескольких верстах от новых квартир нашей роты, и если бы узнал об этом своевременно, то избежал бы множества неприятностей. Наш ротный командир был командирован для осмотра артиллерийских парков; за несколько дней пред проездом моим чрез Несвиж, он был там, но я не мог этого узнать. С ротой находился поручик; он писал ко мне еще в Смоленск о передвижении, но я не получил его уведомления.

По приезде в Луцк, обратился я к полицеймейстеру с просьбой о квартире и рассказал ему, каким образом прибыл. Так как прежде мы стояли от Луцка верстах в двадцати, то я часто бывал там и был знаком с полицеймейстером. Это был отставной раненый кавалерийский майор и прекрасный человек. «Ах, батюшка мой, — сказал он мне, — не знаю, что мне с вами делать и где вас поместить. Вы не можете себе представить, что у нас за суматоха… Все дома заняты и нет уголка свободного. Тут князь Багратион со всем своим штабом… вся армия собралась около Луцка… Давай квартиры, строй печи для заготовления сухарей, давай дрова, давай подводы и всё на свете. Мне приходится просто хоть в реку броситься… Когда я сказал князю, что невозможно выполнить таких требований, то он закричал: „Знать ничего не хочу… Чтоб было, не то — повешу“. — Меня повесить!.. Повесить старого служаку!.. Я сам служил моему государю… кровь свою проливал…» И добряк полицеймейстер до того разгорячился, что, скинув сюртук и расстегнув рубашку, сказал: «Вот посмотрите мои раны!» — В самом деле, плечо и рука были у него порядочно поранены. Тут обратился он к стоявшему квартальному, чтобы нашел мне квартиру. Когда тот сказал, что решительно не знает, куда меня поместить, то он обратился к нему: «Пожалуйста, поместите где-нибудь. Не ночевать же господину офицеру на улице, в грязи!» Долго я ходил с квартальным по улицам: грязь была страшная. Все квартиры были заняты генералами, адъютантами, чиновниками штаба и разными офицерами; солдат в простых хатах стояло человек по десяти и более. Наконец нашли мне квартиру. В передней большой комнате помещалось человек десять пехотных солдат; при этой комнате был чуланчик, грязный-прегрязный, заваленный жидовским хламом так, что чуть-чуть оставалось свободное место; меня туда поместили, но я и этому обрадовался, потому что было уже поздно вечером.

На другой день явился я к артиллерийскому генералу. Квартиру он занимал в какой-то корчме. Прямо вошел я в большую комнату. Там находился генерал, его адъютант, несколько офицеров и две дамы, одна молодая, другая постарше; после узнал я, что это были жена и дочь генерала; тут же готовили и завтрак. Начал я объяснять свое положение. С первых же слов генерал нахмурился; не успел я кончить, как он закричал: «Какой же тебя черт занес сюда?.. Почему ты не справлялся по дороге?..» Когда я сказал, что, заметив передвижение войск, справлялся, и что даже кавалерийский генерал, к которому я заходил, не мог сказать ничего, а советовал ехать в Луцк, то он опять закричал: «Ты еще вздумал оправдываться!.. Ты видно по дороге спал, да бил баклуши? Рота твоя находится около Волковыска, — ступай туда!» — Ваше превосходительство, говорю, извозчики наняты комиссией до Луцка и дальше не поедут; да и лошади у них так устали, что едва дотащились сюда. Тут генерал вышел из себя, кричал и топал ногами, наконец спросил: есть ли у меня какие-нибудь казенные деньги?.. Когда я ответил, что нет никаких, то он обратился к адъютанту и сказал: «Ну, что вы прикажете делать!.. Ступайте с ним и как-нибудь распорядитесь». Всё это время я стоял, что называется, ни живой, ни мертвый, и такого страху после не испытывал, бывши даже под пулями и ядрами. Заметил я однако ж, что дамы смотрели на меня с состраданием. Впоследствии я убедился, что не так бы поступили наши генералы Кутайсов и Костенецкий. Может быть, они и погоняли бы, но наверное спросили бы: «Ел ли ты?» — и пригласили бы к завтраку, тем более, что это было на святой неделе. Да и то надо прибавить, что я не слишком был и виноват. Передвижения тогда делались негласно и ничего нет мудреного, что я не мог о том разведать.

С адъютантом пришел я в канцелярию. Он распросил меня, потребовал кое-каких бумаг и потом сказал: «Не удивляйтесь, что генерал так поступил с вами. Вы видите, какая теперь во всем суматоха; отправить вас не так-то легко; нужно вытребовать деньги из интенданства, что также довольно трудно; между тем наведывайтесь в канцелярию». Адъютант был очень богатый молодой человек и любил играть в карты. Не только в частных домах, но и в трактирных, и в офицерских собраниях он играл по целым ночам. У него был собственный человек, почтенной наружности, который одевался как какой-нибудь барин. Часто этот человек, вроде дядьки, у которого хранились и деньги, увещевал его и представлял несообразность такого пристрастия. «Счастье ваше, — говорил он своему барину, — что вы всегда проигрываете, и что игра небольшая: всё это не составляет для вас большого расчета; но подумайте, что если бы вы обыграли какого-нибудь бедняка-офицера?.. Где была бы ваша совесть?»

Была святая неделя; денег у меня оставалось несколько медных рублей, а на них должен был я жить и в Луцке и в дороге, есть сам и кормить солдата, а всё вообще чрезвычайно вздорожало. Хотя мое положение тогда было и весьма печальное, но теперь, испытав многое, удивляюсь, как я был тогда неопытен и слаб, что не мог выдержать и, возвратившись на квартиру, упал на что-то вроде кровати и заплакал.

Адъютант правду сказал, что нелегко было меня отправить. Был я несколько раз с ним в интендантстве и у самого генерал-интенданта Ланского. Пока вытребовали деньги и наняли извозчиков, прошло дней пять. О прогонах для себя я уже не хлопотал. Рад был, что вырвался из Луцка и с извозчиками шел пешком до самого места расположения роты около Волковыска. К тому же погода сделалась прекрасная и дорога поправилась.

ДО

ГЛАВА 1.

Слухи о войнѣ съ французами. Квартиры около Луцка до передвиженія къ Волковыску.

Съ первыхъ чиселъ января мѣсяца 1812 года начали говорить явно о войнѣ съ французами и что Наполеонъ со всей почти Европой собирается разгромить Россію. Еще съ прошлаго года носились уже слухи о несогласіи съ Наполеономъ.

Въ 1810 году произведенъ я въ офицеры 23-й артиллерійской бригады, въ легкую роту, находившуюся въ Нижне-Уральскѣ. Даже тамъ, въ глуши, говорили о войнѣ, особенно когда, въ началѣ 1811 года, изъ артиллерійскаго департамента получено было повелѣніе отправить офицеровъ изъ разныхъ ротъ на уральскіе желѣзные заводы для принятія артиллерійскихъ снарядовъ. Изъ нашей роты назначены были: штабсъ-капитанъ— на казенные Гороблагодатскіе, подпоручикъ— на какіе-то частные, а на мою долю достались Нижне-Тагильскіе, Демидовскіе заводы.

Рота между тѣмъ получила предписаніе въ началѣ апрѣля мѣсяца 1811 года выступить въ походъ изъ Уральска въ мѣстечко Полонное, Минской губерніи. Такъ какъ ротный командиръ остался только съ однимъ поручикомъ, то онъ просилъ о присылкѣ къ нему офицеровъ. По этому случаю въ сентябрѣ мѣсяцѣ на заводы пріѣхали офицеры изъ другихъ ротъ смѣнить меня и товарища моего, подпоручика, а намъ приказано было отправиться въ роту, чему я обрадовался. Хотя я имѣлъ хорошую квартиру и получалъ содержаніе отъ завода, но очень тамъ скучалъ.

Рота была переименована въ 12-ю легкую 7-й артиллерійской бригады и поступила въ составъ 6-го корпуса генерала Дохтурова, въ 7-ю дивизію генерала Капцевича. Орудій въ ротѣ прежде было: четыре единорога четверть-пудоваго калибра и восемь трехъ-фунтовыхъ пушекъ. На походѣ измѣненъ былъ маршрутъ и ротѣ назначено было идти чрезъ Кіевъ въ городъ Луцкъ. Въ Кіевѣ перемѣнены были трехъ-фунтовыя пушки на шести-фунтовыя старыя, съ дельфинами, въ родѣ какихъ-то птичьихъ головъ съ носами. Въ ротѣ, кромѣ ротнаго командира, по случаю повышенія въ артиллеріи чиновъ, переименованнаго изъ маіоровъ въ подполковники, я засталъ поручика, прежде меня прибывшаго съ заводовъ и, по случаю исправленія нашимъ ротнымъ командиромъ должности бригаднаго, его адъютанта. Вскорѣ послѣ моего пріѣзда прибылъ къ намъ въ роту еще одинъ подпоручикъ, молодой, красивый и видный собой. Отецъ его былъ англичанинъ, служилъ въ Россіи генераломъ и, кажется, имѣлъ хорошее мѣсто, что видно было изъ привезенныхъ его сыномъ вещей— серебряныхъ столовыхъ и чайныхъ приборовъ, разныхъ шкатулокъ, постели, бѣлья и проч. Всего у него было такъ много, какъ тогда и у многихъ генераловъ не было. Человѣкъ у него былъ свой собственный, музыкантъ изъ отцовскаго оркестра; самъ же офицеръ былъ изъ числа такихъ, о которыхъ говорится: «въ семьѣ не безъ урода».

Изъ военныхъ приготовленій очевидно стало, что мы готовимся къ большой войнѣ и именно съ французами. Перебрали и забраковали довольно много лошадей и отпустили деньги для покупки годныхъ. Приказано было обратить особенное вниманіе на прочность конской амуниціи и обмундировку людей.

Рота наша расположена была въ двадцати верстахъ отъ города Луцка, въ большомъ селеніи и прилегавшихъ къ нему деревняхъ. Селеніе принадлежало богатому помѣщику, бывшему тогда въ званіи дворянскаго уѣзднаго маршалка. Всякій воскресный день и въ праздники онъ приглашалъ къ себѣ обѣдать подполковника съ офицерами. Сосѣдніе дворяне, послѣ службы въ костелѣ, пріѣзжали къ нему съ поклономъ и оставались обѣдать. Мы, пріѣхавши, заставали въ залѣ достаточное число пановъ, молодыхъ — во фракахъ, а пожилыхъ — въ старинныхъ польскихъ нарядахъ — кунтушахъ, съ богатыми широкими поясами, подстриженныхъ въ кружокъ и съ усами. Они были къ намъ не слишкомъ благосклонны; особенно одинъ, уже пожилой, въ богатомъ польскомъ нарядѣ, смотрѣлъ такъ надменно, что мы отъ души его ненавидѣли, хотя онъ намъ не только ничего не сдѣлалъ, но даже и не говорилъ съ нами. Чрезъ нѣсколько времени выходилъ самъ ясновельможный маршалокъ въ полупольскомъ нарядѣ. Это былъ пожилой, невзрачный, сгорбленный человѣчекъ, по наружности довольно смирный, но послѣ слышали мы, что онъ былъ въ перепискѣ съ непріятелями, а потомъ бѣжалъ за границу. Польская шляхта привѣтствовала его низкими поклонами; мы тоже кланялись. По окончаніи привѣтствій, онъ приглашалъ насъ въ гостиную. Тамъ на диванѣ сидѣла пани маршалкова, весьма полная особа, съ дочерью невѣстою. Паны съ униженными поклонами, приговаривая: «падамъ до ногъ», цѣловали ей руку; мы тоже прикладывались, начиная со старшаго. Подносили водку съ маленькими кусочками хлѣба и просили къ обѣду. Садилось за столъ отъ тридцати до сорока человѣкъ. Въ богатыхъ приборахъ подавали супъ и разносили другія кушанья, но всѣ въ такихъ маленькихъ порціяхъ и до того разсчитанныхъ, что еслибы кто-нибудь взялъ два кусочка, то другимъ бы недостало ничего; мы были довольно совѣстливы — лишняго не брали, за то вставали изъ за стола всегда полуголодными. Послѣ обѣда подносили по полчашкѣ кофе, и мы уѣзжали. Никто еще изъ насъ не былъ въ Польшѣ. Чванство поляковъ показалось намъ слишкомъ смѣшнымъ, а обычаи — очень оригинальными.

Въ концѣ декабря я ѣздилъ въ Кіевъ за жалованьемъ и по другимъ порученіямъ. Жалованья подпоручики артиллеріи по тогдашнему окладу получали въ треть, на ассигнаціи, 93 рубля съ копѣйками. По случаю ожиданія войны и вслѣдствіе разныхъ смутныхъ обстоятельствъ курсъ ассигнацій до того упалъ, что за сто рублей давали серебромъ 17, много 18 рублей; покупали же все на серебро. Ротные артиллерійскіе командиры на продовольствіе лошадей получали деньги ассигнаціями: при переводѣ ихъ на серебро и при покупкѣ фуража, они получали значительныя выгоды. Большая часть ротныхъ командировъ держали отъ себя для офицеровъ столъ, а нѣкоторые помогали и въ обмундировкѣ, чего даже высшее артиллерійское начальство, зная выгоды ротныхъ командировъ и нужду офицеровъ, требовало отъ нихъ стороной. Мы съ своимъ ротнымъ командиромъ не слишкомъ ладили и не хотѣли ходить къ нему обѣдать, а потому можно судить, какъ мы нуждались и какъ бѣдно жили. Трое изъ насъ: поручикъ, подпоручикъ и я жили на одной квартирѣ. Мы были люди небогатые, жили дружно и все было у насъ общее.

Въ февралѣ 1812 года послали меня въ Смоленскъ для принятія изъ тамошней коммиссаріатской коммиссіи по третьей парѣ сапогъ на человѣка и другихъ амуничныхъ вещей для бригады. Пріѣхалъ я въ Смоленскъ на сырной недѣлѣ; квартиру мнѣ отвели на Петербургскомъ предмѣстьи, въ домѣ зажиточнаго купца, добраго и довольно образованнаго человѣка, у котораго было большое семейство. Онъ пригласилъ меня къ себѣ обѣдать. Здѣсь я видѣлъ семейную простоту и довольство. Этотъ случай заставилъ меня сравнить чванство съ радушіемъ простого русскаго человѣка. Послѣ, когда армія собралась у Смоленска, я заходилъ къ нему и всѣхъ нашелъ въ страшной суетѣ и тревогѣ. Жаль мнѣ было смотрѣть на этихъ добрыхъ людей.

Принявши вещи, я отправилъ ихъ уже великимъ постомъ съ извощиками, нанятыми коммиссіей, на пяти возахъ. Зимняя дорога начинала портиться и ожидали большой распутицы. Съ вещами отправилъ я бывшаго при мнѣ солдата, а самъ, имѣя подорожную, ѣхалъ впереди; не желая бросить обозъ, отстававшій отъ меня по причинѣ день-ото-дня портившейся дороги, я часто останавливался поджидать его. Проѣхавши Минскъ, я узналъ о передвиженіи войскъ. Предполагая, что и наша рота можетъ быть въ походѣ, я всячески старался собирать справки, но ничего не могъ узнать: изъ роты тоже не имѣлъ увѣдомленія. Приближаясь къ Луцку, встрѣчалъ уже разные полки и команды на походѣ. Это меня сильно безпокоило, тѣмъ болѣе, что дороги сдѣлались чрезвычайно дурны, лошади въ моемъ обозѣ начали замѣтно пріуставать и я уже не покидалъ его. Верстъ за сто отъ Луцка, не помню въ какомъ мѣстечкѣ, я остановился. Тамъ стоялъ каваллерійскій полкъ и генералъ. Пошелъ я къ нему; это было на страстной недѣлѣ въ пятницу. Генералъ меня принялъ благосклонно и пригласилъ къ себѣ обѣдать, но сказалъ, что вся армія въ передвиженіи, что онъ рѣшительно не знаетъ, гдѣ теперь должна быть наша рота, и совѣтовалъ ѣхать въ Луцкъ. Этотъ совѣтъ въ послѣдствіи надѣлалъ мнѣ много хлопотъ; я проѣзжалъ только въ нѣсколькихъ верстахъ отъ новыхъ квартиръ нашей роты, и еслибы узналъ объ этомъ своевременно, то избѣжалъ бы множества непріятностей. Нашъ ротный командиръ былъ командированъ для осмотра артиллерійскихъ парковъ; за нѣсколько дней предъ проѣздомъ моимъ чрезъ Несвижъ, онъ былъ тамъ, но я не могъ этого узнать. Съ ротою находился поручикъ; онъ писалъ ко мнѣ еще въ Смоленскъ о передвиженіи, но я не получилъ его увѣдомленія.

По пріѣздѣ въ Луцкъ, обратился я къ полицеймейстеру съ просьбою о квартирѣ и разсказалъ ему, какимъ образомъ прибылъ. Такъ какъ прежде мы стояли отъ Луцка верстахъ въ двадцати, то я часто бывалъ тамъ и былъ знакомъ съ полицеймейстеромъ. Это былъ отставной раненый кавалерійскій маіоръ и прекрасный человѣкъ. «Ахъ, батюшка мой», сказалъ онъ мнѣ, «не знаю, что мнѣ съ вами дѣлать и гдѣ васъ помѣстить. Вы не можете себѣ представить, что у насъ за суматоха… Всѣ дома заняты и нѣтъ уголка свободнаго. Тутъ князь Багратіонъ со всѣмъ своимъ штабомъ… вся армія собралась около Луцка… Давай квартиры, строй печи для заготовленія сухарей, давай дрова, давай подводы и все на свѣтѣ. Мнѣ приходится просто хоть въ рѣку броситься… Когда я сказалъ князю, что невозможно выполнить такихъ требованій, то онъ закричалъ: «Знать ничего не хочу… Чтобъ было, не то — повѣшу». — Меня повѣсить!.. Повѣсить стараго служаку!.. Я самъ служилъ моему Государю… кровь свою проливалъ…» И добрякъ полицеймейстеръ до того разгорячился, что, скинувъ сюртукъ и разстегнувъ рубашку, сказалъ: «Вотъ посмотрите мои раны!» — Въ самомъ дѣлѣ, плечо и рука были у него порядочно поранены. Тутъ обратился онъ къ стоявшему квартальному, чтобы нашелъ мнѣ квартиру. Когда тотъ сказалъ, что рѣшительно не знаетъ, куда меня помѣстить, то онъ обратился къ нему: «Пожалуйста, помѣстите гдѣ-нибудь. Не ночевать же господину офицеру на улицѣ, въ грязи!» Долго я ходилъ съ квартальнымъ по улицамъ: грязь была страшная. Всѣ квартиры были заняты генералами, адъютантами, чиновниками штаба и разными офицерами; солдатъ въ простыхъ хатахъ стояло человѣкъ по десяти и болѣе. Наконецъ нашли мнѣ квартиру. Въ передней большой комнатѣ помѣщалось человѣкъ десять пѣхотныхъ солдатъ; при этой комнатѣ былъ чуланчикъ, грязный-прегрязный, заваленный жидовскимъ хламомъ такъ, что чуть-чуть оставалось свободное мѣсто; меня туда помѣстили, но я и этому обрадовался, потому что было уже поздно вечеромъ.

На другой день явился я къ артиллерійскому генералу. Квартиру онъ занималъ въ какой-то корчмѣ. Прямо вошелъ я въ большую комнату. Тамъ находился генералъ, его адъютантъ, нѣсколько офицеровъ и двѣ дамы, одна молодая, другая постарше; послѣ узналъ я, что это были жена и дочь генерала; тутъ же готовили и завтракъ. Началъ я объяснять свое положеніе. Съ первыхъ же словъ генералъ нахмурился; не успѣлъ я кончить, какъ онъ закричалъ: «Какой же тебя чортъ занесъ сюда?.. Почему ты не справлялся по дорогѣ?..» Когда я сказалъ, что, замѣтивъ передвиженіе войскъ, справлялся и что даже кавалерійскій генералъ, къ которому я заходилъ, не могъ сказать ничего, а совѣтовалъ ѣхать въ Луцкъ, то онъ опять закричалъ: «Ты еще вздумалъ оправдываться!.. Ты видно по дорогѣ спалъ, да билъ баклуши? Рота твоя находится около Волковыска, — ступай туда!» — Ваше превосходительство, говорю, извощики наняты коммиссіей до Луцка и дальше не поѣдутъ; да и лошади у нихъ такъ устали, что едва дотащились сюда. Тутъ генералъ вышелъ изъ себя, кричалъ и топалъ ногами, наконецъ спросилъ: есть ли у меня какія-нибудь казенныя деньги?.. Когда я отвѣтилъ, что нѣтъ никакихъ, то онъ обратился къ адъютанту и сказалъ: «Ну, что вы прикажете дѣлать!.. Ступайте съ нимъ и какъ-нибудь распорядитесь». Все это время я стоялъ, что называется, ни живой, ни мертвый, и такого страху послѣ не испытывалъ, бывши даже подъ пулями и ядрами. Замѣтилъ я однакожь, что дамы смотрѣли на меня съ состраданіемъ. Впослѣдствіи я убѣдился, что не такъ бы поступили наши генералы Кутайсовъ и Костенецкій. Можетъ-быть они и погоняли бы, но навѣрное спросили бы: «Ѣлъ ли ты?» и пригласили бы къ завтраку, тѣмъ болѣе, что это было на святой недѣлѣ. Да и то надо прибавить, что я не слишкомъ былъ и виноватъ. Передвиженія тогда дѣлались не гласно и ничего нѣтъ что я не могъ о томъ развѣдать.

Съ адъютантомъ пришелъ я въ канцелярію. Онъ распросилъ меня, потребовалъ кое-какихъ бумагъ и потомъ сказалъ: «Не удивляйтесь, что генералъ такъ поступилъ съ вами. Вы видите, какая теперь во всемъ суматоха; отправить васъ не такъ-то легко; нужно вытребовать деньги изъ интенданства, что такъ же довольно трудно; между тѣмъ навѣдывайтесь въ канцелярію». Адъютантъ былъ очень богатый молодой человѣкъ и любилъ играть въ карты. Не только въ частныхъ домахъ, но и въ трактирныхъ, и въ офицерскихъ собраніяхъ онъ игралъ по цѣлымъ ночамъ. У него былъ собственный человѣкъ, почтенной наружности, который одѣвался какъ какой-нибудь баринъ. Часто этотъ человѣкъ, въ родѣ дядьки, у котораго хранились и деньги, увѣщевалъ его и представлялъ несообразность такого пристрастія. «Счастіе ваше», говорилъ онъ своему барину, «что вы всегда проигрываете и что игра небольшая: все это не составляетъ для васъ большаго разсчета; но подумайте, что еслибы вы обыграли какого-нибудь бѣдняка-офицера?.. Гдѣ была бы ваша совѣсть?»

Была святая недѣля; денегъ у меня оставалось нѣсколько мѣдныхъ рублей, а на нихъ долженъ былъ я жить и въ Луцкѣ и въ дорогѣ, ѣсть самъ и кормить солдата, а все вообще чрезвычайно вздорожало. Хотя мое положеніе тогда было и весьма печальное, но теперь, испытавши многое, удивляюсь, какъ я былъ тогда неопытенъ и слабъ, что не могъ выдержать и, возвратившись на квартиру, упалъ на что-то въ родѣ кровати и заплакалъ.

Адъютантъ правду сказалъ, что не легко было меня отправить. Былъ я нѣсколько разъ съ нимъ въ интендантствѣ и у самого генералъ-интенданта Ланскаго. Пока вытребовали деньги и наняли извощиковъ, прошло дней пять. О прогонахъ для себя я уже не хлопоталъ. Радъ былъ, что вырвался изъ Луцка и съ извощиками шелъ пѣшкомъ до самаго мѣста расположенія роты около Волковыска. Къ тому же погода сдѣлалась прекрасная и дорога поправилась.

Глава II

ГЛАВА 2.

Квартиры около Волковыска, Лиды, Ошмян и движение до лагеря при Дриссе.

Рота наша была расположена тесно, в плохой деревне, кажется, верстах в двадцати от Волковыска. Кроме прежних офицеров, прибыл еще к нам штабс-капитан, переведенный в нашу роту из Молдавской армии, и прикомандированы из 18-й бригады поручик и подпоручик. Все они были очень хорошие товарищи, особенно штабс-капитан — прекрасный и честный человек. Бригадным командиром у нас назначен был командир другой роты, и адъютант отошел к нему; следовательно, в нашей роте состояли, кроме ротного командира, штабс-капитан, два поручика и четыре подпоручика, или лучше сказать — три, потому что англичанина мы не считали своим… Штабс-капитан был человек, можно сказать, богатый и получал из дому порядочные средства; прочие же почти все были недостаточные, и хотя крайне нуждались во всем, но все-таки как-нибудь перебивались. Англичанин же во время моей командировки все свои вещи пораспродал евреям за бесценок, всё промотал и дошел до крайности. Вдобавок, дорогой потерял шинель и остался почти без сапог, так что ротный командир, принужден был его обмундировать.

За провиантом я ездил несколько раз в Волковыск, на покупку же фуража отпускали деньги. Так как цены на фураж были высокие, то ротные командиры имели большую выгоду. Деньги на покупку фуража развозили комиссионеры. Комиссионер приезжал в богатой коляске и обыкновенно останавливался у бригадного командира. Туда посылали за деньгами из других рот офицеров. Ездил получать деньги обыкновенно я и, по приказанию ротного командира, из следуемой суммы отдавал десятый процент комиссионеру, что делали вообще все. Однажды я спросил у своего командира: за что же отдают комиссионерам столько денег? «А для того, — сказал он, — чтоб они хлопотали и нам не было остановки за деньгами». Дела эти — давно минувших дней и о них теперь можно говорить: никто и ни с кого не взыщет. Можно, однако ж, судить, какие всем командирам рот и комиссионерам были выгоды. Офицеры же вообще жили чрезвычайно бедно, особенно пехотные. Не редкость было встретить офицера с протертыми локтями у мундира и заплатами на коленях у панталон. Зная всеобщую бедность, позволено было шить мундиры из солдатского сукна и носить темляки, шарфы и экишнеты на киверах нитяные. Мы, артиллеристы, еще кое-как перебивались, а пехотные офицеры большей частью ели из одного котла с солдатами.

Приезжал смотреть нашу роту артиллерийский генерал, однако ж, не Костенецкий, который назначен к нам на походе в Полоцк. Особенное внимание обращал он на исправность артиллерии, конской упряжи и чтобы сухари и крупа были в полном количестве в полуфурках.

Всё предвещало скорую и тяжелую войну. Слышно было, что французы приближаются к нашим границам, но положительного никто ничего не знал. За всем тем готовились к продолжительному походу и придумывали средства, как бы лучше устроиться. Велено было иметь экипажи генералам, полковым и бригадным артиллерийским командирам. Наши ротные командиры сделали по зарядному ящику для всяких необходимых вещей, которые всегда следовали в числе прочих при роте. Для нас, офицеров, ротный командир сделал полуфурок, где было довольно помещения для наших вещей; но так как полуфурки после находились обыкновенно верст за двадцать впереди или позади нас, то мы для необходимых вещей имели маленькие чемоданчики и помещали их на запасных лафетах. У меня тоже был такой с необходимым бельем; кроме того, у меня еще были: подушка, одеяло и тулупчик. Всё это завертывалось в ковер и доставляло мне большое удобство, особенно когда начались холода и я был ранен. Пехотные офицеры имели на роту одну общую, много две каких-нибудь лошади и на них укладывали и навьючивали свои скромные пожитки.

Не помню, сколько именно времени мы простояли около Волковыска и когда передвинули нас к Лиде. Весь корпус был расположен на тесных квартирах; нам досталось стоять в маленькой деревеньке. Здесь был огромный панский дом. Ротный командир помещался на дворе, во флигеле, а мы все, офицеры, заняли одно большое гумно. Помещик был богатый пан и добрый человек. Все мы у него каждый день обедали. Бог знает, что у него было на уме, но с нами он был ласков и приветлив, несмотря на то, что прочие паны и панки смотрели на нас как-то странно. Был май месяц; погода была прекрасная, сад у пана — отличный. Мы простояли там недели две или три и провели весело время. Получен был приказ всему корпусу собраться к Лиде. Оттуда мы всем уже корпусом пошли к Вильно, на Ольшаны. Провианта и фуража негде уже было покупать, а потому солдат велено было продовольствовать из фур сухарями, а фураж брать, где найдется, под квитанции. Тут мы начали понемногу таскать, где случится, коров и свиней, и варили уже для солдат пищу в котлах. Становились на самых тесных квартирах, почти на бивуаках, и таким образом пришли в Ольшаны, где назначена была дневка. Во время дневки, рано поутру, нарядили меня с несколькими солдатами на панский фольварок, находившийся вблизи, взять фуража под квитанцию. Действительно, я там нашел фураж, вытребовал подвод десять, нагрузил их сеном и овсом и дал квитанцию; не знаю только, получили ли по ней что-нибудь. Только что я возвратился, как был получен в полках и артиллерийских ротах высочайший приказ от 13 июня 1812 года, объявлявший, что французы переправились у Ковно и открыли военные действия.