Христианство и Французская революция. 1789-1802

Front matter

ОГЛАВЛЕНИЕ

От редакции

Предисловие

II

Единая и умиротворенная, мало задетая терпимостью, дарованной недавно французским протестантам (хотя она и жаловалась на это) или свободой, сохраненной протестантами Эльзаса, галликанская церковь являла глазам и умам современников блеск не знающего конкуренции величия.

Престиж галликанской церкви нисколько не был умален в сознании народа тем фактом, что по отношению к королевской власти клир делился на две части: клир Франции и клир, названный иностранным. Клиром Франции считался тот, который находился в провинциях, входивших в королевство в 1561 году, и которые были представлены на тех «собраниях клира», где обсуждался вопрос о подати, причитающейся королю под именем «доброхотного даяния» и где авторитет, значение этого клира, проявлялись в его советах, обетах и представлениях. Иностранным клиром считался клир провинций, присоединенных после XVI века: Артуа, Фландрии, Эно, Эльзаса, Франш-Конта, Руссильона и Корсики. Он имел те же привилегии, что и клир Франции, те же чувства, ту же позицию или платформу, не только религиозную, но и политическую.

Если народное мнение совершенно не считалось с этим географическим разделением клиров, то оно различало в галликанской церкви белое и черное духовенство, ценя больше первое, чем второе, а среди белого духовенства- высший клир, богатый и высокомерный, и низшее духовенство, бедное и простое. Многие епископы были дворянами; многие кюрэ или викарии были выходцы из народа. Среди высшего духовенства действовали аристократические тенденции, среди низшего -демократические. Однако, связующие нити иерархии были крепки и заметны и среди белого духовенства. Расхождение мнений между низшим клиром и епископами или архиепископами могло быть только политическим или социальным, но никак не религиозным, и если и существовали отдельные священники, недовольные своими епископами, то весь этот огромный механизм в целом работал все же без перебоев.

Что касается черного духовенства, то оно находилось в состоянии упадка. Набор монашеских кадров шел слабо. Надежной статистики по этому вопросу не существует. Однако, имеются подробные цифры, дающие некоторое представление о том, как обстояло дело. Число монахов в различных бенедиктинских орденах упало с 6434 в 1770 г. до 4300 в 1790 году. Говорили об общем ослаблении дисциплины и нравственной распущенности среди черного духовенства. Комиссия черного духовенства, составленная из духовных и мирян, действовавшая с 1766 по 1780 г., повысила возраст для дающих обет монашества до 21 года у мужчин и до 18 лет у женщин. Она ликвидировала 9 орденов и этим ограничилась. Упадок продолжался. Росла также непопулярность монахов. Однако, это была своего рода неопределенная непопулярность, без ненависти не распространявшаяся на всех лиц монашеского звания. Картезианец, дом Жерль, займет, например, почетное место на картине Давида, изображающей клятву в «Jeu de Paume».

Несмотря на этот упадок черного духовенства, галликанская церковь в своем целом представляла собой весьма значительную величину.

В отношении папы и короля, Версаля и Рима, эта галликанская церковь, которую когда-то тянули в разные стороны две этих силы, чувствует себя ныне в состоянии равновесия, она как бы независима и от короля и от папы. С тех пор, как иезуитам пришлось прекратить свою деятельность, ультромонтанизм стал менее воинствующим и французский клир стал придерживаться умеренного галликанизма. Режим Конкордата

Это - богатая церковь, которая не состоит на жаловании у государства, которая живет со своих богатств. Она пользуется не только десятиной, легальным налогом, идущий в ее исключительное распоряжение, она пользуется не только пожертвованиями и даяниями верных: она владеет очень большим земельным имуществом, частью территории французского королевства. Какой частью - этого никогда, как следует, не знали. Церковь не хвастала своим богатством. При Учредительном Собрании (Конституанте), когда государство наложило руку на церковные имущества, существовали только общие исчисления ценности этих имуществ. Член Учредительного Собрания Рабо Сент-Этьен говорил, что церковь владеет пятой частью территории, а член того же Собрания Трельяр оценивал эти владения в четыре миллиарда. Относительно суммы церковных доходов депутаты Конституанты не достигли единомыслия. Таллейран оценивал ее в 150 миллионов, из них 70 миллионов от имуществ и 80 миллионов от десятины, Трельяр - в 200 миллионов, Шассэ - в 303 миллиона. Одно только знали превосходно, это то, что церковь была очень богата, и представление, преувеличенное или нет, которое существовало у всех относительно этого богатства, увеличивало влияние церкви накануне революции.

Популярность церкви от этого, однако, не увеличивалась. Правда, в упрек церкви ставилось не столько ее богатство, сколько дурное использование этого богатства. Бедность низшего духовенства, приходских священников, составлявшая резкую противоположность роскоши высших церковных иерархов, епископов и архиепископов, роскоши, принимавшей подчас наглый характер, производила скандальное впечатление своей, бросающейся в глаза, несправедливостью. Церковное имущество, поступавшее в ведение духовного лица в связи с его духовным званием, - называлось «бенефицией». Во многих приходах владельцы «бенефиции», пользовались бенефицией во всех ее формах, в виде ли десятины или дохода, вовсе не исполняя связанных с бенефицией церковных обязанностей. Их обязанности выполняли другие священники, викарии, или исполняющие должность священника, которые за это получали от владельцев бенефиций известный оклад, называвшийся «надлежащей долей». Вопреки нескольким королевским декретам, которые устанавливали минимум этого оклада в 400 ливров, примерно, многие священники, сидевшие на этой «надлежащей доле», получали ежегодно гораздо меньше минимума или даже существовали за счет благотворительности своей паствы, страдая, разумеется, от нищеты. Страдания эти сыграли известную роль в возникновении революционного настроения среди низшего духовенства. Они объясняют даже отчасти самый успех революции, успех, который был ускорен низшим духовенством. Объясняют они также в известной мере и те испытания, ту серьезную опасность, которым подверглось христианство в эту эпоху.

Это несправедливое распределение доходов не отражалось, однако, нисколько на богатстве и влиянии, которое галликанская церковь черпала в своем богатстве. Конечно, церковь не располагала этим богатством с полной независимостью, так как король имел право распоряжаться известным числом бенефиции и отдавать их своим кандидатам. В руках специального церковного лица, являвшегося королевским чиновником, находился особый так называемый «лист бенефиции», т.-е. список бенефиции, которыми распоряжался король. Эти назначения давали королю большое влияние. Государство этим самым вмешивалось в дела церкви и вмешивалось сильно. С другой стороны, владелицы консисториальных бенефиций, т.-е. тех бенефиций (епископальных или аббатских), назначение на которые производилось папой только после обсуждения в кардинальской консистории, обязаны были платить папе в виде так называемых «аннат», ежегодный оброк, в принципе равный половине годового довода с бенефиции. Эта отсылка денег папскому двору в Рим, которой революция положила конец, была всегда очень непопулярна. Сумма, которая, таким образом, выплачивалась папе, не была очень уж большой, она равнялась, быть может, трем миллионам в 1789 году, но от уплаты ее обычно уклонялись.

Это было уклонение, так сказать, национальное, историческое. Во всяком случае, несмотря на вмешательство государства в управление церковным достоянием, несмотря на платежи, которые причитались папе, галликанская церковь пользовалась достаточной финансовой автономией, а равно и достаточным богатством.

Нельзя преувеличить значительность того места, которое занимало тогда духовенство среди французской нации. Из трех государственных сословий оно было первым по рангу и почету. Пользовавшееся привилегиями во всем, оно было особенно привилегировано в вопросе о налогах. Освобожденное в принципе от всяких налогов, духовенство свободно и добровольно или, по крайней мере, с величественной видимостью свободы, соглашалось на «доброхотный дар» королю, дар, который обсуждался на периодических общих собраниях духовенства. Оно держало при короле генерального агента, который был как бы министром без портфеля. Он имел у себя, он один, списки духовного сословия. Число и блеск университетов галликанской церкви, количество и блеск ее благотворительных учреждений, ее богатства, ее привилегии, ее влияние, делали из нее, особенно, если брать ее в лице высшего духовенства, которое руководило ею и представляло ее, весьма могущественную и величественную силу.

III

А католическая религия, столь блестяще представленная галликанской церковью, -крепко ли она сидела в душе французского народа накануне революции?

Когда читаешь писания Вольтера, когда узнаешь, каким успехом они пользовались, легко может показаться, что вера слабеет во Франции при Людовике XV, при Людовике XVI. Все образованное общество, или почти все общество, двор, город, как тогда говорили, вся эта просвещенная и блестящая публика, которая олицетворяет Францию в глазах иностранца, - апплодирует нечестивым выходкам автора «Девственницы», его оскорбительным и издевательским выпадам против христианства, против его догм, церемоний и служителей. Неверие выставляется напоказ в тех кругах, которые читают. Молодые дворяне, вроде неудачливого кавалера де-ля-Барра, забавляются святотатственными выходками еще в середине века. Проповедники на кафедрах, епископы в пастырских посланиях, - только и жалуются на рост нечестия. Неверие стало прямо модой, модой, которой следует знать, особенно двор: благочестивый аристократ, даже благочестивый Бурбон, каким был Людовик XVI, кажется явлением странным, благочестие это поражает. Не философы создали это неверие, а, напротив, неверие это побудило философов писать в таком тоне против религии. Конечно, они делали это охотно и искренно, но они были бы менее смелыми, если бы они не имели перед, собой апплодирующую и возбуждающую аудиторию. Я не знаю, было ли высшее общество при Людовике XV и XVI более нечестивым, чем при Людовике XIV. Быть может, оно было даже менее нечестивым, посколько в нем меньше слышно разговоров об атеизме и атеистах. Прочитав проповеди Боссюэ, «Дон-Жуана» Мольера, главу из Ля-Брюйэра о религии, нельзя даже сомневаться в том, что атеизм был более распространен во времена «великого короля», чем во времена Вольтера, деистическая философия которого была в моде у образованного общества. Если мы углубимся в историю Франции, то мы нигде, даже в годы настоящего средневековья, не найдем там эпохи всеобщего крепкого благочестия, овладевшего всем человеком, всем народом,. Во Франции всегда было налицо фрондерское, сатирическое вольнодумство. Это зубоскальствующее неверие проявлялось даже у порталов церквей в гримасах стоящих там статуй, как оно проявляется и в старинных стихотворных сказках, в сатирической литературе.

Французский народ не является благочестивым, каким слывет испанский народ, который, впрочем, кажется мне благочестивым в своей истории, быть может, только потому, что я плохо знаю эту историю.

Франция была тогда деревенской страной. Эти буржуа, эти городские мастеровые, эти люди, которые читали, разве л не были они небольшой кучкой в сравнении с огромной массой крестьян, массой неграмотной? Что же религия, « была ли она полным господином в сердцах крестьян при Людовике XVI? Сохранили ли крестьяне в этих деревнях, остававшихся без дорог, куда не проникало ничего нового, куда не доходили лучи городского разума, сохранили ли они то, что называлось обыкновенно верой их предков, сохранили ли они ее нетронутой и пылкой? Нам необходимо поставить себе этот вопрос и ответить на него, если мы хотим знать, каковы были шансы на успех в деревне у великой попытки дехристианизировать Францию, которая имела место во времена террора.

Да, следует поставить себе этот вопрос! Но нелегко на него ответить.

Однако, прежде всего, перед тем, как задаться вопросом, поколебалась ли вера французского крестьянства, пала ли она, охладилась ли ко времени революции, следовало бы, может быть, спросить себя: да были ли вообще предки того крестьянина когда-нибудь христианизированы в истином и глубоком смысле слова? Можно ли думать, что когда христианство распространилось по Галлии, когда оно перешло из городов в деревни, что это было для деревенского населения тем обращением, которое обновляет человека? Или, может быть, христианство только образовало несколько искусственный и поверхностный слой над теми былыми верованиями крестьян, которые оно называло суевериями? При тех стараниях использовать местные обычаи, ничего не меняя в них, кроме имен, которые мы видим у христианских просветителей, мог ли французский крестьянин действительно почувствовать, что он переменил свою религию? Да и переменил ли он ее глубоко и по-настоящему? Всего несколько лет назад я присутствовал при погребении одного крестьянина в деревне, удаленной от центра Франции. Погребальная процессия сделала четыре километра до церкви и кюрэ, четыре километра, без признака христианства, она шла целых полтора часа медленным шагом, заполняя весь свой путь обрядами и жестами, которые, очевидно, древнее христианства и которые проделываются единодушно всеми крестьянами, являясь бессознательным наследием далекого прошлого.

У меня создалось тогда впечатление, что в наших деревнях, удаленных от города (эта как раз была очень удаленной), христианство еще плохо приноровилось к древним обычаям и уже, наверное, никак не искоренило их.

Я совсем не хочу делать обобщений на почве отдельного случая, анекдота, хотя бы и аутентичного (я, ведь, в данном случае являюсь очевидцем-свидетелем). Я только осмеливаюсь задаться следующим вопросом: когда говорят о вере французского крестьянина, то следует ли под ней разуметь подлинную, христианскую веру, веру катехизиса в ее первоначальной чистоте, не примешивается ли здесь к христианству порядочная примесь из древних, предшествовавших христианству, верований?

IV

Но как бы там ни было, христианство это, чистое или загрязненное, вошло в привычки крестьянина. Если брать вещи во всей совокупности и обще, то можно без преувеличения сказать, что в 1789 году вера была более распространенной и живой в деревнях. Вера эта была соткана из привычки и дружбы.

Крестьянин любил этот низший клир, этих кюрэ, этих викариев, этих исполняющих должность священников, с которыми он находился в фамильярных отношениях и которые так же принадлежали к народу, как и он сам.

Мы имеем много доказательств этого дружественного отношения. Аббат Жиро, автор новой и очень поучительной докторской диссертации о «Религиозной истории Сарты с 1789 г. по IV год», изучил и показал нам эту дружбу в манской епархии. Соображения, которые он приводит, приложимы как-будто ко всей Франции.

Клир был популярен среди деревенского населения и этим он обязан был своей благотворительности, своей интеллектуальной культуре, которая ярко выделялась в невежественной среде даже тогда, когда она была весьма посредственной, кроме того, своим школам, хотя их число превосходило их качество, хотя крестьянин вообще не умел ни читать, ни писать

Значение и влияние духовенства в деревне обуславливались тем фактом также, что священники, без которых не обходились самые важные моменты в жизни крестьянина, рождение, свадьба, смерть, были одновременно и служителями культа и общественными должностными лицами. Это соединение так крепко внедрилось в быт, что даже после обмирщения актов гражданского состояния по закону 2 сентября 1792 года население Сарты продолжало избирать священников на должность чиновников, ведущих записи актов гражданского состояния, почти до половины II года.

Однако, прежде всего, деревенский кюрэ являлся насадителем гигиены, авторитетном советчиком в случае эпидемий, подателем первой помощи в такое время, когда в деревне было очень мало врачей.

Манские крестьяне были очень привязаны к служителям религии.

Аббат Жиро задается вопросом, вправе ли исследователь утверждать, что население Сарты было почти единодушным в исповедании католической религия, в исполнении ее обрядов, в соблюдении ее предписаний.

Термин «причастники», употреблявшийся для характеристики правоверных католиков, страдает неопределенностью и не говорит о действительной правоверности; Жиро собрал свидетельства священников, относящиеся, как к кануну революции, так и ко времени самой революции. Они говорят нам о наличии среди населения немалого количества людей, отнюдь не отличавшихся правоверием. Так, например, кюрэ из Туанье, в своем докладе по начальству, говорит, что еще до 1792 года часть его прихожан «усвоила скверную привычку уклоняться от приобщения св.тайн». Священник из Шанже указывает, что в его приходе небольшая группа лиц говеет только раз в году, а то и вовсе не говеет. В городе Мане много уклоняющихся от говения и причастия. В термидоре III года мировой судья кантона Бессэ отмечает, что наиболее усердные ныне католики в конце старого режима уклонялись от исполнения обрядов. Тем самым он показывает нам, что в 1789 году, в Бессэ были люди, отнюдь не отличавшиеся правоверием.

Несмотря на все законы против кабатчиков, в деревне встречаются кабаки, открытые и битком набитые во время богослужений. Посты соблюдаются все слабее и слабее. В своем пастырском послании от 1781 года манский епископ говорит: «Нарушение поста сделалось почти общим явлением. Бедный человек предоставляет соблюдение постов богачу, трудящийся - бездельникам, высокопоставленные лица пользуются своим званием, богачи своим богатством для того, чтобы отделаться от соблюдения постов. Заблуждение это приняло такие размеры, что в нем можно усматривать одно из наиболее ярких выражений испорченности нравов в этом королевстве. Бесполезно было бы искать среди нас постящихся. Их не найдешь в нашей среде».

Братства распадались одно за другим. Так, например, священник из Шанже указывает, что в его приходе церковное братство начало распадаться с 1779 года вследствие роста «пьянства, нечестия, пристрастия к танцам».

Посвящения в духовное звание становятся все более редкими в манской епархии. В начале XVIII века средняя годовая цифра рукоположении равнялась 49, а уже в 1784-1788 гг. она была не больше 39.

Накануне революции во Франции, даже в деревне, было, повидимому, маленькое меньшинство неверующих, значительное меньшинство безразличных, и, если отправление религиозного культа было всеобщим, то все же было очень много исключений, наблюдалась своего рода вялость и нерегулярность у большого количества верующих. В итоге можно сказать, что накануне революции во Франции было недостаточно веры для того, чтобы попытка дехристианизации была абсолютно невозможной, и достаточно укоренившихся культовых привычек для того, чтобы такая попытка оказалась неудачной затеей, которая могла иметь успех только потому, что обстоятельства отвратили сердца народа от его священников.

V

Никто и не собирался тогда, в 1789 году, дехристианизовать Францию. Сам Вольтер, который в своих интимных письмах призывал к тому, чтобы «раздавить негодную», т.-е. церковь, для своего времени требовал лишь разрушения церковного деспотизма. Он сам думал, что для народа необходимо сохранить религию, ту или иную, на то время, по крайней мере, пока он невежествен, т -е. на весьма долгий срок. Таково было также мнение Бюффона и философов. Руссо, который называет себя врагом философов, хотели только упростить христианство и вернуть его к духу первых его времен.

Открыто философы требуют не изменения, не разрушения католической религии, а только устранение ее гнета! Они требуют в формуле, пущенной в ход Монтэнем еще в XVI веке, свободы совести, или, вернее, они требуют ее только в принципе. Хотя они и видят образец применения этой свободы в Голландии, хотя эта свобода совести фактически осуществляется в одной из провинций французского королевства, философы все же публично твердят лишь о терпимости. Что такое терпимость? Это - позиция религиозной истины перед лицом заблуждения. Будем добрыми, снисходительными к людям, которые ошибаются, не будем их преследовать, учинять над ними насилие. Вот что такое терпимость. А свобода совести - это предоставление всем лицам равного права думать все, что каждому из них угодно, исповедывать любую религию или не исповедывать никакой, тогда как правительство остается нейтральным, посторонним в отношении всех религиозных исповеданий. Одним словом, светским. Эта вот свобода совести была совершенно очевидным заключительным выводом философии XVIII века; тем не менее, философы не требовали ее, или, по крайней мере, не требовали категорически.

Вольтер отнюдь не предлагает для ближайшей эпохи отделения церкви от государства. Если в одном своем частном письме он превозносит ту идеальную эпоху, когда правительство будет интересоваться манерой богослужений не более, чем способом приготовления кушаний, он в публичном сочинении пишет: «Хотите вы, чтобы ваша нация наслаждалась могуществом и миром? Пусть государство повелевает религии».

Что касается религии, то ее следует очистить, упростить, но особенно нужны добрые священники, которые бы скорее служителями морали, чем богословами. Это очищение и упрощение религии может и должно произвести только государство. Далекие от желания отделить церковь от государства, - философы, напротив, хотели соединить их более тесно, чтобы государство могло приказывать религии, руководить ею. Для них религия государственное дело.

Один из наиболее влиятельных и воинствующих вольнодумцев укрывался тогда еще под сутаной: я имею в виду аббата Рейналя. В 1780 году он писал: «Мне кажется, что государство создано для религии, а религия для государства - вот первый принцип. Общественный интерес является мерилом всего, что должно существовать в государстве - вот второй принцип. Только народ или верховная «власть, являющаяся доверенным лицом народа, может судить в соответствии каких бы то ни было учреждений общественному интересу - вот третий принцип».

Он приходит к заключению, что государство имеет право «запретить культ, заменить его новым или вовсе отказаться от культа, если только это кажется ему необходимым».

Рейналь не требует, чтобы государство использовало это право, но он прокламирует его с намерением еще туже стянуть связь между церковью и государством, придать этой связи характер подчинения религии государству. Он пишет: «Государству принадлежит верховная власть над всем. Различение светской власти от духовной является совершенно очевидной нелепостью. Нельзя и не должно иметь никакой иной юрисдикции, кроме светской, везде, где приказывать и защищать следует правительственной власти».

Из всех этих философов тот, чьи идеи больше всего, быть может, принадлежали будущему, - Кондоре, прекрасно чувствовал, что отделение церкви от государства, являете подлинным режимом свободы. В 1786 году он писал: «Так как культ необходимо является результатом религиозных убеждений, судьей которых для каждого человека может служить только его совесть, то казалось бы справедливым, чтобы расходы по отправлению культа добровольно брали на себя те, которые верят тем мнениям, на которых этот культ основан». Однако, он прибавляет: «Не менее справедливо и то соображение, что раз народ привык, к тому, чтобы расходы по отправлению культа брались на счет государства, чтобы наставниками его служили священники, что опасно и даже как-то несправедливо в таком случае оскорблять народные привычки слишком резкой и внезапной реформой. Это именно один из тех случаев, когда для того, чтобы поступить справедливо, повинуясь голосу истины, следует подождать, пока общественное мнение выскажется за реформу». Мы видим, что сам Кондорсэ, этот смелый предтеча будущего (который не был, впрочем, тогда одним из крупных властителей дум), ратует за отделение церкви от государства только в теории. Он откладывает практическое осуществление его на неопределенный срок и покоряется надолго тому, что являлось тогда государственной религией. Что же касается того, что мы называем «обмирщением», неологизмом, которому не больше 50 лет от роду, то я отнюдь не говорю, будто философы не имели представления об этом. Несомненно только, что они тогда, накануне революции, не требовали установления светского режима в том его виде в каком он, в конце - концов, был установлен Конвентом.

VI

Наказы (Cahiers de doleances et de voeux - «Книги жалоб и пожеланий»), которые были выдвинуты третьим сословием в 1789 году, еще менее смелы и требовательны в вопросе религии.

Я не нашел там ничего, кроме нескольких пожеланий реформы, или роспуска религиозных орденов, ничего кроме встречающегося то тут, то там галликанизма и притом какого умеренного! Встречаются там также жалобы на богатство и роскошь высшего духовенства. Там не требуют никаких крупных реформ, наказы не требуют даже передачи светской власти записи актов гражданского состояния. Даже религиозная терпимость редко упоминается в наказах третьего сословия. Лишь в наказе нимского сенешальства, составленного, несомненно, под протестантским влиянием, я нашел ясно выраженное пожелание свободы мысли: «Надо скачать относительно свободы мысли, что нет ничего более достойного мудрости его величества, чем разрешение свободы исповедывать всякую религию, основанную на святой морали. Это единственное средство просветить людей и привести их к добродетели. Дело это мудро начато ноябрьским эдиктом 1787 года, но начало это ждет своего завершения».

Однако, в других наказах, там, где третье сословие говорит об эдикте в пользу протестантов, оно делает это скорее для того, что напомнить о необходимости ограничиться этим и оставить католичество исключительной государственной религией. Так, например, третье сословие сенского округа выражает свою крепкую привязанность «к религии католической, апостолической и римской и свое желание сохранить за ее культом исключительное место во всем королевстве, при сохранении, однако, декларации короля от ноября месяца 1787 г. в пользу не-католиков». Даже в Париже третье сословие хочет только гражданской терпимости. «Христианская религия, говорит оно, предписывает гражданскую терпимость. Всякий гражданин должен пользоваться полной свободой совести. Общественный порядок допускает только господствующую религию». В Орлеанском округе много таких наказов, которые требуют, чтобы католическая религия была господствующей или даже пользовалась исключительными правами. Третье сословие в Шенжи требует, чтобы «мертвое молчание встретило того сектанта, который осмелился бы предложить нечестивую терпимость под предлогом свободы, которая рано или поздно могла бы сделаться противной спокойствию нации и счастью ее короля». «Да не будет позволено впредь, государь, возбуждать сомнения относительно вашей веры, а равно и насчет обязательного по отношению к вам повиновения. Католическая религия является господствующей во Франции. Она достигла этого, следуя своим первоначальным заветам во всей их чистоте. Основой этого положения является свобода галликанской церкви».

Итак, можно утверждать, что в 1789 году сторонников обмирщения Франции было не больше, чем республиканцев. Однако, так же, как республиканская атмосфера образовалась тогда, когда французы и не думали еще разрушать монархию, так же атмосфера вольнодумства образовалась тогда, когда французы не думали еще ни разрушать религию, ни даже изменять ее догмы, когда они своими требованиями, проникнутыми умеренным галликанизмом, добивались только ослабления деспотизма католической религии и сохранения того, что тогда называлось свободами галликанской церкви, т.-е. относительной независимостью от папского престола.

44

I

Революция началась при содействии; католического духовенства, особенно низшего. Этот факт, иногда забываемый, достаточно важен для того, чтобы напомнить о нем со всей выразительностью.

В Версале, в Генеральных Штатах, во время борьбы третьего сословия с первыми двумя привилегированными по вопросу о проверке полномочий, когда дворянство отказалось от поголовного голосования и выделилось в отдельную палату, духовенство не хотело выделиться в самостоятельную палату. Оно выжидало, лавировало, оно не высказывалось против третьего сословия, против революционной идеи соединения сословий. В конце-концов, оно в большинстве своем весьма торжественно примкнуло к третьему сословию, к революции.

Все этапы этой борьбы сословий в Генеральных Штатах привлекали общественное мнение, все следили за ними с величайшим интересом и, волнением.

Первый жест имел место 13 июня 1789 года. Третье сословие, уставши от безрезультатных переговоров, решило приступить самостоятельно к общей проверке полномочий, обратившись предварительно с призывом ко всем депутатам. Лишь депутаты третьего сословия откликнулись на этот призыв, как вдруг 13 июня трое священников из Пуату, имена их - Лесэв, Балляр, Жаллэ, явились, чтобы присоединиться к третьему сословию. Они были встречены с единодушным порывом признательности, с шумным энтузиазмом. Это была сцена братания. Назавтра, 14-го июня, явилось шесть новых священников, и в то же время стало известно, что около ста священников собралось отдельно от духовного сословия. На своем совещании они постановили присоединиться к третьему сословию. Только интриги и тайные угрозы высшего духовенства мешали им тотчас осуществить свое решение.

Терпеливо выжидая и работая внутри своего сословия, они добились большего, и, в конце-концов, сословие их большинством в несколько голосов проголосовало присоединение к третьему сословию 22-го большинство это, действительно, присоединилось к третьему сословию, имея в своей среде несколько епископов во главе Лефрана-де-Помпиньян, вьеннского архиепископа. Третье сословие к этому времени провозгласило себя Национальным собранием, и именно к Национальному собранию присоединилось ныне и большинство духовенства. Президент Бальи сказал в своем приветственном слове: «Франция благословит этот; памятный день; она занесет их имена на скрижали отечества». А один депутат, который был уже достаточно влиятельным в то время, Тарже, объявлял «этот день, который Провидение хотело сделать особенно памятным и торжественным, превратив храм религии в храм отечества».

Этот новый язык, эти новые чувства, эта новая манера ставить религию отечества рядом или даже над старой государственной религией уже указывают на рождение нового культа, который будет религиозной формой революционного патриотизма, который всего через год, во время федераций, будет иметь свои алтари. Выражая свою признательной духовенству, патриоты даже не замечают, что в тот самый момент, когда они больше всего превозносят служителей религии, они самую религию отодвигают на второй план, а служители религии, охваченные новой, жаркой и патриотической атмосферой, замечают это еще меньше патриотов.

Во время королевского заседания 23-го июня, когда третье сословие не подчинилось королю, многие члены духовного сословия остались верны третьему. 24-го июня, когда неподчинение вылилось уже в законченную форму, большинство духовенства осталось на своих местах в Национальном собрании, и это смелое поведение не осталось, наверное, без влияния на короля, который решил уступить, и 27 июня 1789 года повелел трем сословиям окончательно соединиться.

Итак, вначале революции низшее духовенство выступает рука-об-руку с третьим сословием. Куда как легче стало действовать третьему сословию при этом драгоценном могущественном содействии! Без священников революция, может, и была бы сделана, но гораздо позже и совсем по-иному. Революционеры долго хранили в сердце своем горячую признательность в отношении этих священников, Да и само католичество извлекло пользу из этой признательности, которая выражалась в неизменном почтении и уважении к нему со стороны Национального собрания, в отсутствии антирелигиозных шуток и выпадов в памфлетах и патриотических газетах того времени.

II

Члены Учредительного собрания в этом, 1789 году, касались религиозных вопросов лишь настолько, насколько можно было это делать, не раздражая низшего духовенства, Которое имело такие заслуги пред революцией.

Первый удар устройству галликанской церкви был нанесен в ночь 4-го августа декретом, который упраздняет в принципе, а по отношению к некоторым пунктам и в действительности, феодальный режим и феодальные права.

Пятый параграф этого декрета, окончательно отредактированный 11-го августа упраздняет всякого рода десятины и оброки, заменяющие их, предписывая, однако, чтобы они продолжали взиматься до тех пор, пока Национальное собрание обсудит «меры для того, чтобы другим путем изыскать средства на отправление божественного культа, на содержание служителей алтаря, на поддержание бедных, на починку и восстановление церквей и церковных домов, на расходы по всем учреждениям, школам, семинариям, коллегиям, госпиталям, общинам и т.д., на содержание которых эти десятины и оброки предназначались». Параграф 8-й упразднял случайные доходы сельских священников, но с тем, чтобы были увеличены «надлежащие доли» (portions cougrues) и содержание викариев, а в отношении городских священников было принято постановление «фиксировать их содержание». Параграф 12-й запрещал на будущее время досылать в Рим «какие бы то ни было оброки в виде аннат или какого бы то ни было другого взноса».

Параграф 13-й упразднял все привилегии епископов, прелатов, капитулов и т.д., а параграф 14-й требовал, чтобы доход от бенефиции у высших клириков не превышал 3000 ливров.

Все эти меры, очень неприятные для высшего духовенства и папы, были, напротив, более чем успокоительны для низшего духовенства. В то же самое время, в том же декрете, в котором содержится целая революция, Национальное собрание дало блестящее выражение своего глубочайшего благоговения пред католической религией, под покровительство которой отдавался самый декрет, призванный служить «счастью Франции». Национальное собрание в этом декрете постановило, чтобы в ознаменование ночи 4-го августа была выбита особая медаль и «во всех приходах и церквах королевства» исполнялся специальный гимн (Те Deum). Короля упросили разрешить исполнения этого гимна (Те Deum) в его часовне в присутствии всего собрания.

Национальное собрание, таким образом, торжественно сохранило тогда за католичеством его место государственной религии, единственной национальной религии. Несколькими неделями позже явилась декларация прав человека и гражданина. Собрание провозглашало в ней отнюдь не свободу совести, которую осуждало всегда учение церкви, а только терпимость. Вот относящийся сюда пункт декларации: «Никто не должен подвергаться преследованиям за убеждения, даже религиозные, если только их проявления не смущают порядка, установленного законом». Два слова «даже религиозные», показывают, что собрание считало свободу в области религии более опасной, чем в области политики. Оно говорило, таким образом, не столько языком свободы, сколько языком терпимости, однако, это была терпимость широкая, гораздо более широкая, чем та, которую допускал эдикт 1787 года в отношении протестантов. Им не запрещалось больше формально публичное отправление их культа, и оно, действительно, приняло почти публичный характер. Наказы, отнюдь не требовали этого. Однако, в этом пункте, как и во многих других, собрание, подталкиваемое событиями, подстегиваемое борьбой, уходит дальше наказов, не доходя, однако, до того, до чего доберется революция впоследствии, во времена террора.

Духовенство, как низшее, так и высшее, нимало не протестовало против этой терпимости, широта которой должна была бы его все же раздражать, да и вкус к свободе настолько окреп в этой борьбе за свободу, что всякий протест против какого-нибудь пункта декларации прав вызвал бы всеобщее возмущение.

Актом, которым Собрание против воли положило начало религиозной войне, был декрет от 2 ноября 1789 года, в котором Собрание для того, чтобы выпутаться из ужасного финансового кризиса, объявило, что все церковные имущества передаются в распоряжение нации. Но, вместе с тем, Собрание подчеркнуло весьма предусмотрительно обязанность государства «соответствующим образом обеспечить расходы по отправлению культа, содержанию причта и вспомоществованию бедным». Чтобы обнадежить низшее духовенство и сохранить для революции его содействие и сочувствие, Собрание в этом же декрете объявило, что в установлениях, имеющих быть выработанными относительно содержания служителей религии, содержание это может быть обеспечено доходом, который должен быть ни в коем случае не меньше 1200 ливров в год, не считая квартиры и «садов, к ней прилегающих. Для низшего духовенства это создавало перспективу подлинного достатка взамен прежней нищеты. Для высшего духовенства это было резкое уменьшение доходов, которое лишало его прежней роскоши, а по его мнению, и престижа. Именно с этого момента высшее духовенство почти целиком бросилось на борьбу с революцией. Именно здесь, особенно еще после того, как декрет 19 декабря 1789 года предписал произвести продажу на 400 миллионов церковных, имуществ (а также имуществ короны), именно здесь, в этих двух декретах от 2 ноября и 19 декабря 1789г., заключены истоки гражданской религиозно-политической войны, которая поставила пред смертельной опасностью сначала новую Францию, а затем и старую религию.