Марксистская критика (Иванов-Разумник) — ДО

I.

Два «великихъ раскола» пришлось пережить русской общественности, русской интеллигенціи за послѣднія сто лѣтъ: въ первой половинѣ XIX вѣка она раскололась на славянофильство и западничество, во второй половинѣ XIX вѣка — на народничество и марксизмъ. И если первый изъ этихъ расколовъ оказался настолько глубокимъ, что слѣды его не изгладились до настоящаго времени, что въ наши дни замѣчается даже новое углубленіе старой розни, то точно также есть основаніе предполагать, что и второй великій расколъ надолго останется реальнымъ фактомъ въ исторіи русской общественности и русской литературы. Слишкомъ глубоки, слишкомъ остры тѣ разногласія, которыя разъединили и продолжаютъ разъединять насъ на идейно враждебные другъ другу станы.

Противоположность между славянофильствомъ и западничествомъ гораздо непримиримѣе, конечно, чѣмъ противорѣчіе между народничествомъ и марксизмомъ. Глубочайшій расколъ среди славянофиловъ и западниковъ обусловливается коренной разницей психологическихъ типовъ, діаметральной противоположностью міропониманія мистическаго и позитивнаго; это расколъ философо-религіозный въ своей основѣ — и уже на этой почвѣ выросли тѣ соціальныя и политическія разнорѣчія, вокругъ которыхъ велась борьба западничества со славянофильствомъ. Въ этой борьбѣ западничество скоро побѣдило, но основа славянофильства осталась невредимой: мистическое и романтическое міропониманіе лежитъ внѣ позитивной плоскости и не разрушимо никакими ударами реализма. Были и вѣчно будутъ люди двухъ противоположныхъ психологическихъ типовъ, мистики и позитивисты, романтики и реалисты; а потому и старая борьба ихъ между собою вѣчно была, будетъ и никогда не приведетъ къ окончательной побѣдѣ.

Казалось бы, что между народничествомъ и марксизмомъ нѣтъ такой непроходимой пропасти. Дѣйствительно, и народничество и марксизмъ всегда стояли на одной и той же почвѣ позитивнаго міропониманія, разногласія ихъ всегда ограничивались, казалось бы, областью соціально-политическихъ вопросовъ, да и то почти исключительно вопросовъ о средствахъ, такъ какъ конечная цѣль, идеалъ — были общими. Казалось бы, что въ славянофильствѣ и западничествѣ мы имѣемъ два разныхъ міропониманія, двѣ разныхъ философскихъ и религіозныхъ системы, а въ народничествѣ и марксизмѣ — только двѣ разныхъ соціологическихъ теоріи, два разныхъ соціально-политическихъ воззрѣнія. И однако мы видимъ какое-то гораздо болѣе глубокое, коренное противорѣчіе между народничествомъ и марксизмомъ, какую-то преграду между ними, раздѣляющую ихъ не только соціологически, но и психологически. Да, это несомнѣнно: глубокій расколъ между народниками и марксистами есть въ основѣ своей расколъ соціально-этическій. Центральный вопросъ о соціальномъ и этическомъ значеніи и положеніи человѣческой личности, различное пониманіе не только роли Этой личности въ исторіи; но и ея значенія въ святая святыхъ всего міровоззрѣнія, въ нашей теодицеѣ и, выражаясь по аналогіи, въ нашей антроподицеѣ — вотъ та преграда, которая стоитъ между народничествомъ и марксизмомъ, вотъ основа второго великаго раскола русской общественной мысли. И уже на этой почвѣ выросли тѣ соціальныя и политическія разнорѣчія, вокругъ которыхъ велась борьба народничества съ марксизмомъ; каковы бы ни были результаты этой борьбы, несомнѣнно во всякомъ случаѣ одно: разногласія слишкомъ остры, слишкомъ глубоки, чтобы можно было надѣяться на скорое примиреніе.

Критическое народничество Михайловскаго клало во главу угла человѣческую личность и уже на этомъ фундаментѣ воздвигало стройное общественное ученіе; марксизмъ отнесся къ личности пренебрежительно и поставилъ на ея мѣсто понятіе соціальной группы. Прошло много лѣтъ; теперь и старое народничество и старый марксизмъ — уже пройденныя ступени нашей общественности и литературы; возникаютъ новые вопросы, новыя проблемы и въ области соціально-политической и въ сферѣ философо-этической. Но несмотря на это — старое противорѣчіе осталось попрежнему непревзойденнымъ, и попрежнему противорѣчіе это — человѣческая личность. Для однихъ она исходный и конечный пунктъ, для другихъ она только промежуточное средство; и эти двѣ точки зрѣнія въ ихъ крайнихъ проявленіяхъ несводимы одна къ другой. Индивидуалистическое общественное ученіе и анти-индивидуалистическое общественное теченіе были и будутъ двумя несводимыми другъ къ другу воззрѣніями реалистической части русской интеллигенціи.

Когда сталкиваются два представителя этихъ столь различныхъ группъ, то принципіальный споръ межда ними настолько же безплоденъ, насколько противоположны ихъ исходныя точки. Наоборотъ, очень поучительнымъ можетъ оказаться ихъ споръ о тѣхъ или иныхъ фактахъ нашей общественности: тутъ и факты эти будутъ освѣщены съ разныхъ сторонъ, и самыя теоріи въ это же время подвергнутся испытанію фактами. Вотъ, напримѣръ, статья г. Г. Плеханова «Идеологія мѣщанина нашего времени» («Современный Міръ» 1908 г. VI, 112—138 и VII, 72—129), громадная статья, посвященная подробному разбору книги пишущаго эти строки «Исторія русской общественной мысли»: заранѣе можно сказать, что статья эта не можетъ не быть поучительной во многихъ отношеніяхъ. Не въ томъ дѣло, что г. Плехановъ является однимъ изъ наиболѣе крупныхъ могиканъ стараго марксизма, а любопытно само по себѣ столкновеніе двухъ намѣченныхъ выше противоположныхъ точекъ зрѣнія и притомъ въ столь богатой содержаніемъ области, какъ исторія русской общественности XIX вѣка.

Уже одно это обстоятельство является достаточнымъ оправданіемъ появленія настоящей статьи, посвященной разбору марксистской критики «Исторія русской общественной мысли» {Кромѣ статьи г. Г. Плеханова, намъ придется коснуться столь же обширной статьи г. А. Луначарскаго «Мѣщанство и индивидуализмъ» (въ сборникѣ «Очерки философіи коллективизма», Спб., 1909 г., стр. 221—349); статья эта также является «марксистской критикой» вышеуказанной книги пишущаго эти строки.

Прим. къ настоящему изданію. Статья г. Плеханова вошла позднѣе въ сборникъ его статей «Отъ обороны къ нападенію»; по сравненію съ журнальнымъ текстомъ въ ней нѣтъ заслуживающихъ вниманія перемѣнъ, почему мы и сохраняемъ ссылки на страницы журнала. Самая существенная перемѣна — неоднократная замѣна имени «Ивановъ-Разумникъ» именованіемъ «Ивановъ-Забавникъ». Это для невзыскательныхъ читателей. Мичманъ Дырка и родные ему по духу люди были бы въ восторгѣ, если бы мы стали, напримѣръ, именовать г. Плеханова — г-номъ Брехановымъ, но мы не доставимъ имъ удовольствія и не употребимъ столь незатѣйливый «полемическій пріемъ».}; отвѣчая г-дамъ марксистамъ на ихъ очень неблагосклонную и рѣзкую критику, мы тѣмъ самымъ будемъ освѣщать основной пунктъ расхожденія новаго народничества и стараго марксизма. Примиреніе, соглашеніе — здѣсь невозможно; можно и должно только выяснить основу непримиримаго разногласія и затѣмъ прекратить споръ, который далѣе становится безплоднымъ.

Къ сожалѣнію, во всякой «анти-критикѣ» (какой съ внѣшней стороны является и настоящая статья) нельзя избѣжать иногда довольно значительныхъ уклоненій въ сторону отъ главной темы, вызываемыхъ всякими ложными полемическими диверсіями нападающаго; а марксистская критика искони была большой любительницей такихъ диверсій. Михайловскій, въ своемъ спорѣ съ марксистами вообще и съ г. Плехановымъ въ особенности, могъ не обращать вниманія на такія нападенія и лишь изрѣдка указывалъ читателямъ на «грязныя перчатки» въ полемикѣ г. Н. Бельтова. Пишущій эти строки лишенъ завидной возможности отвѣчать молчаніемъ на многіе мало достойные выпады марксистской критики: онъ защищаетъ не себя, а дорогое ему возрождающееся міровоззрѣніе, имѣющее пока въ современной литературѣ весьма немногихъ выразителей.

II.

Г. Плехановъ является однимъ изъ тѣхъ «твердокаменныхъ ортодоксовъ» марксизма, которыхъ я позволилъ себѣ въ своей книгѣ назвать «любопытными окаменѣлостями». Г. Плехановъ — крупная величина въ области практическаго соціализма и одинъ изъ піонеровъ русскаго ортодоксальнаго марксизма, какъ теоріи; но въ этой послѣдней области онъ «окаменѣлъ духомъ» вотъ уже скоро тридцать лѣтъ… Онъ увѣренъ, что владѣетъ абсолютной, непререкаемой истиной, отнынѣ и до вѣка не нуждающейся въ критикѣ; онъ обладаетъ непоколебимой вѣрой, что «марксистская истина» есть истина безъ кавычекъ…

А между тѣмъ теперь даже многіе «твердокаменные ортодоксы» начинаютъ, кажется, понимать, что есть области, въ которыхъ марксистская истина оказывается самой грубой ложью. Эта марксистская истина заключается, какъ извѣстно, въ соціально-экономическомъ объясненіи историческихъ явленій. Не буду останавливаться здѣсь на этой набившей оскомину теоріи, особенно въ томъ ея однобокомъ видѣ экономическаго монизма, въ какомъ она торжествовала побѣду въ девяностыхъ годахъ: эта марксистская истина уже давно признана вполнѣ неосновательной и знаменитое ученіе о «надстройкѣ» уже давно погребло подъ своими развалинами ортодоксальный марксизмъ. Такова была судьба марксистской истины — отождествленія экономики съ соціологіей; могикане ортодоксальнаго марксизма, во главѣ съ г. Плехановымъ, теперь уже неохотно защищаютъ эту безнадежную позицію. Но зато съ тѣмъ большимъ и достойнымъ лучшей участи рвеніемъ объясняютъ они всѣ историческія (въ широкомъ смыслѣ) явленія своимъ соціально-экономическимъ критеріемъ и принципомъ.

Пишущій эти строки подчеркнулъ въ своей «Исторіи русской общественной мысли» методологическое значеніе этого принципа въ его примѣненіи къ общественнымъ явленіямъ; марксизмъ же хочетъ видѣть въ немъ универсальный аршинъ, которымъ можно измѣрять всѣ проявленія человѣческаго духа. И вотъ начинаютъ измѣрять этимъ универсальнымъ аршиномъ философію, этику, эстетику, религію… Въ результатѣ получается та ужасающая плоскость мысли, изъ которой не можетъ выйти марксистская критика. И находясь въ этихъ низинахъ мысли, не умѣя поднять голову.вверхъ, могикане марксизма продолжаютъ считать себя обладателями единой истины.

Поймутъ ли они когда-нибудь, въ чемъ ихъ ошибка? Конечно нѣтъ: нельзя безнаказанно сидѣть тридцать лѣтъ на одномъ мѣстѣ, уставясь глазами въ одну точку. Они никогда не поймутъ ограниченности своего универсальнаго измѣрителя; они не поймутъ, что этимъ своимъ аршиномъ они могутъ измѣрять только оіраниченную плоскость, а не глубину человѣческаго духа. Посмотрите, какъ марксистская критика «объясняетъ» Толстого, Чехова, Ибсена, Канта, Нитщпе, какъ она аккуратно и старательно прикладываетъ къ нимъ свой соціально-экономическій аршинчикъ: вѣдь становится вчужѣ стыдно за русскую литературу, когда слышишь эти «объясненія» марксистской критики… Какая убогость мысли, какое неумѣніе понять глубокую сущность вопроса, какая дѣтская рѣзвость, какое непониманіе! «Мелкій буржуа», «идеологъ мелкой буржуазіи» — вотъ два волшебныхъ слова, которыми объяснятъ вамъ и Чехова, и Нитцше, и кого вамъ угодно! А не то, такъ наоборотъ — назовутъ Ибсена борцомъ противъ мелкой буржуазіи и будутъ думать, что вполнѣ «объяснили» Ибсена!". «Ибсенъ родился, выросъ и возмужалъ въ мелко-буржуазной средѣ, и характеръ его отрицанія былъ, такъ сказать, предопредѣленъ характеромъ этой среды…» И это — критика! Но если это критика, то что же тогда называется непониманіемъ?

Чего же не могутъ понять могикане ортодоксальнаго марксизма? Они не понимаютъ, что ихъ соціально-экономическій критерій безсиленъ проникнуть въ глубь явленій, что есть вещи навѣки недоступныя для ихъ плоскаго, поверхностнаго измѣренія, что никакими сложнѣйшими соціально-экономическими формулами не передать и не объяснить простѣйшаго вопроса философіи: зачѣмъ жизнь? зачѣмъ смерть? Они не хотятъ понять того, что соціально-экономическій критерій остается въ своей силѣ, но что сверхъ него и за нимъ неизбѣженъ другой критерій — этическій, философскій, религіозный. Хорошо, пусть Ибсенъ «выросъ въ мелко-буржуазной Средѣ», пусть Чеховъ не можетъ быть понятъ внѣ почвы восьмидесятыхъ годовъ, а Толстой — внѣ атмосферы крупнаго помѣстнаго дворянства второй половины XIX вѣка: вѣдь «великіе люди не съ неба сваливаются на землю, а изъ земли растутъ къ небесамъ» (Михайловскій). Но поймите же, наконецъ, что какъ подробно вы ни измѣрили бы этимъ соціально-экономическимъ аршиномъ Толстого, Чехова, Ибсена — вы все же еще не проникли въ глубь ихъ творчества, вы еще не сдѣлали для этого ни одного шага. Рядъ глубочайшихъ философскихъ проблемъ поставленъ Толстымъ въ «Войнѣ и Мирѣ», Достоевскимъ — въ"Братьяхъ Карамазовыхъ": какъ вы подступите къ нимъ со своимъ экономическимъ критеріемъ? Вы будете безпомощно лепетать, что Достоевскій — «мелко-буржуазный» разночинецъ, а Толстой — «крупно-буржуазный» дворянинъ? Пусть такъ; это отмѣтилъ еще за четверть вѣка до васъ Михайловскій и въ этомъ есть доля истины; но дальше? Дальше идти вы не можете, а потому и утверждаете, что дальше ничего нѣтъ и ничего не нужно, въ этомъ и заключается ваша марксистская истина.

Во всемъ этомъ ясно сказывается та основная черта марксизма, о которой мы говорили выше: пренебреженіе къ глубокой, неповторяемой, индивидуальной человѣческой личности, къ ея жгучимъ и болѣзненнымъ запросамъ, къ ея внутренней сущности. Личность эта вырастаетъ на соціальной почвѣ, но глубочайшіе этическіе запросы этой личности могутъ быть объяснены только этическими и философскими критеріями. Соціально-экономическій критерій законенъ, какъ методологическій пріемъ при объясненіи общественныхъ явленій; но рядомъ съ нимъ и надъ нимъ долженъ стоять критерій философскій и этическій, безъ котораго и общественность и индивидуальность равно непонятны.

«Кромѣ соціально-экономической группировки (явленій) и рядомъ съ ней должна имѣть мѣсто и группировка соціально-этическая» — на этомъ положеніи построена вся «Исторія русской общественной мысли» (см. т. I, стр. XXII, изданія 2-го). Кромѣ соціально-экономическихъ группъ — классовъ — съ которыми только и оперируетъ марксизмъ, мы устанавливаемъ нѣкоторую соціально-этическую группировку не по внѣшнимъ, а по внутреннимъ признакамъ. Мы говоримъ о внѣклассовой и внѣсословной интеллигенціи, изучаемъ ея отношенія къ личности, ея индивидуализмъ, ея борьбу съ этическимъ мѣщанствомъ; мы не останавливаемся на убогомъ утвержденіи, что Достоевскій былъ «мелко-буржуазный разночинецъ», но стремимся подойти къ самой сущности его геніальныхъ откровеній, его философіи. Такъ мы прослѣживаемъ всю исторію русской интеллигенціи, всю исторію русской общественной мысли; само собой разумѣется, какъ къ этому долженъ отнестись марксизмъ, упорно ставящій точку тамъ, гдѣ мы ставимъ только двоеточіе.

Вотъ коренное, непримиримое противорѣчіе, лежащее между г. Плехановымъ и пишущимъ эти строки. Г. Плехановъ, сказали мы выше, — одинъ изъ крупнѣйшихъ представителей стараго ортодоксальнаго марксизма, уже нѣсколько десятилѣтій упорно отстаивающій ту марксистскую истину, о которой идетъ рѣчь. Всякая «критика» ему ненавистна; онъ убѣжденъ, что обладаетъ полной и цѣльной истиной и на прокрустово ложе этой «истины» укладываетъ всѣ общественныя явленія, все творчество человѣческаго духа; на всѣхъ инако мыслящихъ онъ смотритъ съ презрительнымъ сожалѣніемъ. Чернышевскій когда-то очень мѣтко охарактеризовалъ этотъ типъ доктринера, убѣжденнаго въ своей абсолютной правотѣ: «Г. Плехановъ считаетъ себя непогрѣшительнымъ мудрецомъ (въ словахъ Чернышевскаго мы измѣняемъ только имя. — И.-Р.). Онъ все обдумалъ, все взвѣсилъ, все рѣшилъ. Онъ выше всякихъ заблужденій. Этого мало. Онъ одинъ имѣетъ эту привилегію на мудрую непогрѣшимость…» Онъ держитъ въ рукахъ универсальный аршинъ марксистской истины и добросовѣстно мѣряетъ имъ все, что попадется подъ руку: и аграрную программу, и Ибсена, и голодъ 1891—92 г., и философію Канта. И если измѣреніе соціально-экономическимъ критеріемъ политико-экономическихъ вопросовъ даетъ удовлетворительные результаты (ибо здѣсь аршиномъ измѣряется длина), то зато что получается изъ бѣднаго Ибсена или Канта — объ этомъ лучше и не говорить… Конечно, они оказываются сознательными или безсознательными «идеологами буржуазіи» — крупной или мелкой… Это ужъ такой неизбѣжный выводъ, что его можно предсказать заранѣе и безошибочно.

Могу гордиться тѣмъ, что и мнѣ приходится раздѣлять въ глазахъ г. Плеханова печальную участь всѣхъ инако-мыслящихъ: конечно, «г. Ивановъ-Разумникъ» является «идеологомъ буржуазіи», его міровоззрѣніе представляетъ изъ себя «идеологію образованнаго и „критически-мыслящаго“ мѣщанина нашего времени» (VI, 138). Если бы г. Плехановъ не сказалъ этого, то на что годилась бы его универсальная марксистская истина? Но что дѣлать! Признаюсь откровенно: я предпочитаю оставаться во мнѣніи г. Плеханова «идеологомъ буржуазіи» рядомъ съ Михайловскимъ или Чеховымъ, чѣмъ считаться «идеологомъ пролетаріата» вкупѣ и влюбѣ съ могиканами ортодоксальнаго марксизма… Ибо, какъ извѣстно г. Плеханову, я считаю окаменѣвшее въ догмѣ міровоззрѣніе его и немногихъ могиканъ старозавѣтнаго марксизма тѣмъ типичнымъ этическимъ мѣщанствомъ, съ которымъ всегда вела борьбу русская интеллигенція и въ которое неизбѣжно вырождается современный марксизмъ, когда-то полный жизни и движенія, а теперь все болѣе и болѣе обращающійся въ схему, въ догму, въ катехизисъ.

III.

«Самъ съѣшь.» Симъ выраженіемъ въ энергическомъ нарѣчіи нашего народа замѣняется болѣе учтивое, но столь же затѣйливое выраженіе: обратите это на себя.... Самъ съѣшь есть нынѣ главная пружина нашей журнальной полемики". Эти ядовитыя слова Пушкина вполнѣ оправдываются, къ сожалѣнію, и на современной марксистской критикѣ. Въ «Ист. русск. общ. мысли» я назвалъ авторовъ сборника «Очерки реалистическаго міровоззрѣнія» (въ ихъ числѣ и г. Луначарскаго) эпигонами марксизма, — въ отвѣтъ на это г. Луначарскій именуетъ меня «эпигономъ народничества»; я назвалъ высохшій и застывшій въ догмѣ ортодоксальный марксизмъ мѣщанствомъ, — въ отвѣтъ на это гг. Плехановъ и Луначарскій кричатъ мнѣ unissono: «самъ мѣщанинъ!» Ужасное самъ съѣшь!

Правда, г. Плехановъ вкладываетъ въ понятіе «мѣщанства» не совсѣмъ тотъ смыслъ, какъ пишущій эти строки. Для г. Плеханова мѣщанство есть буржуазія и буржуазія есть мѣщанство, и когда онъ кричитъ мнѣ свое «самъ мѣщанинъ!» — то это должно означать «идеологъ буржуазіи». Для меня «мѣщанство» отнюдь не связано исключительно съ буржуазіей, а объединяетъ собою людей всѣхъ классовъ, всѣхъ званій и состояній, но нѣкотораго общаго духовнаго уровня; говоря такъ, я лишь слѣдую за Герценомъ, впервые заговорившимъ объ этомъ этическомъ мѣщанствѣ. На послѣднее мое утвержденіе стремительно обрушивается г. Плехановъ; онъ утверждаетъ, что Герценъ ничего подобнаго никогда не думалъ и не говорилъ, онъ даетъ свое собственное толкованіе воззрѣній Герцена. Вотъ объ этомъ стоитъ поговорить, вмѣсто того, чтобы угощать другъ друга взаимными сам] съѣшь.

Какъ понимаетъ Герцена пишущій эти строки — это читатель знаетъ изъ страницъ, посвященныхъ выше характеристикѣ еге міровоззрѣнія; какъ понимаетъ Герцена г. Плехановъ — это мы сейчасъ увидимъ. Отношеніе Герцена къ буржуазіи и мѣщанству, съ одной стороны, отношеніе его къ соціализму — съ другой: вотъ два главныхъ пункта, на которые обращаетъ свое вниманіе г. Плехановъ.

Г. Плехановъ начинаетъ съ того, что приводитъ рядъ цитатъ для характеристики отношенія Герцена къ буржуазіи и доказываетъ, что для Герцена «мѣщанство» было духовнымъ свойствомъ буржуазіи. Для г. Плеханова все ясно: буржуазія есть классъ, «буржуазность» есть характерное свойство этого класса; но вѣдь вопросъ вовсе не въ этомъ, а вотъ въ чемъ: если все это даже и такъ, то распространяется ли духовное свойство буржуазіи на другіе классы? И какъ отвѣчалъ на подобный вопросъ Герценъ? — Герценъ отвѣчалъ на этотъ вопросъ съ категорической опредѣленностью, и отвѣтъ этотъ мы найдемъ хотя въ тѣхъ цитатахъ, которыя повторяетъ г. Плехановъ и которыя читатель найдетъ въ «Ист. русск. общ. мысли» (т. I, стр. 344—349). Буржуазія — это центръ мѣщанства, — такъ формулировали мы мысль Герцена, — но мѣщанство шире: эта общая безличность, эта общая узость понятій и плоскость чувствованій переступила сословную черту и разлилась широкимъ потокомъ по всей Европѣ… «Переднюю часть европейскаго камелеопарда составляетъ мѣщанство, — говоритъ Герценъ: — объ этомъ можно было бы спорить, еслибъ дѣло не было такъ очевидно; но однажды согласившись въ этомъ, нельзя не видѣть всѣхъ послѣдствій такого господства лавки и промышленности. Ясно, что кормчій этого міра будетъ купецъ, и что онъ поставитъ на всѣхъ его проявленіяхъ свою торговую марку». Вы видите: буржуазія составляетъ только часть европейскаго общества, но ставитъ свою «торговую марку» — этическое мѣщанство — «на всѣхъ его проявленіяхъ». Мѣщанство, характерное для буржуазіи, распространяется на всѣ другіе классы, на все общество — такова была мысль Герцена; «объ этомъ можно было бы спорить, еслибъ дѣло не было такъ очевидно»… Перечтите хотя бы только тѣ десятка два цитатъ, которыя приводятся въ «Ист. русск. общ. мысли» (I, 344—349).

Но г. Плеханову хочется спорить. Онъ доказываетъ, что этическое мѣщанство есть свойство буржуазнаго класса и не можетъ подвергнуться процессу отвлеченія, что такого отвлеченнаго пониманія оно не имѣло у Герцена. Онъ не устаетъ иронизировать надъ такимъ «нуменальнымъ смысломъ» мѣщанства и насмѣшливо заявляетъ, что «г. Ивановъ-Разумникъ даже и природу не прочь обвинить въ буржуазности». А ужъ это дѣйствительно — верхъ «отвлеченія», дальше идти некуда, не такъ ли? И представьте себѣ, что это «мѣщанство природы» — не только мысль, но даже буквальныя слова Герцена! «Въ самой природѣ, можно сказать, бездна мѣщанскаго»: мы уже встрѣчались съ этими словами Герцена и знаемъ, какое широкое развитіе получила эта мысль въ теоріи идеальныхъ и практическихъ типовъ Михайловскаго (см. выше). Г. Плехановъ, повидимому, не имѣетъ понятія объ этомъ фактѣ — пусть такъ; но отсюда ясно, какъ плохо понимаетъ онъ герценовское «мѣщанство»: онъ не знаетъ, что мысль о «мѣщанствѣ въ природѣ» есть мысль Герцена, ясно показывающая, насколько далеко ушелъ Герценъ отъ любезной сердцу г. Плеханова экономики въ своемъ отвлеченномъ пониманіи мѣщанства.

Но оставимъ въ сторонѣ природу, вернемся къ людямъ. Для Герцена понятіе этическаго мѣщанства, отвлеченнаго отъ буржуазіи, распространялось на всѣ классы, на всѣ сословія; онъ видѣлъ мѣщанство и въ купцѣ, и въ крестьянинѣ, и въ профессорѣ, и въ рабочемъ — и не боялся высказывать это открыто. Сама борьба пролетаріата съ буржуазіей казалась ему въ общемъ борьбою двухъ становъ мѣщанъ: «съ одной стороны мѣщане-собственники, упорно отказывающіеся поступиться своими монополіями, съ другой — неимущіе мѣщане (подчеркнуто Герценомъ), которые хотятъ вырвать изъ ихъ рукъ достояніе, но не имѣютъ силы»… Но здѣсь мы уже переходимъ отъ вопроса о буржуазіи къ вопросу о соціализмѣ, и здѣсь снова встрѣчаемся съ совершеннымъ непониманіемъ г. Плехановымъ Герцена.

Для Герцена соціализмъ не былъ такимъ фетишемъ, какимъ онъ является для ортодоксальнаго марксизма. Марксизмъ обладаетъ религіозной вѣрой — которую считаетъ «научнымъ прогнозомъ», — что въ ближайшемъ будущемъ царство буржуазіи падетъ и воцарится соціализмъ марксистскаго образца; тогда рѣки потекутъ млекомъ и медомъ, человѣчество совершитъ мгновенный прыжокъ «изъ царства необходимости въ царство свободы». И тогда — «о, навѣрное, какая это будетъ жизнь, какая жизнь!» Мнѣ уже приходилось указывать, что въ этой фанатической вѣрѣ таилась и таится сила марксизма, что именно этой вѣрѣ марксизмъ обязанъ своимъ быстрымъ распространеніемъ среди изстрадавшихся и истомившихся рабочихъ массъ. Такой слѣпой вѣры въ соціализмъ не было у Герцена. Быть можетъ, современемъ соціализмъ побѣдитъ, говорилъ онъ, а быть можетъ и нѣтъ; въ послѣднемъ случаѣ Европа кристаллизуется въ мѣщанствѣ, и это будетъ печальнымъ концомъ европейской исторіи. Если же соціализмъ и побѣдитъ, то и это не будетъ конечнымъ этапомъ развитія человѣчества; Герценъ съ геніальной прозорливостью предвидѣлъ, какъ много будетъ въ этомъ побѣдоносномъ соціализмѣ элементовъ ненавистнаго ему этическаго мѣщанства; если бы Герценъ могъ увидѣть современный застывшій въ догмѣ ортодоксальный марксизмъ, то онъ еще больше утвердился бы въ своемъ пророческомъ предчувствіи. «Герценъ былъ до того глубоко убѣжденъ въ мѣщанствѣ, какъ основѣ всего европейскаго уклада, что высказывалъ еретическую мысль о томъ, что соціализмъ, оставшись побѣдителемъ на полѣ битвы, неизбѣжно самъ выродится въ мѣщанство: „соціализмъ разовьется во всѣхъ фазахъ своихъ до крайнихъ послѣдствій, до нелѣпостей. Тогда снова вырвется изъ титанической груди революціоннаго меньшинства крикъ отрицанія, и снова начнется смертная борьба, въ которой соціализмъ займетъ мѣсто нынѣшняго консерватизма“… Эту мысль о потенціальномъ мѣщанствѣ соціализма уразумѣло только поколѣніе русской интеллигенціи начала XX вѣка, такъ что въ этомъ случаѣ Герценъ на пятьдесятъ лѣтъ опередилъ свое время…» («Ист. русск. общ. мысли», т. I, стр. 369). А вотъ г. Плехановъ и до сего дня не можетъ «уразумѣть» этой мысли и тѣмъ самымъ на пятьдесятъ лѣтъ отстаетъ отъ своего времени и даже отъ Герцена.

Это клевета на Герцена и на соціализмъ! — возмущается г Плехановъ. «…У Герцена дѣло происходитъ совсѣмъ не такъ просто: вотъ, молъ, соціализмъ останется побѣдителемъ на полѣ битвы и сейчасъ же выродится въ консерватизмъ» (VI, 131). Но гдѣ же г. Плехановъ нашелъ у меня это подчеркнутое мною «сейчасъ же»? У меня сказано: соціализмъ, оставшись побѣдителемъ на полѣ битвы, неизбѣжно самъ выродится въ мѣщанство. Но и съ этой неизбѣжностью г. Плехановъ не согласенъ: «никакія соображенія объ игрѣ жизни не убѣдятъ меня въ неминуемости неизвѣстной революціи, которой, будто бы, суждено явиться отрицаніемъ соціализма» — торжественно восклицаетъ онъ (VI, 132). Ну, еще бы: марксистскій Zukunftstaat — уже абсолютная и конечная форма общественной жизни; эта сентиментальная вѣра г. Плеханова, какъ и всякая вѣра, не подлежитъ оспариванію: пусть себѣ вѣритъ! Но зато пусть же онъ и не приписываетъ Герцену своего марксистскаго отношенія къ соціализму. А г. Плехановъ это дѣлаетъ и дѣлаетъ очень неискусно; чтобы убѣдиться въ этомъ, приходится переписать изъ статьи г. Плеханова большую цитату, къ счастью наполовину состоящую изъ словъ Герцена. "…Согласно представленію Герцена, — пишетъ г. Плехановъ, — соціализмъ, пока онъ шелъ бы по восходящей части кривой линіи своего историческаго движенія, характеризовался бы полнымъ исчезновеніемъ того разлада между развитыми личностями съ одной стороны и «толпой, массой» — съ другой, которымъ отличается періодъ мѣщанства. Эпоха восходящаго соціализма была бы одной изъ благодатныхъ эпохъ такъ изображаемыхъ Герценомъ:

«Есть эпохи, когда человѣкъ свободенъ въ общемъ дѣлѣ. Дѣятельность, къ которой стремится всякая энергическая натура, совпадаетъ тогда съ стремленіемъ общества, въ которомъ она живетъ. Въ такія времена, тоже довольно рѣдкія (подчеркнутыя слова пропущены г. Плехановымъ), все бросается въ круговоротъ событій, живетъ въ немъ, страдаетъ, наслаждается, гибнетъ. Однѣ натуры своеобразно геніальныя, какъ Гете, стоятъ поодаль, и натуры пошло безцвѣтныя остаются равнодушными. Даже тѣ личности, которыя враждуютъ противъ общаго потока, также увлечены и удовлетворены въ настоящей борьбѣ. Эмигранты были столько же поглощены революціей, какъ якобинцы. Въ такое время нѣтъ нужды толковать о самопожертвованіи и преданности, — все это дѣлается само собою и чрезвычайно легко. Никто не отступаетъ, потому что всѣ вѣрятъ. Жертвъ собственно нѣтъ, жертвами кажутся зрителямъ такія дѣйствія, которыя составляютъ простое исполненіе воли, естественный образъ поведенія» («Съ того берега», гл. VII).

«Нашъ историкъ умалчиваетъ обо всемъ этомъ, — продолжаетъ г. Плехановъ, — и это его умолчаніе даетъ представленіе о томъ, какъ много можно полагаться на его „исторію русской общественной мысли“. Истинно, истинно говорю вамъ, читатель: и Ивановъ-Разумникъ, подобно герою извѣстной басни Крылова, слона-то и не замѣтилъ»… (VII, 132—133).

Ну, что же — разсмотримъ поближе плехановскаго «слона», хотя бы для разсмотрѣнія его и пришлось пользоваться микроскопомъ. Обратимся для этого къ Герцену. О чемъ говоритъ онъ въ приводимой г. Плехановымъ цитатѣ? Онъ говоритъ объ эпохахъ революцій вообще, и все сказанное имъ одинаково можетъ быть отнесено и къ 1789-му, и къ 1905-му году, и къ революціи буржуазной, и къ революціи соціально-демократической, и къ революціи политической, и къ будущей соціалистической революціи. Это рѣдкія и бурныя эпохи общественныхъ взрывовъ, когда, по словамъ Герцена, «все бросается въ круговоротъ событій, живетъ въ немъ, страдаетъ, наслаждается, гибнетъ», когда всѣ личности «увлечены и удовлетворены въ настоящей борьбѣ». Г. Плехановъ увѣряетъ, что такою-де, по мнѣнію Герцена, будетъ и «эпоха восходящаго соціализма»: откуда намъ сіе? Вѣдь мы уже теперь давно живемъ въ «эпохѣ восходящаго соціализма» («восходъ» этотъ начался, конечно, съ появленіемъ марксизма — не такъ ли?), но гдѣ же то кипѣніе всѣхъ людей въ круговоротѣ событій, о которомъ говорилъ Герценъ? гдѣ поглощеніе всѣхъ, увлеченіе и удовлетвореніе въ настоящей борьбѣ? гдѣ общее дѣло личности и среды? Все это будетъ въ грядущей соціалистической революціи, какъ бываетъ и во всякой революціи — въ одной изъ тѣхъ быстрыхъ и бурныхъ вспышекъ, тѣхъ эпохъ, которыя самъ Герценъ называетъ рѣдкими; а г. Плехановъ хочетъ заставить Герцена считать такой эпохой чуть ли не перманентную эпоху «соціализма, пока онъ шелъ бы по восходящей части кривой линіи своего историческаго движенія!» Напрасная попытка! И хотя бы г. Плехановъ нагромоздилъ другъ на друга еще десятокъ родительныхъ падежей, все же остается неоспоримымъ, что Герценъ говоритъ вовсе не о «восходящей части кривой линіи историческаго движенія соціализма», а про эпоху каждаго революціоннаго разряда, рѣдкую эпоху, поглощающую всѣхъ въ одномъ быстромъ круговоротѣ событій.

Итакъ, все то, что Герценъ говоритъ о процессѣ революціи, хотя бы и соціалистической, нисколько не опровергаетъ его же мысли о неизбѣжномъ мѣщанствѣ того же соціализма послѣ его побѣды. Пройдетъ эпоха борьбы, соціализмъ останется побѣдителемъ послѣ переворота и сдѣлается нормой общественной жизни — такой же нормой, какой теперь является буржуазно-капиталистическій укладъ. И вотъ въ эту-то эпоху («высшей части кривой линіи историческаго движенія соціализма»), въ эту эпоху — думаетъ Герценъ — «снова вырвется изъ титанической груди революціоннаго меньшинства крикъ отрицанія», и снова начнется борьба этого революціоннаго меньшинства — съ соціализмомъ, какъ съ нормой, съ догмой, съ обыденностью. Какъ относился Герценъ вообще къ такой пореволюціонной эпохѣ, а значитъ и къ по-революціонной эпохѣ соціализма — это мы сейчасъ увидимъ изъ словъ Герцена, и ей о средственно слѣдующихъ за переписанной г. Плехановымъ цитатой, но почему-то незамѣченныхъ нашимъ марксистомъ. Указавъ на революціонныя эпохи, эпохи яркой жизни и борьбы, Герценъ продолжаетъ:

«Есть другія времена — и они всего обыкновеннѣе — времена мирныя, сонныя даже, въ которыя отношенія личности къ средѣ продолжаются, какъ они были поставлены послѣднимъ переворотомъ. Они не настолько натянуты, чтобъ лопнуть, не настолько тяжелы, чтобъ нельзя было вынести, и, наконецъ, не настолько исключительны и настойчивы, чтобъ жизнь не могла восполнить главные недостатки и сгладить главныя шероховатости. Въ такія эпохи вопросъ о связи общества съ человѣкомъ не такъ занимаетъ. Являются частныя столкновенія, трагическія катастрофы, вовлекающія въ гибель нѣсколько лицъ, раздаются титаническіе стоны скованнаго человѣка; но все это теряется безслѣдно въ учрежденномъ порядкѣ, признанныя отношенія остаются незыблемыми, покоятся на привычкѣ, на человѣческомъ безпечіи, на лѣни, на недостаткѣ демоническаго начала критики и ироніи».

Вотъ какъ смотрѣлъ Герценъ на эпоху установившихся отношеній, когда люди, лишенные начала критики, пытаются создать изъ этихъ отношеній постоянную норму, будь то буржуазный укладъ или марксистскій Zukunftstaat. И вотъ теперь люди, лишенные «демоническаго начала критики и ироніи» л, наоборотъ, щедро одаренные, подобно г. Плеханову, божественнымъ началомъ догмы, — теперь эти люди хотятъ сдѣлать изъ Герцена такого же вѣрующаго соціалиста, какъ они сами! Герценъ во многомъ ошибался, во многомъ былъ не правъ — объ этомъ мнѣ приходилось говорить достаточно подробно; но его мысль о потенціальномъ мѣщанствѣ соціализма является поистинѣ геніальнымъ прозрѣніемъ — въ этомъ насъ, задолго до побѣды соціализма, достаточно ясно убѣждаетъ современный насквозь догматичный и не критическій ортодоксальный марксизмъ.

Выводъ изъ предыдущаго: если г. Плехановъ утверждаетъ, что видитъ «слона», то не вѣрьте ему на слово: этотъ «слонъ» можетъ оказаться «субъективной иллюзіей» нашего марксиста, несмотря на весь его (не слона, а г. Плеханова) величественный объективизмъ. И если г. Плехановъ, приводя одну цитату, умалчиваетъ о сосѣдней, главнѣйшей, то — скажу его словами — это его умолчаніе даетъ представленіе о томъ, какъ много можно полагаться на его критику «Исторіи русской общественной мысли».

А теперь пусть самъ читатель судитъ о степени пониманія или непониманія г. Плехановымъ Герцена. Пока Герценъ говоритъ съ г. Плехановымъ понятнымъ послѣднему языкомъ — языкомъ соціально-экономическихъ положеній — г. Плехановъ его понимаетъ; но чуть только Герценъ покидаетъ эту родную для нашего марксиста стихію, какъ послѣдній становится совершенно неспособнымъ слѣдить мыслью за великимъ родоначальникомъ русскаго народничества. И тогда онъ начинаетъ «объяснять» Герцена sub specie marxismi: громаднаго Герцена онъ пытается втиснуть въ схему универсальной марксистской истины. Тутъ мы узнаемъ, что вся трагедія Герцена заключалась, разумѣется, въ томъ, что онъ не дошелъ до пониманія догматовъ марксистскаго вѣроученія, «не доработался до этой спокойной увѣренности»… «…Въ этомъ было его величайшее несчастіе, въ этомъ заключался глубочайшій трагизмъ его борьбы съ Западомъ»… (VI, 135). Изъ такого обезаруживающе-плоскаго пониманія ясно только одно: трагедія Герцена лежитъ за предѣлами досягаемости г. Плеханова.

И что характерно: вѣдь это не къ одному Герцену г. Плехановъ примѣняетъ свой универсальный діагнозъ; нѣтъ, всѣ ошибки всѣхъ мыслителей, публицистовъ, художниковъ заключается или въ незнаніи, или непониманіи единоспасающей марксистской истины. Въ этомъ основная болѣзнь не только Герцена, Бѣлинскаго, Чернышевскаго, Михайловскаго, но и Максима Горькаго, и Достоевскаго, и Толстого. А разъ универсаленъ діагнозъ, то и лекарство отъ всѣхъ болѣзней тоже универсальное: прими марксистскую истину — и спасенъ будешь, и всѣ трагедіи какъ рукой сниметъ… («Только марксизмъ могъ бы вылечить М. Горькаго» — слова г. Плеханова). Точь въ точь, какъ тотъ пресловутый мольеровскій докторъ, который противъ всѣхъ болѣзней зналъ только одно универсальное лекарство:

Clysterium donare,

Postea purgare…

А хоръ savantissimorum doctorum удовлетворенно подтверждаетъ: «bene, bene respondere»…

Bene, bene respondere, г. Плехановъ!

IV.

Обратимся, однако, къ главному пункту нападеній г. Плеханова — къ понятіямъ «мѣщанства» и «интеллигенціи», независимо отъ того, что и какъ думалъ Герценъ по этимъ вопросамъ; мы уже видѣли, что тщетна попытка г. Плеханова обстричь Герцена подъ марксистскую гребенку.

Центромъ нападенія г. Плеханова является слѣдующая характеристика мѣщанства — переписываю дословно: «мѣщанство есть группа преемственная, внѣклассовая и внѣсословная. Въ этихъ признакахъ — главное отличіе „мѣщанства“ отъ „буржуазіи“, типично сословной и классовой группы. Буржуазія это прежде всего — третье сословіе; далѣе это общественный классъ, рѣзко опредѣленный и характеризуемый, какъ экономическая категорія, понятіемъ ренты въ томъ или иномъ ея видѣ (подъ рентой, въ условномъ широкомъ смыслѣ, мы понимаемъ и доходъ предпринимателей и доходъ землевладѣльцевъ). Понятіе „мѣщанства“ — неизмѣримо шире, такъ какъ внѣклассовость и внѣсословность являются его характерными признаками»… («Ист. русск. общ. мысли», т. I, стр. 14).

Такая характеристика вызываетъ въ г. Плехановѣ цѣлый рядъ недоумѣній; онъ «настоятельно проситъ» автора разрѣшить его, г. Плеханова, сомнѣнія. А въ чемъ заключаются эти сомнѣнія — о томъ слѣдуютъ пункты. «Во-первыхъ, — спрашиваетъ г. Плехановъ, — на какомъ основаніи онъ утверждаетъ, что „буржуазія это прежде всего — третье сословіе“? Вѣдь третье сословіе обнимало собою и буржуазію и пролетаріатъ, поскольку существовали тогда эти общественныя категоріи. Но когда существовало третье сословіе, буржуазія была еще далека отъ полнаго господства въ западно-европейскомъ обществѣ. Этого господства она достигла уже послѣ того, какъ уничтоженъ былъ сословный строй (ancien regime), т.-е. послѣ того, какъ устранено было всякое логическое основаніе для того, чтобы именовать буржуазію сословной группой. Мнѣ кажется, что я догадываюсь, почему нашъ историкъ позабылъ въ этомъ случаѣ исторію, но я не хочу высказывать свою догадку. Я предпочитаю дождаться отвѣта отъ г. Иванова-Разумника» (VI, 120).

Я заранѣе увѣренъ, что какіе бы отвѣты я ни далъ, хотя бы діаметрально противоположные — г. Плехановъ торжествующе заявитъ, что вотъ именно этотъ самый отвѣтъ онъ и имѣлъ въ виду… Поэтому заранѣе поздравляю г. Плеханова съ его догадливостью и отвѣчаю въ немногихъ словахъ на его вопросъ, почему я назвалъ буржуазію «третьимъ сословіемъ». Классъ есть явленіе капиталистическаго строя; въ феодальномъ строѣ (ancien rуgime) ему соотвѣтствуетъ сословіе. Переходъ сословія въ классъ есть переходъ постепенный, совершавшійся во Франціи въ XVIII и началѣ XIX вѣка, а въ Россіи — въ серединѣ XIX вѣка и до конца его. А потому — «буржуазія это прежде всего — третье сословіе»: это справедливо и хронологически, и соціологически, и какъ тамъ еще ни смотрите. Это такъ ясно, что мнѣ даже неловко объяснять г. Плеханову такія истины, но вѣдь онъ самъ «настоятельно просилъ» отвѣта… Ну, что-жъ: по просьбѣ вашей дастся вамъ.