Из переписки с Эль Мадани

1. Э. МАДАНИ — ГОРЬКОМУ

Около 4 марта 1923, Берлин

…Прочел «Бакунин в Дрездене»; веет плесенью и мертвецкою; Вагнер — не Вагнер, а Бакунин — какой-то карикатурный Илья Муромец1. Читая эту книжку, припомнилась мне другая, написанная каким-то дураком-французом, в которой он изображает Л. Н. Толстого чуть ли не христарадничающим, днем и ночью расхаживающим по Москве предупреждать революционеров об <…> обысках, и впоследствии, освобождающим их из тюрьмы благодаря своим хорошим «родственным» сношениям с царем. Есть люди, и даже хорошие писатели (Бунин, Чириков, Мережковский, Куприн и др.), ничего не смыслящие в эпохе, в которой они живут. Кстати: на царя они никогда не дулись и за пазухой его весьма хорошо ужились; ни на одно мгновение они не чувствовали себя оскорбленными в своем человеческом достоинстве, и к разным Бурцевым и Врангелям не уезжали. Но Ленин вот, мол, им не по нутру и, — черт побери Россию, над которой они проливали столько потоков интеллигентских слез, — давай мчаться на всех парах к доблестным генералам. А если уж трудно понимать, что делается в нашей эпохе, то зачем воспроизводить и восстанавливать лица дальних эпох, об общей психологии которых даже приблизительного представления иметь нельзя. Это искусственно, неискренне, а потому и веет холодом и карикатурой. Ведь недостаточно (повторяя Ваши слова) уметь писать более или менее грамотно, чтобы присвоить себе право надоедать нам, читателям: Федин — своей плесенью, Шкловский — своей биографией2, которой мы не интересуемся, и в которой он нам повествует с бойкостью базарного продавца и кинематографическим языком, что, хотя он и еврей, но всё-таки оказывается полу-евреем или осьмушкой немцем; или про свое великое открытие, про которое мы, — читатели дураки, так-таки ничего не знали, а именно: что X — хороший писатель, когда имя его даже кабиллам Абд-Эль-Карима известно. Про Россию же, мы ровно ничего там не узнали.

А Андрей Белый своей пляской слов3. Маленькие люди приезжают в Венецию: Большой канал обдает их не совсем приятным запахом, но в скромности воспитанные, они ничего не говоря, уезжают во Флоренцию наслаждаться ароматным запахом садов. Наслаждаются добросовестно, пропорционально потраченным деньгам, но в скромности воспитанные, совсем безмолвно, тем более, что не испытывают категорического инператива пережёвывать свое наслаждение. Но это ведь маленькие людишки, а А. Белому этого нельзя. Никак нельзя! Срамно-то как будет! И Гейне писал про свои путешествия, и Гёте… Быть в Италии и не обмолвиться о ней ни словом! Vedere Napoli e morire!! Никак нельзя! И давайте пустословить об итальянцах, о философском атавизме арабов, которых он не знает, с которыми объясняться не умеет, в жизнь которых он не проник, хотя бы лишь потому, что он европеец, с которым ни один араб не позволит себе искренно поговорить. Мы же — дураки — читатели — должны принимать за чистую монету болтовню Белого и перелистывать 400 страниц одну за другою, в надежде найти хотя бы одну фразу с кой-каким смыслом, но увы, садизм Белого неистощим, ибо долго и медленно упиваясь дерганием наших нервов, мы доходим до последней страницы, ничего не находя, а в довершение — остаемся в пренеприятном недоумении: неужели мы — читатели, действительно, такие тупые идиоты, что ничего не поняли из 400 страниц полностью заполненных словами, или же наоборот… Но тут уж Белый сжаливается над нами, и, делая апологию своей книги, доказывает нам метафизически через а + в, что, действительно, тупые идиоты-то мы — дураки читатели. Спасибо и на том, что, по крайней мере, он вывел нас из недоразумения. <…> А я все-таки, закоренелый читатель-дурак, спрашиваю, зачем писать скучные и никому не нужные книги. Впрочем, я испытываю большую благодарность к Белому: ведь он мог бы написать своё пустословие в 20 томах, подобно тому как это сделал Romain Rolland лишь в 10 томах в своем «Jean Chrictophe», что наглядно доказывает беспредельность человеческой бессмыслицы.

Достал «Исповедь» Бакунина, с предисловием Вяч. Полонского4. То, что я уже из нее прочел, вполне достаточно характеризует Бакунина. Несмотря на все мое безграничное доверие к Вам (по совершенно особым причинам), мне трудно согласиться с Вами относительно неискренности «Исповеди». Вспоминается при этом прочитанное мною уж давным-давно тому назад: как-то К. Маркс, в своей газете, оклеветал Бакунина, подозревая его агентом русского правительства, когда тот находился в австрийских тюрьмах. Правда, Маркс, личность порядочно-таки антипатичная, хотя бы уж потому, что выдавал за свое то, что он самым бесцеремонным образом списывал у других (см.: Les precurocurs du socialisme — Предшественники социализма, Черкезова)5. Бакунин, узнавши про выходку Маркса, обозвал его не то жидом, не то евреем. Все языки изобилуют ругательными словами, и он мог бы точно так же обозвать его подлецом и пр. и если он обозвал его жидом, это наглядно доказывает, как мало он отделался от предрассудков своего класса, и что в душе он всегда оставался барином-дворянином. In vino Veritas, и одним этим импульсивным в гневе словом он всего себя высказал. Нечего поэтому удивляться, что и под влиянием долголетней тюрьмы в нем пробудился дворянин-интеллигент, с присущей ему склонностью к «раскаянию». В его «Исповеди» столько искренних нот и жалоб, присущих только русским «с душою нараспашку», что в искренности ее сомневаться невозможно. Бакунин хотя и писал, но беллетристом не был, и не мог поэтому так умело доминировать над своими чувствами, как это свойственно беллетристам доминировать над чувствами описываемых ими лиц. Он был просто интеллигентом, как все вообще интеллигенты, т. е. слабохарактерным, неустойчивым. А когда интеллигентам наступают на их интеллигентскую мозоль, они сейчас же давай кричать, как зарезанные свиньи. Поэтому-то в настоящее время такое несметное количество интеллигентных русских свиней находится за границей. А Бакунин… Ну да, разумеется, от этого паршиво на душе, но это по нашей же вине. Сказал же нам бог: не делайте себе ни кумиров, ни идолов, а мы едва успели свергнуть одного из них, сделали себе тысячи других фетишей. Фейербах, уставши смотреть на бога в небе, снял его на землю, а мы, не довольствуясь этим, делаем себе богов из каждого более или менее видного человека, и никак нас не переубедить, что человек есть только человек и больше ничего, со всеми его слабостями и маленькою подленькою человеческою душонкою <…>.

Почему я Вам пишу то, что Вам лучше меня известно? Ей, ей, не знаю. Должно быть, от слишком долгого одиночества, а может быть, потому, что некуда идти и не к кому обратиться и некем быть понятым. А почему человеку надо быть понятым? К чему и зачем? Вот что именно и есть сей дурацкий гвоздь жизни.

Ну и разболтался же я, не хуже Белого в Тунисе!

Эль Мадани

2. ГОРЬКИЙ — Э. МАДАНИ

7 марта 1923, Сааров

Книги в Испанию я посылаю заказными бандеролями1, почта берет за это довольно много, но никаких разрешений у меня не спрашивает. Вы, м. б., посылаете «посылкой»? Этого не надо делать, это будет считаться «товаром» и подлежит оплате пошлиной.

Спасибо за марки2, троим ребятам Вы доставили искреннюю радость3.

«Созданные интересы», м. б., точнее перевести: «Искусственные»? О переводе этой пьесы4 я напишу Вам дней через 5—6, тут возникает вопрос места и времени.

Хорошо бы получить для «Беседы» книгу Сиерра о театре и литературе Испании5, мы напечатали бы ее частями, а затем, возможно, и отдельное издание.

Ваш взгляд на интеллигенцию стал теперь весьма обычным интеллигентским взглядом. Согласитесь, что его не мог выработать ни мужик, слишком мало знакомый с интеллигенцией, ни рабочий, слишком много обязанный ей, и уж, во всяком случае, обязанный всем своим политическим развитием.

Русская интеллигенция сегодня не впервые приходит к самоосуждению и самоотрицанию. Впервые это настроение — с особенной силой — было пережито ею в 70-х годах6. Ныне это тоже достаточно остро, хотя, порою, едва ли искренно, пример — «сменовеховцы»7. В общем же: всегда, ныне и присно, настроение это было, есть и будет болезненным и ошибочным. И — кстати — оно наиболее резко выражается людями, которые не успели или не сумели «приспособиться» к жизни.

Я с начала сознательной жизни моей видел — с болью — огромные недостатки нашей интеллигенции, но видел и огромнейшие достоинства ее. Интеллигенция России — ломовая лошадь русской истории. Это та дрожжа, которая брожением своим подняла русскую массу на высоту революции небывалой по широте и глубине.

Я бы очень рекомендовал Вам пересмотреть и проверить Ваше отношение к этому вопросу, важному и объективно, и субъективно.

Секретарь «Беседы»8 не мог зайти к Вам, ибо не нашел времени, принужденный выехать из Берлина сюда в тот же день. Зайдет.

Желаю всего доброго и — здоровья!

7.III.23.

Saarow, больше ничего, это весь адрес.

А. Пешков

3. Э. МАДАНИ — ГОРЬКОМУ

15 марта 1923, Берлин

Берлин. 15/3-23

<…> Позвольте, Алексей Максимович, побеседовать еще с Вами об интеллигенции1. Это не только важный вопрос вообще, но и очень мучительный для меня лично. От разрешения его зависит, какое направление или конец я дам своей теперешней жизни. Но раньше, чем начать — маленькая оговорка: я знаю, что в выражениях я резок и иногда саркастичен, но это не я, это набросанное, маска, за которою скрывается просто боль. Почему я ношу маску? Потому что 14 лет живу я за границей между чучелами, пустыми бочками, а в России — детство мое было одинокое и холодное, а самые лучшие переживания — во время революции 5—6 г.

Нет, мой взгляд на интеллигенцию не может быть интеллигентским, сменовеховским, хотя бы мой взгляд и совпадал со взглядом сменовеховцев, которых я совершенно не знаю. Я 14 лет вне России и в продолжение семи лет ничего о ней не читал; только теперь я начинаю сводить опять знакомство с нею. Говоря о себе как о сером, рядовом революционере, я в то же самое время говорю о тех легионах рядовых революционеров (русских) умерших, казненных, погибших, или еще где-то, как щенки, скитающихся по белому свету. Где мы воспитались? В казенных гимназиях или в семье? Это воспитание Вам известно. Настоящее наше воспитание от Белинских, Писаревых и др. Знакомство с деятельностью, жизнью и мучениями, начиная с декабристов до народников, Желябовыми, Перовскими и более близкими нашей эпохе, заставляло бурлить нашу кровь, негодование и т. п. все то хорошее или менее хорошее, что заставило нас избрать тот же путь. Кто нас поддерживал на нашем пути, в ссылках и тюрьмах? Писатели, беллетристы, драматурги. Лично у меня были товарищи по революции, но друзей не было. С детства ни ласки, ни любви не знал, а мой характер, совсем некстати, как раз и очень в ласке нуждается. Вполне поэтому понятно, что замкнутый в себе, моими лучшими друзьями были наши писатели, хотя лично знакомства я с ними не вел, но тем не менее любил их так, как никогда женщину не полюблю. Я, как Петр или Иван, был им незнаком, но они, писатели, жили во мне. Леонид Андреев меня не знал, но зато как я его знал! Но он все-таки знал меня, потому что постоянно писал обо мне и, казалось, что он только единственно для меня и писал, а лучше его никто меня не знал2. И вот Андреев, хотя измучил и истерзал меня, но был мне самым лучшим другом, т. е. он был всецело во мне и я в нем, а иногда даже, он и совсем не существовал, а существовал только я, а говорил за меня некто Андреев, умеющий талантливо разъяснить меня, делая вивисекцию надо мною. А когда мать моя с горя умерла, вдали от нас, потому что отца отправили в ссылку, а меня арестовали, я, несмотря на все свое внутреннее одиночество, не заплакал, хотя я тогда еще очень юный был. А когда, находясь в одиночном заключении в Испании, изрядно потрепанный жизнью и мучимый еще более отчаянным внутренним одиночеством, я узнал о смерти Андреева3, я, — не привыкший плакать, разрыдался, хотя я очень стыжусь слез.

Но если Андреева я любил болезненно, или лучше, себя самого в нем, или его во мне, я тем не менее так же сильно, но более здорово, любил многих из других наших писателей. Но ни один из наших писателей не дал нам той бодрости и энергии, как Вы, со своими мало болтающими героями; их иронические усмешки нужны были нам, даже их резкость, за которой мы всё-таки чувствовали, если не любовь, то симпатию к нам. И вот каждый из нас делал свою маленькую, серую кропотливую работу, отказываясь от своего истинного призвания. Ведь мы же могли быть музыкантами, сапожниками, химиками, скульпторами и обнаружить и проявить кой-какие таланты, обзавестись пухленькою хозяйкою, домом, строить свою династию и жить, как все честные лавочники. Но мы отбросили все это, пошли другими путями, и на которых 90 % из наших так или иначе погибло. Оставшиеся щенки — оказались после многих мытарств, в заграничном раю, голодными, ободранными, бездомными босяками, без языка, без ремесла, а т. к. мы были только рядовыми революционерами и членами Ц. К. не состояли, то, разумеется, помощи нам ни от кого не было. (Правда, я всегда был анархистом и от какого-нибудь Ц. К. мне нечего было ожидать, но это неважно, ведь я только один из многих.) Генералы же от революции, на Женевских или других озерах, с серьезным видом пережевывали притчи Марксова евангелия и спорили со своими противниками, генералами от какой-нибудь другой догматики, кто из них глубже вник в смысл 1393-ей притчи того же евангелия. Но за исключением таких генералов, я любил всю революционную интеллигенцию и нельзя было не любить ее. Щенки же, несмотря на всю свою одинокую, скитальческую и голодную жизнь, продолжали свою работу среди всей Европы, и где всегда и везде они чувствовали себя одинокими, не воображали, что можно перестать быть революционером, раз избрали это ремеслом. Единственным отголоском того, что когда-то было и никогда не переставало быть им близким, были произведения русских писателей. Правда, ни одному из русских писателей не пришло в голову поинтересоваться, как4 живут эти бездомные щенки среди заграничных пустых бочек, но они этого и не требовали; им достаточно, и даже праздником было, достать и прочесть произведение любимого писателя. Это было единственным лучом солнца в их более печальной жизни, чем жизнь мужицкая, описанная Подъячевым. Есть писатели, которым обидно быть учителями кого бы то ни было, — искусство, мол, для искусства, а не для черни, хотя бы и интеллигентной. Что же поделаешь, молодо-зелено, мы были юными, наивными, и писатели были нам чем-то большим, чем учителями. Но были и другие писатели, не считавшие это обидным для себя; наоборот, они нам прямо указывали, что делать. Писатели же вообще — высший слой интеллигенции, а т. к. пишут для общества, класса или партии или группы, то самое меньшее, что можно требовать от них, это ответственность за то, что пишут, точно так же, как рядовой революционер, если он не мерзавец, должен быть ответственным за то, куда он хочет водить за нос мужика или рабочего, если это ему удастся. Чего хотели мы все, и писатели, и революционеры? Свержения чего-то и лучшего будущего. Но все те погибшие революционеры и оставшиеся щенки вряд ли бы согласились погибнуть или оставаться щенками единственно для того, чтоб в угоду Бурцеву свергнуть царя и дать ему Бурцеву возможность стать начальником охранки и устроить специальную говорильню пустословья для Милюкова и ему подобных Мартовых5 и проч. Ведь мы же, щенки и не щенки, на собственной нашей шкуре изведали все наслаждения европейской цивилизации. И вот революция свершилась, и генералы Женевского озера на всех парах скачут в Россию воспользоваться кто чем лучше (post factum конечно!). Когда все более или менее улеглось, оказывается, что интеллигенту Бурцеву не того хотелось, ему просто хотелось натравить наивного революционера, чтоб убить царя и не больше. Наивный революционер был бы убит, а Бурцев в награду получил бы охранку. Но получив ее, он старался натравить всю Европу на Россию, которую он, ах как любил. Не буду говорить про тысячи подобных ему интеллигентов. Не буду говорить и о тех интеллигентах, которые проникши в самую бездонную глубь смысла такой-то марксовой притчи, черным на бело доказывают, что раньше нужно осуществить минимум, а уж затем… ну затем все что угодно, найдем способы еще пуще прежнего обмануть рабов и рабочих скотов. Обо всех адвокатах, нотариусах и прочей гнили, в продолжение тысячелетий бывших столпами «закона правосудья», т. е. рабства, а теперь, за неимением дела, потерявших свои паразитные привилегии, говорить не стоит. Это та интеллигенция и подобные им лавочники, которые так хорошо негодуют в разных заграницах. И вообще, большого доверия ко всяким профессионалам — интеллигентам и их представителям в разных с.-д. с.-р. и др. партиях, мы чрезмерно не питали даже с первой революции 5—6 г., которая породила хотя маленькое, но вполне обоснованное движение «Махайщина» или — «Махаевщина»6, т. е. анти-интеллигентское, хорошо предвидя экономическую подкладку этого четвертого сословия. Но если в России нашлись и феодалы, и графы и князья, ставшие вне своей классовой подкладки, почему же с интеллигентами этого случиться не может? И, действительно, немало их было, и народников и с.-д. <нрзб> на к<аторге> и др. Были, разумеется, и такие, которые рассчитывали на устройство себе легкой политической карьеры и подобн. Но чего же ждала для себя та часть хороших русских писателей, которая звала нас к революции, которую мы лелеяли и взлелеяли в душе, произведения которой мы никогда без волнения не читали, и которая так искусно обманывала7 нас на протяжении стольких лет, изменила нам, всему и всем. Бакунин обратился со своей исповедью к царю, но он нам не изменил, он испортил лишь цельность картины, а у нас некоторое тяготение к красоте. Но кто посмеет бросить камнем в Бакунина? Он не только писал, но и сам был рядовым революционером, вел ту же голодную и скитальческую жизнь что и мы, и долгие годы в тюрьмах и, кто из нас, бывших в тюрьмах, посмеет упрекнуть его? Никто, полагаю, разве лишь господа чистые эстеты, но те тюрьмы никогда не изведали. Но почему же нас обманули и так ехидно и подло изменили некоторые писатели? Для чего звали они нас на голодную и тюремную жизнь8? Я — аморален и мне нечем упрекнуть их, но всё-таки что за болотная грязь или садизм в их душе, чтоб спокойно знать всю историю того, чем мучилась и страдала Россия на протяжении столетий, а в момент, когда там происходит перемена к лучшему, нагло изменить и действовать как самые худшие… из Бурцевых, что ли! Но Бурцев ведь малая шишка, где же ему сравниться с писателем всем народом любимым! Да разве Бурцев когда-нибудь копался в наших душах и был ли он когда-либо для нас тем, чем русский писатель-беллетрист. И вот Куприн восхваляет доблестную врангельскую армию в продажной газете продажного Бурцева и зовет Европу на истребление России и революционеров, которых он так ловко обманул. Бунин — <нрзб>! Чириков9, написавший «Евреи»10, стал помощником явного погромщика. Зачем перечислять их всех? И этих достаточно! А все-таки я не понимаю, к чему и для чего им понадобилось так низко и жестоко издеваться над нашею душою, и я, Алексей Максимович, очень прошу Вас объяснить мне это, Вы их лично знали, и мне это нужно, нужно потому, что если наш писатель, человек живой, чувствующий и мыслящий, не какая-нибудь заграничная пустая бочка, не в состоянии быть человеком, то кто же тогда будет когда-либо человеком? И зачем тогда делать11 революцию и писать книги и жить вообще, если это только для того, чтоб можно было нажраться больше теперешнего. И зачем тогда продолжать мне жить, мне лично, с одиночеством и тоскою, когда достоверно знаешь, что жизнь чепуха и чепуха, а не будешь жить, то и то, чем страждет сосед, перестанет волновать тебя, а страдающий сосед тоже ведь когда-нибудь да умрет или убьет себя, ну и успокоится, да и на кой чёрт жить ему?

Все это бессвязно и уродливо написано, я знаю, но я и не старался делать статьи, а просто самое что ни на есть простое письмо, как «бог на душу положит». Вот точки над i не нужны.

Ещё несколько слов о моем доверии к Вам. Доверие это от Ваших произведений! В них сила вообще и в меня они её влили; в них чувствуется, что Вы всегда остаетесь самим собою, не поддаваясь ничему, а к сильному человеку всегда чувствуешь доверие. То, что Вы, не будучи совсем согласны с режимом, остались в России, увеличило это доверие, потому что ясно было зачем и почему Вы остались. Не буду говорить о Вашем влиянии на меня, потому что боюсь, что могу выразиться так, что это покажется лестью, и это неприятно. Но я Вам очень благодарен и очень люблю за то, что Вы — Горький и Горьким остались. Даже пожатие Вашей руки чисто горьковское, выразительное, сильное и русское. Вы не догматик и поэтому Вы нам очень близки. Даже когда Вы нас браните, — и поделом, — Вы близки нам; в этой брани чувствуется искренность, боль и любовь и это еще увеличивает наше доверие к Вам. А самое главное это то, что с Вами мы не чувствуем себя совершенно одинокими.

Ну будет.

Желаю Вам всего доброго.

Эль Мадани

Только что получил письмо от М. Сьерра.

Письмо Ваше они получили и на днях напишут Вам12.

4. ГОРЬКИЙ — Э. МАДАНИ

16 марта 1923, Сааров

Дорогой Мадани,

разумеется, Ваше письмо, — слова честного человека, искреннего революционера — очень взволновало меня1. В нем есть вопрос, давно знакомый мне, и страшный вопрос человека — «просто» к человеку — «вождю»: «Для чего звали нас на голодную тюремную жизнь?»2. Сейчас вопрос этот ставят в России сотни и тысячи людей и, — поверьте! — я не преувеличу, сказав, что мне приходится отвечать на него два, три раза в месяц. Не скрою: отвечать на него мне всегда трудно, и, отвечая, я всегда впадаю в противоречие с моей, революционной совестью.

Я говорю вопрошающим — и Вам, в их числе: «Известная часть русской либерально и радикально демократической интеллигенции могла идти с вами только до границ конституционной монархии, до республики демократической и — в лучшем случае — до государственного социализма». Близорукого человека нельзя обвинять за то, что он близорук, пороки органические — вне моральных оценок. Человек еще не урод только потому, что рост его 2 аршина 5 вершков, а не два-десять. Не забывайте, что близорукие и пятивершковые люди сыграли огромную роль политических воспитателей ваших, роль дрожжей, поднявших, в конце концов, русскую, тяжелую массу на высоту самой грандиозной революции, когда-либо бывшей в мире, не забудьте это им в прошлом и не забудьте о них в настоящем. И т. д. в этом духе. Но — так говорит разум человека, знающего людей и привыкшего относиться к ним снисходительно… «Выше головы не прыгнешь» — это очень верно. А вслед за этим пред лицом моей совести встают люди, которые говорят и пишут мне так, как Вы, люди, оскорбленные, с надорванным сердцем. Это — самые близкие мне и самые дорогие для меня люди, с ними я жил всю жизнь, с ними и живу. Их боль — моя боль и вопросы их — мои вопросы. И по требованию и совести, и воли я должен бы идти с ними.

Отсюда начинается противоречие, принимающее совершенно реальные и практические формы. История сделала так, что люди масс, — крестьяне, рабочие, — совершенно лишены организаторских талантов, и — более того: они по воле своей органически сопротивляются организационным требованиям во всех случаях, когда эти требования не ставят пред ними близкой, вполне конкретной и легко достижимой цели. Они воспитаны историей индивидуалистически, и социализм для них не путь ко всеобщей справедливости, но средство удовлетворения частных и личных интересов. Взяв в свои руки власть, русская масса перестала не только работать, но и думать о завтрашнем дне, хотя бы так мало думать, как думают муравьи, пчелы, осы. Ей необходимы организаторы антииндивидуалистического характера. Когда умирающий Ленин3, ломовая лошадь истории, вопит: «Нам бы хоть немного хорошей буржуазной культуры»4, он, этими словами, говорит лишь о недостатке в стране организующих сил, о том, что основа культуры, дорога в будущее — труд человека трагически понижается в продуктивности своей. Никогда еще ценность интеллектуального организующего начала не была так высока, как сейчас на Руси. Нам нужны десятки тысяч и сотни агрономов, инженеров, врачей, учителей, нам необходима огромная армия интеллигентов-рабочих.

Бурцев, Куприн — все люди этой линии — прошлое, оно не нужно никому и даже не интересно5, интересен и необходим рядовой интеллигент, способный что-нибудь делать, работать, учить работать. То, что называется «завоеваниями русской революции», может быть укреплено только разумным и бескорыстным трудом, — таким же бескорыстным, каким был труд наших рядовых революционеров. Увлеченный поглощением ничтожных благ, которые принесены революцией, рабочий и крестьянин, в массе своей, живет иллюзией прочности этих благ и меньше всего заботится о расширении их как базиса дальнейшего развития революции.

Все это сказано мною очень схематично6, и, должно быть, неясно, но я очень скверно чувствую себя: подавлен сведениями о Ленине, которого люблю, у меня кровохарканье третий день и еще куча сквернейших известий отовсюду. Безнадежен Мартов, умирает Потресов7 — первые строители партии. Возможная, — почти неизбежная — смерть Ленина отзовется очень скверно на всех делах России.

«Беседа» выйдет в апреле8. Не напишете ли Вы об убийстве Vidal y Planas?9 Очень прошу.

«Дон Жуан Испанский»10-- конечно. Ибо, кроме Tenorio, был еще Д. Жуан Австрийский11.

Иглезиас’а, разумеется, давайте12.

Мне очень хочется видеть Вас, но я переехал из санатория в какой-то идиотский трактир, грязный и шумный13, скоро — в апреле — перееду на дачу, и тогда Вы, м. б., приедете?

Будьте здоровы. Спасибо Вам за дружеское отношение ко мне, это меня очень трогает.

Желаю Вам всего хорошего.

Работайте!

А. Пешков

16.III.23.

5. Э. МАДАНИ — ГОРЬКОМУ

20 марта 1923, Берлин

…Очень жалею, что сейчас же не мог ответить на Ваше письмо. Я им очень тронут1, больше нежели я это словами выражу, и мне особенно ценно все то доброе и сложное, что побудило Вас ответить мне немедленно и так обстоятельно, и это, находясь в плохом состоянии здоровья <…>.

Хотя и схематично2 все то, что Вы мне говорите, но оно вполне ясно и законченно, и я думаю, что понял и то, что Вы не сказали; у меня некоторая привычка вдумываться в недосказанное. Вы хорошо разобрались в моем бессвязном письме и отлично поняли то, что меня особенно мучило. Скажу больше: мне нужны были эти разъяснения, именно, от Вас; я был на распутии и никак из него выпрыгнуть не мог, а теперь мне ясно, что, где и как мне работать, да и того полного одиночества, как прежде, нет больше во мне. Конечно, я уеду в Россию лишь только здоровье мое несколько поправится3. Специальных технических знаний у меня нет, но я владею 6-ю языками, могу быть учителем, наборщиком, да, впрочем, чем угодно, лишь бы действительно быть полезным. Я об этом подробнее поговорю, когда приеду к Вам. Большое спасибо Вам за приглашение4. И мне очень хочется видеть Вас; я приеду, когда это Вам удобнее будет. Еще раз, спасибо.

Об убийстве Vidal y Planas я, разумеется, напишу, но я попросил бы Вас сказать мне желательно ли это для Вас лично, или для «Беседы» <…>5.

Относительно «Беседы» в «Накануне» я прочел, что в числе сотрудников «Беседы» есть и М. Сьерра. Это не совсем правильно: Сьерра много в Испании, нужно писать Мартинес-Сьерра, т. к. Мартинес не имя, а фамилия (имя: Грегорио и Мария).

По газетным сведениям, здоровье Ленина поправляется. Верно ли это, я не знаю, но знаю, что он очень России нужен…

Эль Мадани

Berlin 20/<марта> — 236.

6. ГОРЬКИЙ — Э. МАДАНИ

24 марта 1923, Сааров

El. Madani.

Об убийстве Vidal — надо для «Беседы»1.

Объявление набрано весьма нелепо, будет исправлено2.

Здоровье Ленина — весьма плохо3, общее убеждение: к работе он навсегда неспособен, так сообщают из Москвы немцы-медики4.

Я убедительно прошу Вас с отъездом в Россию не торопиться5. Сначала приведите в порядок Ваше здоровье6 и, по возможности, ознакомьтесь с положением вещей там, дабы не испытать разочарований. Разумеется — там не так плохо, как пишут газеты эмигрантов, но и не так великолепно, как рассказывает «Накануне»7. Вам надо понять, что Нэп8 чрезвычайно сильно спутал игру сил революции и все более путает ее, вовлекая в свои делишки огромное количество людей и развращая их. Он неизбежен, Нэп, но — как возбудитель работы, труда, на что и рассчитывали, допуская его бытие. Но он превратился в чистую торговлю, в спекуляцию остатками богатств и товаров, в игру бумажными деньгами. И — в разврат. Культурных сил, честных людей, которые могли бы сдержать Нэп в границах полезного, не хватает.

Но, разумеется, кроме затруднений, созданных Нэпом, в России много и других: все они требуют огромного количества организованных сил для того, чтоб преодолеть их. Учтите это. Сейчас каждый честный человек — величайшая ценность, каждая здоровая энергия имеет небывалое значение.

Я очень тронут Вашим дружеским письмом и тревогой о моем здоровье, — спасибо Вам!

Но — все уже прошло. Здесь превосходная погода, и я дышу свободно. Ехать же в иную страну — не могу; во-первых, здесь у меня дело, журнал9, во-вторых, — для жизни в странах с высокой валютой у меня нет средств.

Крепко жму Вашу руку. Берегите себя.

А. Пешков

24.III.23.

Saarow (Mark)

Furstenwalde

7. Э. МАДАНИ — ГОРЬКОМУ

27 марта 1923, Берлин

Дорогой и уважаемый Алексей Максимович, я Вам весьма благодарен за все те сведения, которые Вы мне даете о России. Из бесед с Вами я узнал о ней больше и точнее, чем из всего прочитанного мною в русских и заграничных газетах, хотя уже давно я научился читать между строчками. Все же сказанное Вами — особенно ценно, потому что «между строчек» в нем искать не приходится, и потому что Вы — именно Вы; и это не будет фразеологией, если я скажу, что Россия для меня теперь, и все то хорошее, больное и мучительное, что меня когда-то и всегда связывало с нею, выражается в Вас. Это вполне естественно, хотя, быть может, несколько туманно, но я не привык к излияниям и очень стесняюсь говорить о себе. От России же, как ни отделаться, никогда от нее не отделаешься. <…> Разочарования? Разочарованиями я, кажется, всю жизнь живу, с того момента, как держась юбки мамы, я заметил, что и она боится быть перееханной трамваем, а я так был уверен, что трамвай может всех переехать, но маму — никогда! Ведь мама… и т. д. Есть большие и маленькие разочарования: когда я в первый раз очутился в Париже, то первым делом, пошел посетить «товарища» Жан Грава. Шутка ли сказать: ведь ученик он Кропоткина, вместе с ним в тюрьме жил. Ну, а когда узрел его, то и глазам своим не поверил: самое обыкновенное лавочническое лицо, порядочное брюшко; и сидит наш страшный анархист за прилавком, спокойно продавая пятисантимовые брошюрки собственного издания. И, конечно, как честный и уважающий себя француз, и он оказался патриотом, посылая других на войну. Это безопаснее и куда прибыльнее.

Да, в России сейчас не то, мы читали про «на следующий день после революции», но мы анархисты знали, что революция — это постоянная продолжительная борьба, даже после того, как осуществится анархическое общество. Революция не пошла в ту сторону, в какую мы бы хотели, надо поэтому еще поработать, но эта же революция уж немало упразднила и немало предрассудков изъяла из обращения. Это — ценно.

В России не все благополучно обстоит, наоборот, даже. Но, если бы там все благополучно обстояло, тогда зачем бы ей нужен я и тысячи мне подобных в таком море людей как Россия, где я только песчинка. И если в худшем случае, я лишь заменю там какого-нибудь взяточника — чиновника, то это уже будет одним маленьким злом меньше. Многое из того, что происходит в России, удивляет меня. Я думал, что при диктатуре можно было бы совершенно упразднить проституцию, влияние и последствия которой Вам куда лучше известны, чем мне. Но в России все так сложно, вся ее история так мучительна, что я не осмеливаюсь судить о чем бы то ни было, находясь вне ее. Нужен ли был «НЭП»1 или нет — я не знаю, можно ли было заменить его чем-нибудь другим — как анархист — я полагаю, что это было возможно. Но я всегда старался не быть сектантом. При том, Вы знаете Россию и всегда там жили, и Вам лучше знать. Но «НЭП» опасная вещь. «НЭП» опасен не только сам по себе, но и неизбежными с ним последствиями: развратом и проституцией, не говоря уж о том, что порождает новую буржуазию и то, на что она «в душе» надеется. И с этим надо бороться, в особенности, когда предстают все те, которые боролись и погибли за осуществление чего-то лучшего в России. Медлить или колебаться уехать в Россию — я никогда не медлил. Еще при Керенском я собирался уехать, но, к сожалению, перипетии моей заграничной жизни были хуже губернаторских положений, и чтобы спастись от полиции Трех стран, я тогда очутился в Африке и не мог выбраться из нее. Позже, я должен был уехать в качестве переводчика с франц. социалистической миссией, но и этого ничего не вышло. А два года тому назад, из Антверпена перед моим носом отправили пароход с русскими в Россию, но меня не допустили, т. к. тогда я был итальянцем. После же — новые перипетии и тюрьма, а затем болезнь, операция и т. п. Да и, вообще, не многим пришлось пережить такую горькую и сложную заграничную жизнь, как мне. Но говорить об этом и больно, и неинтересно. — Что меня колебало, так это не поездка в Россию, а, вообще, стоит ли жить и работать, потому что с некоторыми разочарованиями я никогда, должно быть, не сумею примириться; не примирюсь, потому что не понимаю, а так хотелось бы пробить стену, чтоб понять. И думается, что понявши, тогда и примириться, и забыть легче…