Недолгое счастье (Григорович) — ДО

I.

Въ первой половинѣ сентября, два чиновника, — Ефремовъ и Социперовъ, — возвращаясь домой изъ департамента, проходили по средней, главной аллеѣ Лѣтняго сада.

Садъ казался совершенно пустымъ. Чиновники не стѣсняясь, громко разговаривали, разсѣянно поглядывая на деревья; ихъ мало, повидимому, занимало дѣйствіе осени, которая, между тѣмъ, на всемъ уже сильно чувствовалась.

Деревья стояли наполовину обнаженными; верхушки ихъ, совсѣмъ голыя, уныло чернѣли на сѣромъ небѣ съ двигающимися дождевыми тучами. Въ нижней части оставалась еще кое-гдѣ зелень; но и ее повсюду донималъ желтый листъ, смотрѣвшій въ свою очередь сморщеннымъ, раскислымъ, мѣстами тронутымъ точно ржавчиной; онъ отпадалъ безжизненно при малѣйшемъ колебаніи воздуха. Вокругъ все было тускло, сыро, непривѣтливо. Единственнымъ свѣтлымъ пятномъ выставлялось со стороны Царицына луга мокрое шоссе; выдѣляясь бѣловатой, грязно-серебристой полосой, оно рѣзко било въ глаза между стволами старыхъ липъ, почернѣвшихъ отъ дождей; по шоссе тащился, сильно надавливая щебенку, возъ, навьюченный домашнимъ скарбомъ запоздавшаго дачника. Дальнѣйшіе предметы принимали неопредѣленный обликъ, уходили въ сырую, липкую мглу, непріятно проникавшую въ бакенбарды и осыпавшую одежду влажной пылью.

Словомъ, наступила та пора, когда жизнь снова переливаетъ въ городъ, когда окрестность глохнетъ и вымираетъ, дачи уныло посматриваютъ своими заколоченными ставнями на клумбы съ повалившимися и почернѣвшими георгинами, — когда коренной житель Петербургской Стороны, вставъ утромъ и взглянувъ въ окно, дребезжащее отъ мелкаго дождя и вѣтра, обращается къ женѣ и говоритъ ей: «Ну, душенька, дождались: пошла теперь эта кислота!..»

Но возвратимся къ Ефремову и Социперову, продолжающимъ отпечатывать подошвы на сырой дорогѣ Лѣтняго сада.

— Скажи мнѣ на милость, что же дешево въ Петербургѣ? — Все дорого! говорилъ Ефремовъ, очевидно продолжая начатый разговоръ, — видишь: хожу до сихъ поръ въ какой покрышкѣ! прибавилъ онъ, сымая плетеную изъ цвѣтной соломы шляпу, причемъ на головѣ его дыбомъ поднялась туча сухихъ волосъ цвѣта перца съ солью, — собирался вчера купить картузъ: — семь рублей! Приступу ни къ чему нѣтъ! Все дорого! Что у насъ дешево?..

— Ну, теперь пошелъ!.. Пошелъ, — благо попалъ опять на любимую точку, перебилъ Социперовъ, — человѣкъ также съ просѣдью, но завистливаго, сухощаво-желчнаго вида и постоянно кусавшій ногти, даже когда стоялъ во время доклада за стуломъ директора.

Наружность Ефремова представляла совершенно противоположный типъ, и внѣшность вполнѣ отвѣчала характеру.

Это былъ человѣкъ лѣтъ пятидесяти, рослый, тучный, съ лицомъ круглымъ какъ полный мѣсяцъ, — но, вопреки сходству. отражавшимъ не меланхолію, а веселость, свѣжесть и здоровье. Ребенкомъ онъ былъ, безъ сомнѣнія, то что называютъ: кровь съ молокомъ. Къ выраженію веселости прибавляли въ значительной степени: вздернутый коротенькій носъ, разсѣченный на кончикѣ, большіе сѣрые глаза на выкатѣ, какъ у лягушки, и безпечная, размашистая походка, сообщавшая его животу безпокойное колебаніе изъ стороны въ сторону. Двигая на ходу толстыми руками, Ефремовъ никогда, повидимому, не довольствовался числомъ пріятныхъ собесѣдниковъ, но всегда какъ бы порывался впередъ и выпучивалъ глаза, стараясь пріискать новаго весельчака. Когда таковой показывался, лицо Ефремова вдвойнѣ начинало сіять отъ удовольствія, одышка усиливалась отъ нетерпѣнія, голосъ хрипѣлъ какъ труба старой шарманки передъ началомъ аріи и толстыя его губы заблаговременно складывались подушечкой, приготовляясь къ сочнымъ поцѣлуямъ; онъ цѣловалъ обыкновенно въ-засосъ, крѣпко зажимая въ обѣ щеки, неизбѣжно влѣплялъ всегда три поцѣлуя, — мало озабочиваясь тѣмъ, нравилось или нѣтъ такое выразительное изъявленіе радостныхъ чувствъ.

— Толкуй, потѣшайся! продолжалъ Социперовъ, — какъ ни дешевы, по-твоему, эти статскіе и дѣйствительные, нѣтъ однакожъ города въ цѣломъ свѣтѣ, гдѣ бы они имѣли столько значенія!.. Да, любезнѣйшій, сколько ни вертись, сила въ нихъ и ни въ комъ другомъ; — сила, такъ сказать, роевая, стихійная! За что ни возьмись, куда ни сунься, вездѣ ихъ найдешь: сверху, снизу, съ боковъ…

— Даже носомъ тянешь вмѣстѣ съ воздухомъ! — слышишь: гарью пахнетъ! смѣясь перебилъ Ефремовъ, опахивая шляпой лицо, раскраснѣвшееся какъ въ полѣ.

Онъ самодовольно тряхнулъ крутыми плечами, вынулъ изъ бокового кармана лопнувшую кожаную сигарочницу съ вылѣзающими отовсюду толстыми папиросами и, подавая одну изъ нихъ товарищу, спросилъ:

— Хочешь исходящую?..

— Спасибо; только что курилъ, отвѣчалъ тотъ, раздраженно кусая ногти.

Ефремовъ втянулъ въ себя цѣлое облако дыма, подержалъ его между выпученными щеками, плотно сжавъ губы, и продолжалъ, выпуская дымъ подъ носъ маленькими струйками:

— На всѣ твои доводы, скажу, братецъ, слѣдующее: кому какъ! Для меня, напримѣръ, чинъ дѣйствительнаго — то же, что петля на шею… Постой, Семенъ Семеновичъ, не перебивай, дай сказать: — именно петля! На-дняхъ еще директоръ говоритъ мнѣ: «Воля ваша, Петръ Никаноровичъ, такъ невозможно; вы, говоритъ, одиннадцать лѣтъ сидите безъ производства; что жъ, наконецъ, другіе скажутъ?..» — «Христомъ Богомъ, говорю, оставьте меня, ваше превосходительство, на прежнемъ положеніи; отъ этого, говорю, зависитъ судьба семейства!» — «Съ вами, говоритъ, ничего видно не подѣлаешь, — оставайтесь, коли такая охота!..» И въ самомъ дѣлѣ, вникни: теперь я секретарь; мѣсто штатное; кромѣ жалованья по окладу, получаю изъ остаточныхъ суммъ добавочныя, квартирныя, выдаютъ на воспитаніе дѣтей. Произведутъ въ дѣйствительные, съ того дня: тю-тю секретарство! Скажутъ: «Нѣтъ, брать, шутишь, не по чину; ступай къ тетенькѣ!» — «Кѵда, спросятъ, дѣвать новаго генерала?» — «Валяй его въ заштатные!» Съ протекціей причислятъ тебя къ какой-нибудь комиссіи… для сокращенія комиссій… Простисъ тогда, душка Петръ Никаноровичъ, съ окладомъ и другими блезирами изъ остаточныхъ! — «Нѣтъ, скажутъ, здѣсь не полагается!» Вотъ тебѣ и выгода вся отъ вашего превосходительства!

— Я касался не только по служебнымъ отношеніямъ; я главнымъ образомъ говорилъ о значеніи чина въ общественномъ смыслѣ…

— Въ общественномъ! Скажите, какая невидаль!

— Глумись! Глумись!.. Фактъ тотъ, однакожъ, что дѣйствительный представляетъ нѣчто въ самомъ дѣлѣ, дѣйствительно существующее, тогда какъ безъ этого предоставляется развѣ только право на существованіе…

— Существую, однакожъ, видишь!.. произнесъ Ефремовъ, выпучивясь на ходу и похлопывая по животу, который загудѣлъ при этомъ какъ пустая бочка, — съ однимъ развѣ можно согласиться; очень ужъ лестно: до дѣйствительнаго живешь такъ себѣ, хлѣбъ жуешь, какъ мы теперь, грѣшные; — ну, а какъ произведутъ, — съ того самаго дня начнешь считать себя умнѣе другихъ! «Мелюзга, значитъ, всѣ остальные!..» Но жъ, наконецъ, скажи на милость: неужто въ самомъ дѣлѣ тебѣ такъ ужъ этого хочется? спросилъ онъ, насмѣшливо поглядывая на товарища. — Знаешь что? подхватилъ онъ, недождавшись отвѣта, — прибѣгни къ извѣстному способу, вѣрнѣе нѣтъ: насаливай всѣмъ и каждому!

— Хорошъ способъ, нечего сказать…

— А что жъ — дуренъ? Повторяю: нѣтъ его вѣрнѣе! Когда надоѣшь до тошноты, — такъ надоѣшь, что не будутъ знать что съ тобою дѣлать, — непремѣнно произведутъ… чтобы скорѣе отдѣлаться; безъ особой протекціи позаботятся даже перевести въ другое вѣдомство… Такъ сдѣлалъ Худосокинъ; такъ сдѣлали Чирковъ и Вафлинъ; всѣ теперь дѣйствительные!

Социперовъ не обижался выходками Ефремова, потому что никто этого не дѣлалъ въ департаментѣ по привычкѣ считать Ефремова малымъ хотя и распущеннымъ, но, въ сущности, добрякомъ и забавникомъ. Глядя, однакожъ, съ какимъ увлеченьемъ кусалъ онъ ногти, можно было думать, разговоръ съ сослуживцемъ задѣвалъ чувствительное мѣсто его тайныхъ побужденій. Грызть ногти было потребностью, выражавшей внутреннее состояніе его духа, безпокойно и постоянно съѣдаемаго завистью. Виною всему былъ младшій братъ Социперова, сдѣлавшій неожиданно видную карьеру. Послѣднее произошло слѣдующимъ образомъ: тогдашній министръ, подписывая бумаги, имѣлъ привычку оканчивать подпись красивымъ завиткомъ. Сдѣлавъ однажды такой завитокъ и какъ бы полюбовавшись имъ, министръ обратился съ пріятной улыбкой къ директору и сказалъ: «quelle belle plume!..» Перо въ тотъ разъ чинилъ регистраторъ Социперовъ младшій. Его немедленно приставали спеціально къ такой должности. Когда министръ поѣхалъ дѣлать обзоръ по Россіи, — Социперовъ находился уже въ числѣ сопровождающихъ. Зимою, послѣ того какъ онъ у камердинера министра окрестилъ сына, — его еще замѣтнее выдвинули; вскорѣ онъ сдѣлался необходимымъ лицомъ; ему давали разныя домашнія порученія; жена министра посылала его въ кондитерскую за буль-дегомами для дѣтей. Два года спустя, министръ поручилъ ему осмотрѣть и обревизовать контору собственнаго имѣнья. Съ тѣхъ поръ и пошло и пошло; — чѣмъ дальше, тѣмъ успѣшнѣе. Теперь Социперовъ младшій былъ въ чинѣ дѣйствительнаго статскаго совѣтника и дѣятельно хлопоталъ о придворномъ званіи, которое, но его мнѣнію, должно было окончательно установить его въ избранномъ обществѣ. Социперовъ старшій, испытавъ безполезность прибѣгать къ протекціи брата, ненасытность котораго сравнивалъ всегда съ аравійскимъ пескомъ: сколько въ него ни лей, — все мало, — пускался летать на собственныхъ крыльяхъ; онъ пробовалъ втираться въ разныя благотворительныя общества, имѣя передъ глазами разительные примѣры скораго выдвиганія на этомъ выгодномъ поприщѣ; пробовалъ даже сдѣлаться членомъ комитета сиротскаго училища, учрежденнаго спеціально съ цѣлью доставлять членамъ случай ходить съ докладомъ къ вліятельнымъ сановникамъ и черезъ нихъ пробиваться къ высшимъ должностямъ, — ничего не помогло. Онъ очевидно или не нравился дамамъ-попечительницамъ или просто не умѣлъ какъ слѣдуетъ угождать и поддѣлываться, что — мимоходомъ сказать, — совсѣмъ происходило противъ его воли.

Его вообще не долюбливали въ департаментѣ. Одинъ Ефремовъ сходился съ нимъ чаще другихъ, и то потому больше, что рѣшительно не понималъ, чтобы можно было кого-нибудь особенно любить или не любить.

Въ глазахъ Ефремова, — какъ самъ онъ выражался: «всѣ одинаково не стоили кошачьяго хвоста передъ добрымъ кускомъ кулебяки съ сижкомъ и вязигой, благородной бутылкой вина и честной сигаркой!» Ефремовъ принадлежалъ къ числу чиновниковъ случайныхъ, попавшихъ на службу потому, что въ данную минуту не оказалось другого поприща къ существованію, и оставшихся на мѣстѣ частью по привычливости нрава, частью по лѣни. Сѣлъ, такъ ужъ скучно какъ-то передвигаться. Онъ опредѣлился въ департаментъ по выходѣ изъ университета, вскорѣ женился, — женился, какъ самъ говорилъ: «не зная для какого лысаго бѣса», — и прижилъ тѣмъ не менѣе цѣлую ораву дѣтей. Но семья и департаментъ никогда собственно не были прямою цѣлью его жизни; то и другое осущестиляло горькую необходимость. Цѣлью жизни Ефремова были: закуска, трактиръ, веселая компанія.

Всѣмъ возможнымъ статскимъ и другимъ совѣтникамъ предпочиталъ онъ кружокъ мелкихъ актеровъ, художниковъ и другихъ незатѣйливыхъ, но безцеремонныхъ и разбитныхъ, веселыхъ малыхъ. Онъ никогда не колебался между необходимостью заказать новое пальто или отдать послѣднія деньги за членскій билетъ въ купеческій клубъ — гдѣ по его словамъ: «готовили осетрину съ оливками и грибной подливкой какъ нигдѣ во всей вселенной!» Отправляя въ департаментѣ служебныя обязанности, онъ неожиданно подходилъ то къ тому, то къ другому изъ товарищей и, чмокая сластолюбивыми губами, сообщалъ, таинственно припадая къ уху: «Приходите-ка, батенька, сегодня въ Малый-Ярославецъ; сегодня борщъ съ потрохами и вотрушки!!…» или вдругъ отрывался отъ дѣловой бумаги, дѣлая такое замѣчаніе: «Вчера, господа, подали мнѣ у Палкина бифштексъ; повѣрите ли, вотъ: подушка! страсть просто!…» Онъ обижался, когда въ такихъ случаяхъ начинали надъ нимъ подшучивать, — хотя, надо сказать, никогда ни на комъ не срывалъ сердца; онъ отходилъ только съ разочарованнымъ видомъ и задумчиво принимался читать какой-нибудь докладъ.

Къ нему, впрочемъ, всѣ относились снисходительно; многіе даже любили его за всегдашнюю податливость и веселость. Безъ него не обходилась ни одна пирушка, ни одна свадьба, ни даже похороны, если только послѣднія оканчивались поминкой. Въ трактирахъ онъ состоялъ на пріятельской ногѣ не только съ хозяевами, но зналъ всѣхъ конторщиковъ и половыхъ и называлъ послѣднихъ обыкновенно уменьшительными именами: «Васенька, Петрушечка, Калистратушка… отрѣжьте-ка, голубчикъ, вотъ отсюда съ жиркомъ, пожалуйста»…

Само начальство снисходительно на него смотрѣло, «человѣкъ семейный, не умѣвшій сдѣлать себѣ никакого положенія; дѣтей куча. По службѣ исправенъ. Внѣшній видъ могъ бы быть кончено благопріятнѣе; но семья! тѣсныя обстоятельства; — трудно требовать!» разсуждало начальство, не столько конечно руководясь въ этомъ случаѣ сердобольнымъ увлеченіемъ, сколько взглядомъ, почерпнутымъ изъ привычки заботливо и постоянно оберегать собственные интересы. Внѣ должности Ефремовъ терпѣть не могъ говорить о службѣ и департаментѣ. Онъ отзывался о послѣднемъ даже непочтительно.

— Ну ужъ, Петръ Никаноровичъ, сказалъ, встрѣтясь съ нимъ въ ресторанѣ, заѣзжій господинъ, приходившій по дѣламъ въ департаментъ, — три дня сряду прихожу къ вамъ въ два часа, — ни души; во всемъ департаментѣ только одни сторожа…

— Напрасно жалуетесь; теперь очень хорошо, возразилъ Ефремовъ.

— Ну ужъ хорошо, — нечего сказать!..

— Вы бы лучше лѣтомъ пришли…

— А что?

— Тогда совсѣмъ никого не бываетъ.

Господинъ пожалъ плечами, искоса поглядывая на Петра Никаноровича; но Петръ Никаноровичъ, какъ ни въ чемъ не бывало, продолжалъ съ увлеченіемъ уплетать ветчину, заливая ее при-мадерой, захваченной по дорогѣ въ погребѣ Шита. Онъ жалѣлъ только, что въ эту минуту не находилось добраго товарища, чтобы разсказать скоромный анекдотъ, отъ котораго чесался языкъ, и затѣмъ, увлечь его къ нѣмцамъ въ общество «Пальма», гдѣ въ этотъ вечеръ должны были играть двѣ цитристки, только что пріѣхавшія изъ Риги. Плевать хотѣлъ онъ на тѣхъ, кто совался говорить «по дружбѣ», что съ его способностями онъ могъ бы сдѣлать карьеру и пойти куда какъ далеко, вмѣсто того что-жъ? — «весь пошелъ только въ животъ!»

— Ну, и пошелъ въ животъ, зато видишь: круглый! не чета твоему! заключалъ Ефремовъ, раздувая щеки, выбритыя всегда какъ у актера.

Продолжая бесѣдовать, Ефремовъ и Социперовъ незамѣтно подходили къ той части аллеи, гдѣ начинаются бюсты и статуи, когда послѣдній, неожиданно остановивъ товарища, указалъ ему на одну изъ боковыхъ аллей сада.

— Ба! дя это никакъ нашъ Чемезовъ? сказалъ Ефремовъ, пристально всматриваясь, — три дня въ департаментъ не ходитъ, больнымъ сказывается, а самъ, голубчикъ, изволитъ прогуливаться въ Лѣтнемъ саду… Гм! пришелъ должно-быть тоску разогнать. Еще въ апрѣлѣ жена умерла, теперь сентябрь, — и все, сдается мнѣ, забыть не можетъ! Чудеса, право! Сто разъ говорилъ ему: оставьте, пренебрегите, воротить назадъ невозможно, — не беретъ! Даже похудѣлъ… ей-Богу! Надо пойти поговорить съ нимъ…

— Оставь его. Пожалуй на пароходъ опоздаемъ…

— Еще перваго свистка не было. Нѣтъ, надо пойти, поговорить; хотя и не нашего прихода, — все же, братецъ, товарищъ… заключилъ Ефремовъ, увлекая Социперова въ боковую аллею, по которой, шагахъ въ двадцати, и спиною къ нимъ, медленно выступалъ человѣкъ маленькаго роста.

Услышавъ за собою шаги, онъ обернулся и, казалось, очень пріятно былъ пораженъ неожиданной встрѣчей. Онъ овладѣлъ однакожъ собой; въ углахъ рта оставалось только подергиванье, свойственное нервнымъ людямъ, когда они чѣмъ-нибудь недовольны.

Какъ всѣ мужчины мелкаго сложенія, Чемезовъ казался гораздо моложе своихъ лѣтъ. Стоя за его спиной, можно было биться объ закладъ, что передъ вами молодой человѣкъ, еслибъ не выдавала сильная просѣдь на коротко остриженномъ затылкѣ. Лицо не оставляло уже. сомнѣнія, что передъ вами человѣкъ, перевалившій за сорокъ, и кромѣ того, болѣзненный, нуждающійся въ нравственномъ спокойствіи. Подтвержденіемъ этому служили сѣроватый цвѣтъ кожи, коричневый обводъ вокругъ глазъ, множество преждевременныхъ морщинокъ на вискахъ и на щекахъ. Нѣкоторые внѣшніе признаки прибавляли къ такому впечатлѣнію: судорожное движеніе въ коротенькихъ, какъ бы съеженныхъ чертахъ, низкій, упрямый, настойчивый лобъ, маленькія уши, крѣпко прижатыя къ головѣ, черные глаза съ желтизною въ зрачкахъ, замѣтно старавшіеся избѣгать прямого взгляда, — все это съ перваго раза отдаляло мысль отъ характера открытаго, готоваго иногда распахнуться и проявить веселость. Выраженіе внутренняго, сосредоточеннаго чувства казалось застывшимъ на лицѣ его. Въ самой походкѣ его было что-то сдержанное; склоняя на ходу лѣвое плечо нѣсколько на-бокъ, онъ постоянно какъ бы отчего-то отстранялся. Одни считали Чемезова гордецомъ, другіе человѣкомъ крайне щепетильнымъ, обидчивымъ, старавшимся избѣгать возможность непріятныхъ столкновеній. Вѣрнѣе всего было то, что наружность его почему-то менѣе напоминала чиновника, чѣмъ въ Ефремовѣ и Социперовѣ, — даромъ что первый былъ похожъ на отставного стараго актера, второй на человѣка неопредѣленнаго званія, — всего скорѣе служащаго по сыскной части.

— Батенька, какими судьбами! Мы думали, вы больны, Алексѣй Иванычъ! воскликнулъ Ефремовъ, протягивая руку.

Чемезовъ неторопливо подалъ руку обоимъ сослуживцамъ.

— Мнѣ дѣйствительно нездоровилось; сегодня вышелъ въ первый разъ, произнесъ онъ, — мнѣ на домъ не приносили никакихъ бумагъ; у насъ нѣтъ ничего новаго? добавилъ онъ, очевидно съ тѣмъ, чтобы сказать что-нибудь.

— Какія, батенька, новости, все та же канитель!

— Баклановъ умеръ! проговорилъ Социперовъ.

— Ахъ, да, я и забылъ: умеръ; — завтра хоронятъ! подтвердилъ Ефремовъ.

— Вѣроятно это очень огорчило директора, равнодушно сказалъ Чемезовъ, — онъ и Баклановъ были друзьями съ дѣтства…

— Отмѣнно огорчился! смѣясь возразилъ Ефремовъ, — вчера приходитъ экзекуторъ, докладываетъ ему: «генералъ Баклановъ, говоритъ, скоропостижно скончался сегодня ночью, ваше превосходительство». Онъ, душка, глазкомъ не мигнулъ; сказалъ только: «Распорядитесь скорѣе, чтобы заняли его квартиру; она какъ разъ, говоритъ, подъ моимъ кабинетомъ; скоро зима; квартира останется нетопленною — въ кабинетѣ совсѣмъ замерзнешь!» Да, эти душки директоры оберегаютъ-таки себя, нечего сказать!.. Не то, что вы, напримѣръ, Алексѣй Иванычъ, заключилъ Ефремовъ, перемѣняя шутливый тонъ на сердобольный, — эхъ, голубчикъ, перестаньте! На себя только посмотрите…

— Да, Алексѣй Иванычъ; съ весны, вы, дѣйствительно, очень перемѣнились… счелъ долгомъ вставить Социперовъ.

Чемезовъ не стѣсняясь начиналъ уже выказывать знаки нетерпѣнія. Но Ефремовъ принадлежалъ къ числу говоруновъ и трудно было удержать его, когда языкъ приходилъ въ движеніе. Онъ продолжалъ утѣшать, совѣтовалъ о необходимости забыть, пренебречь, развлечься.

— Книжки, Алексѣй Иванычъ, которыя вы сочиняете, — это, повѣрьте, теперь для васъ всего хуже! — только мысль сосредоточиваетъ; именно: сосредоточиваетъ! Департаментъ подбавляетъ также не мало унынія… Прежде всего, вѣрьте мнѣ: развлеченье! Дома, напримѣръ, ни за что не обѣдайте: больше какъ-то напоминаетъ! ходите въ рестораны, въ трактиры; запишитесь въ клубъ, вечеромъ идите въ театръ, благо есть у васъ на что покупать билеты… Не всякій ли день, наконецъ, видимъ мы людей въ вашемъ положеніи! Быть вдовцомъ, подхватилъ Ефремовъ неожиданно развеселясь, — быть вдовцомъ! Помилуйте, да это самое милое, любезное положеніе; для такой цѣли можно, пожалуй, второй разъ жениться, ей-Богу!..

Въ эту минуту со стороны Невы послышался пароходный свистокъ. Ефремовъ поднялъ носъ, потянулъ воздухъ какъ легавая собака и, торопливо пожавъ руку Чемезову, зашагалъ къ рѣшеткѣ. Увидѣвъ подоспѣвшаго Социперова, кусающаго ногти, онъ спросилъ только: «Вкусно ли?» и когда тотъ фыркнулъ что-то подъ носъ, разразился смѣхомъ, отъ котораго запрыгалъ его животъ и побагровѣли щеки.

Встрѣча съ сослуживцами непріятно подѣйствовала на Чемезова. Онъ находился въ томъ, болѣе или менѣе всѣмъ знакомомъ состояніи духа, когда вдругъ отпадаетъ охота говорить и думаешь о томъ только, какъ бы избавиться отъ докучливости. Съ такой цѣлью сказывался онъ три дня больнымъ и, какъ только наступалъ вечеръ, отправлялся въ Лѣтній садъ. Тамъ рѣдко теперь можно было кого-нибудь встрѣтить.

Чемезовъ былъ большой домосѣдъ; но послѣ кончины жены домашняя жизнь ему опостыла. Бывали дни, — какъ сегодня, напримѣръ, — когда одинъ видъ квартиры дѣлался невыносимымъ, хотѣлось уйти куда-нибудь подальше. Съ мыслію о потерѣ жены онъ мало-по-малу начиналъ свыкаться; но вмѣстѣ съ нею неизбѣжно всегда соединялись воспоминанія всего лучшаго, всего свѣтлаго, пережитаго въ жизни. Когда они приходили на умъ, онъ ничего не дѣлалъ, чтобы отстранить ихъ, — хотя самъ каждый разъ чувствовалъ себя подъ гнетомъ мучительной тоски. Страдая больше всего одиночествомъ, Чемезовъ, въ такіе дни, нетерпѣливо всегда желалъ уединенья.

Такъ и теперь было. Отдѣлавшись отъ докучливой встрѣчи, онъ отошелъ въ глухую часть сада и сѣлъ на скамью. Горечь воспоминаній, казалось, еще сильнѣе имъ овладѣла. Выраженіе ѣдкой грусти пробѣгало иногда по лицу его; грудь подымалась, подавляя вздохи.

Недавно еще просидѣлъ онъ такимъ образомъ до поздней ночи. На этотъ разъ вѣроятно произошло бы то же самое, если бъ не помѣшалъ дождикъ. Чемезовъ приподнялся съ мѣста и медленно направился къ выходу.

Начинало смеркаться. Сумерки ускорялись наволокомъ тучъ, набѣгавшихъ отъ взморья. Въ воздухѣ замѣтно стало больше движенья; садъ глухо шумѣлъ, двигая обезлиственными вершинами. Густой туманъ наполнялъ аллеи; стволы деревьевъ показывались въ немъ мѣстами какъ бы стоявшими въ воздухѣ; мѣстами стволы смутно представлялись углубленными, темными пятнами. Дорожки и лужайки между ними пропадали въ десяти шагахъ; во всю глубину сада просвѣчивала только сквозь туманъ продольная, болѣе свѣтлая, волнистая полоса, обозначавшая главную аллею. Дождь усиливался и слышно было какъ капли били въ сухіе листья, летѣвшіе во всѣ стороны.

II.

Если бъ Ефремовъ и Социперовъ, вмѣсто того, чтобы встрѣтить Чемезова гуляющимъ въ саду, могли застать его сидящимъ на скамьѣ и узнать о настоящихъ его чувствахъ, — оба, безъ сомнѣнія, поспѣшили бы сообщить объ этомъ какъ курьезную новость. Всякое извѣстіе о Чемезовѣ было находкой въ департаментѣ. Любопытство главнымъ образомъ возбуждалось исключительностью положенія, въ которое Чемезовъ поставилъ себя между товарищами. Прослуживъ съ ними восемнадцать лѣтъ, онъ, въ теченіе этого времени, ни съ кѣмъ рѣшительно не сошелся, держалъ себя постоянно въ стрронѣ, особнякомъ, никогда шагу даже не сдѣлалъ, чтобы съ кѣмъ-нибудь сблизиться. Когда въ его присутствіи затѣвалась веселая компанія, онъ особенно всегда какъ-то съеживался, — точно улизнуть хотѣлъ, и кончалъ всегда тѣмъ, что отказывался участвовать. На пирушкахъ, руководимыхъ Ефремовымъ, онъ ни разу не былъ. Вышло какъ-то такъ, что всѣ говорили ему: «вы», между тѣмъ какъ это противорѣчило общей привычкѣ; ужъ это одно было чѣмъ-то охлаждающимъ при ежедневныхъ отношеніяхъ. Онъ былъ одинаково учтивъ, даже услужливъ, но въ обращеніи его чувствовалась всегда сдержанность, отбивавшая охоту къ панибратству. Въ департаментѣ онъ никогда ни о чемъ не разговаривалъ какъ о дѣлахъ службы. «Съеженный человѣчекъ! Фуфыра! весь на пуговкахъ! никогда не распахнется, — точно нѣмка родила!» часто повѣствовалъ Ефремовъ. Въ послѣднемъ онъ не ошибался. Мать Чемезова дѣйствительно была нѣмка.

По адресной книгѣ департамента хорошо было извѣстно мѣстожительство Чемезова: никто, однакожъ, никогда къ нему не заглядывалъ; да и нельзя было: онъ никого никогда не звалъ къ себѣ. О женитьбѣ его, происходившей пятнадцать лѣтъ тому назадъ, узнали случайно отъ Ефремова, прикладывавшаго печать къ форменному разрѣшенію. Никого даже не позвалъ онъ тогда на свадьбу, никого не угостилъ.

«Свинтусъ! ничего больше!!.» повторялъ Ефремовъ нѣсколько дней сряду. Съ тѣхъ самыхъ поръ прозвалъ онъ его «таинственнымъ монахомъ» и, какъ бы не удовлетворившись этимъ, назвалъ еще «Фотіемъ»; оба эти прозвища до сихъ поръ шопотомъ произносились иногда въ департаментѣ. Никогда также никто не видалъ жены Чемезова, не встрѣчалъ его гуляющимъ съ ней подъ руку; когда шелъ, то всегда въ одиночку. Съ похоронами жены было то же самое: ни приглашенья. ни угощенья! Узнали объ этомъ послѣ того, какъ онъ три недѣли носу не показывалъ въ департаментѣ.

Такое постоянство въ отчужденіи и упорная несообщительность придали Чемезову въ глазахъ товарищей таинственность, которая, болѣе или менѣе, подстрекала общее любопытство. Стоило заговорить о немъ, — у всѣхъ были ушки на макушкѣ.

Таинственность Чемезова дѣйствительно трудно было проникнуть, потому что все въ ней основывалось на свойствахъ довольно своеобразнаго, сложнаго характера. Въ немъ заключались какъ бы два отдѣльныя существа, противоположныя другъ другу по духу, хотя жившія, повидимому, въ ладу между собою. Одному принадлежало горячее, любящее сердце, нервный темпераментъ, тѣсно всегда связанный со способностью сильно принимать впечатлѣнія; въ удѣлъ другому достались по большей части мизантропическія свойства: скрытность, замкнутость, крайняя несообщительность. самолюбивая щекотливость, — рѣдко, впрочемъ, выказываемая потому, что ее удерживалъ умъ, хотя, можетъ-быть, и не способный изобрѣсти порохъ, но, во всякомъ случаѣ, разсудительный и спокойный. Одна изъ этихъ долей характера дана была природой, — другую образовали обстоятельства жизни.

Чемезову было семь лѣтъ, когда скончался отецъ, мелкій уѣздный чиновникъ, женатый на прусской колонисткѣ. Бывъ единственнымъ ребенкомъ у матери и страстно къ ней привязанный, онъ былъ свидѣтелемъ, какъ, годъ спустя, мать вступила во второй бракъ; второй отецъ былъ тотъ самый человѣкъ, котораго онъ, сколько себя помнилъ, всегда не любилъ и боялся. Поселившись съ нимъ подъ одной кровлей, онъ возненавидѣлъ его окончательно, и вмѣстѣ съ тѣмъ, подъ вліяніемъ страха, принужденъ былъ постоянно скрывать передъ всѣми настоящія свои чувства.

У матери пошли дѣти; быть-можетъ онъ преувеличивалъ ея охлажденіе къ себѣ, но ясно, однакожъ, чувствовалъ какъ мало-по-малу лишался ея прежней привязанности. Но и здѣсь надо было думать про себя и не высказываться. Всѣ эти впечатлѣнія, начавшія его дѣтство и болѣзненно отразившіяся на характерѣ въ моментъ его развитія, были, однакожъ, слабы передъ тѣми, когда, по прошествіи четырехъ лѣтъ, скончалась мать и онъ увидѣлъ себя круглымъ сиротою въ рукахъ вотчима; послѣдній еще при жизни покойницы не стѣснялся выказывать ему непріязненныя чувства. Участь мальчика облегчалась тѣмъ только, что онъ былъ въ гимназіи и цѣлую недѣлю не находился дома.

Около этого времени съ вотчимомъ произошелъ какъ говорится: «казусъ». Замѣшанный въ какую-то темную исторію, онъ лишился мѣста и отказался платить за пасынка.

Докончивъ курсъ на казенный счетъ, благодаря участію директора, Чемезовъ, восемнадцати лѣтъ, безъ всякихъ средствъ, безъ пристанища, потому что вотчимъ вскорѣ послѣ «казуса» уѣхалъ въ отдаленную губернію, — предоставленъ былъ самому себѣ. Онъ положительно не зналъ, что съ собою дѣлать. Врожденная несообщительность удерживала его отъ сближенія съ товарищами, горечь и недовѣрчивость, успѣвшія основаться въ его сердцѣ, мѣшали выйти изъ тяжелаго положенія.

Чтобы не умереть съ голоду, онъ началъ давать уроки дѣтямъ лавочника, который согласился снабжать его въ обмѣнъ угломъ и харчами. Спустя нѣсколько мѣсяцевъ, Чемезовъ давалъ уроки въ семействахъ разныхъ мѣщанъ и купцовъ. Занятіе было не по душѣ; школа была суровая. Она, правда, пріучила его къ терпѣнію, къ выносливости, но вмѣстѣ съ тѣмъ развила желчь и прибавила замкнутости. Утѣшительная сторона была та, что онъ увидѣлъ возможность существовать своими средствами. Это обстоятельство ободрило его; онъ рѣшился провести еще годъ такимъ образомъ, скопить нѣсколько денегъ, уѣхать въ Петербургъ и поступить въ университетъ. Онъ мечталъ объ этомъ еще въ гимназіи.

Двадцати лѣтъ Чемезовъ пріѣхалъ въ Петербургъ, съ шестьюдесятью рублями въ карманѣ, и принялся усердно ходить на лекціи.

Все, что пришлось испытать ему, какъ бѣдному студенту, брошенному на собственный произволъ, лишенному всякой матеріальной и нравственной поддержки, не могло, конечно, внести примиренія въ его взглядъ на жизнь. Одно къ одному, пришло вскорѣ и разочарованіе. Въ лекціяхъ не нашелъ онъ того одушевленія, какого ожидалъ; къ удивленію, онѣ показались ему холодными, неувлекательными. Онъ продолжалъ, однакожъ, аккуратно посѣщать ихъ; но уже цѣлью его была не наука, о которой такъ горячо мечталъ онъ прежде; цѣль ограничилась тѣмъ, чтобы не оставаться лишняго года на курсѣ и, по выходѣ, отыскать какое-нибудь поприще и основаться на немъ. Невыносимая тягость матеріальныхъ условій понуждала его къ этому.

Тотъ, кто не испытывалъ питаться по цѣлымъ мѣсяцамъ однимъ ячменнымъ кофеемъ съ сухарями, не посѣщалъ извѣстнаго рода кухмистерскихъ, гдѣ каждый кусокъ становится поперекъ горла и принуждаешь себя ѣсть потому, что желудокъ корчитъ отъ голоду, кто не жилъ въ грязныхъ углахъ, подкидывая вмѣсто тюфяка собственное платье, кто, вмѣсто шубы, не ограничивался въ сильные морозы пледомъ, служившимъ ночью одѣяломъ, кто не чинилъ заплатъ на своемъ пальто, не зналъ часто какъ вымыть бѣлье, потому что все, что было по этой части, покрывало тѣло, кто не пережилъ все это годами, не имѣя передъ собою вѣрной, опредѣленной цѣли, — тотъ никогда не пойметъ, какими запасами прекрасныхъ силъ владѣетъ молодость, никогда не пойметъ, сколько нужно энергіи, силы воли, высокой нравственной подкладки, чтобы, при такихъ условіяхъ, не сбиться съ пути, не упасть духомъ и, вопреки всему, продолжать учиться, посѣщать лекціи, составлять записки и т. д.

Уроки по полтиннику, иногда по рублю, продолжали и здѣсь выручать Чемезова. Два лѣта сряду приглашали его въ качествѣ репетитора въ отъѣздъ съ семействомъ. Этотъ періодъ его существованія былъ очень знаменателенъ. Тутъ въ первый разъ, болѣе чѣмъ когда-нибудь, высказалось его влеченье къ литературѣ; чтеніе всегда было любимымъ его занятіемъ; оно превратилось теперь въ запой своего рода. Быть литераторомъ!.. Онъ не смѣлъ мечтать объ этомъ, хотя такая мысль начинала мерещиться ему еще въ гимназіи. Доказательствомъ могла служить тщательно сберегаемая тетрадка стихотворейій, написанныхъ за годъ до пріѣзда въ Петербургъ; были еще: драма изъ итальянской жизни «Замокъ Морвено» и повѣсть «Отверженный»; но послѣднія представляли скорѣе наброски, чѣмъ оконченныя произведенія.

Литературныя занятія, казалось ему, вполнѣ отвѣчали его вкусамъ, его характеру, склонному къ уединенію и мечтательности. Настроивъ себя такимъ образомъ, другой, на его мѣстѣ, тутъ же бросилъ бы лекціи и, въ пылу возбужденія, послушался бы своего влеченья; но у Чемезова, при всей горячности сердца, былъ умъ спокойный и разсудительный, напуганный обстоятельствами жизни, привыкшій сдерживать внутренніе порывы. Прежде чѣмъ пуститься очертя голову, — ему хотѣлось добиться пристанища, опредѣлиться куда-нибудь на мѣсто, которое дало бы возможность осуществить любимую мечту. Мысль обезпеченья, независимости, была прямымъ слѣдствіемъ горькихъ испытаній въ жизни.

Хлопоты, забѣганье впередъ, просьбы, егозливость, умѣнье поддѣлываться и трогать сердца вліятельныхъ особъ, — все это, если бы даже и было въ характерѣ Чемезова, — не привело бы можетъ-быть къ желанному результату. Случай лучше выручилъ. Старый сенаторъ, которому онъ четыре мѣсяца переписывалъ бумаги, опредѣлилъ его въ одно изъ министерствъ. Тамъ приписали его чиновникомъ четырнадцатаго класса въ одинъ изъ департаментовъ и, неизвѣстно по какимъ соображеніямъ, — вѣрнѣе безъ всякихъ соображеній, причислили въ комитету, спеціально предназначенному для ученыхъ цѣлей.

III.

Въ департаментѣ, равно какъ и въ подвѣдомственномъ ему комитетѣ для ученыхъ занятій, свободнаго времени дѣвать было некуда. Большая часть чиновниковъ занималась преимущественно гуляньемъ попарно въ залахъ и коридорахъ и курила папиросы съ такимъ остервенѣніемъ, что у всѣхъ почти указательный палецъ желтѣлъ какъ янтарь.

Первымъ дѣломъ Чемезова было заняться пересмотромъ повѣсти «Отверженный». Ему помнилось, въ ней, несмотря на очевидно слабыя стороны, были мѣста, писанныя когда-то съ увлеченьемъ. Онъ прилежно сѣлъ за работу. Тутъ убѣдился онъ, что пришлось все передѣлать отъ начала до конца. Но странное дѣло, никакъ не предполагалъ онъ, чтобы такъ трудно давалась работа. Все, кажется, ясно представляется воображенью, такъ вотъ передъ собою и видишь, — рукой схватить хочется; начнешь писать — выходитъ совсѣмъ не то, иногда даже совсѣмъ ничего не выходитъ! Онъ одновременно обдумывалъ сюжетъ, или, какъ говорится, «мотивъ» другой повѣсти: «Разбитая жизнь», но стѣснялся начинать, не зная рѣшительно какъ приступить къ женскому характеру. Ему невольно приходилъ на память анекдотъ, разсказанный Ефремовымъ, съ которымъ онъ тогда только что познакомился: начальникъ, распекая подчиненнаго, замѣшавшагося въ исторію съ женщинами, сказалъ ему: «Вы, милостивый государь, слава Богу, не ребенокъ; вамъ пора бы знать женщинъ! Вы развѣ женщинъ не знаете?»… — «Помилуйте, ваше превосходительство, смиренно возразилъ подчиненный, — получая всего триста рублей въ годъ жалованья, — могу ли я знать ихъ!…»

Чемезовъ могъ бы то же отвѣтить; у него былъ только другой поводъ; не столько стѣсняли его матеріальныя средства въ этомъ отношеніи, сколько недостатокъ общественности, врожденная робость и, главное, наконецъ, — мѣшала привычка внутренно съеживаться! уходить въ себя какъ улита отъ малѣйшаго прикосновенія къ ея раковинѣ.

Начитавшись романовъ, гдѣ преимущественно описывались женщины, и трудолюбиво дѣлая отмѣтки тамъ, гдѣ черты женскаго характера отвѣчали характеру его героини (мѣстами черты и душевныя движенія были такъ близки къ тому, что онъ желалъ выразить, что казалось ему, онъ самъ сочинилъ ихъ), — Чемезовъ наконецъ побѣдилъ трудность.

Повѣсть «Разбитая жизнь», переписанная бисернымъ почеркомъ, которымъ отличался Чемезовъ, лежала на столѣ. Все это было прекрасно; но предстояло теперь дѣло также не послѣдней важности; оставалось — шутка сказать! — устроить рукопись, помѣстить ее въ одномъ изъ журналовъ! Чемезовъ никого не зналъ изъ лицъ литературнаго круга. Послѣ долгихъ колебаній рѣшился онъ наконецъ отправиться въ редакцію ближайшаго журнала. Онъ, къ тому же, казался ему почему-то скромнѣе другихъ.

Прикоснувшись къ звонку редакціи, Чемезовымъ овладѣло ощущеніе, совершенно обратное тому, какое испытываютъ лица, одержимыя зубною болью, при входѣ къ дантисту; зубная боль, говорятъ, мгновенно проходитъ. Чемезовъ почувствовалъ усиленное волненіе; даже пальцы похолодѣли и защемило подъ ложечкой.

— Что вамъ угодно? спросилъ лакей, отворяя дверь въ темную прихожую, увѣшанную по стѣнамъ шинелями.

— Мнѣ хотѣлось бы видѣть господина редактора…

— Дома нѣтъ! отрѣзалъ лакей.

Въ эту самую минуту изъ боковой двери показался толстый господинъ, надѣвавшій перчатку.

— Что вамъ угодно? обратился онъ къ Чемезову.

— Вы господинъ редакторъ?..

— Да; но извините, пожалуйста, мнѣ теперь некогда; я сейчасъ долженъ уйти…

— Я принесъ рукопись… Мнѣ бы хотѣлось…

— Очень хорошо-съ; оставьте ее здѣсь. Зайдите недѣли черезъ три… или нѣтъ, лучше черезъ мѣсяцъ.

— Черезъ мѣсяцъ?! невольно вырвалось у Чемезова.

— Васъ, кажется, это удивляетъ?.. проговорилъ редакторъ, надѣвая шляпу, — нельзя же такъ: взять да и напечатать! Согласитесь сами… Надо сначала прочесть, просмотрѣть… Мое почтеніе! заключилъ онъ, торопливо выходя на лѣстницу.

Чемезовъ оставилъ рукопись, надписавъ на ней свой адресъ.

Но прошелъ мѣсяцъ и не было отвѣта.

Думая, что рукопись не успѣли еще прочесть, находя также неловкимъ налегать и торопить для перваго раза, Чемезовъ принялся съ новымъ усердіемъ за окончательную обдѣлку и переписку первой своей повѣсти: «Отверженный».

Онъ понесъ ее въ другую редакцію.

На этотъ разъ встрѣтилъ его господинъ, коротко остриженный подъ гребенку, съ тощимъ лицомъ, усыпаннымъ веснушками, и носикомъ съ пуговку, украшеннымъ pince-nez; послѣдній никакъ не хотѣлъ держаться, поминутно соскакивалъ и снова нетерпѣливо насаживался своимъ владѣльцемъ.

— Вы — господинъ редакторъ? спросилъ онъ.

— Нѣтъ… я секретарь редакціи, — но это совершенно все равно-съ, поспѣшилъ онъ прибавить.