Василий Иванович Туманский (Браиловский) — ДО

ВАСИЛІЙ ИВАНОВИЧЪ ТУМАНСКІЙ.

БІОГРАФИЧЕСКІЙ И ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЙ ОЧЕРКЪ,

съ приложеніемъ неизданныхъ произведеній поэта.

«Меня-ли вы не досчитали «Въ той многолюдной сторонѣ, «Гдѣ, юный, вѣдь я въ тишинѣ «Одну любовь, однѣ печали? «Вы-ль слабый вспомнили мой жаръ, «Напѣвы грусти одинокой?» В. Туманскій.

Изданіе журнала «Пантеонъ Литературы».

С.-ПЕТЕРБУРГЪ. Типографія Н. А. Лебедева, Невскій просп., д. № 8. 1890.

Василій Ивановичъ Туманскій.

(ум. 23 марта 1860 г. — 23 марта 1890 г.).

Поэтъ, памяти котораго мы посвящаемъ предлагаемую статью, принадлежитъ къ такъ-называемому младшему поколѣнію послѣдователей А. С. Пушкина. Поэты этого поколѣнія во многомъ уступаютъ поэтамъ старшаго поколѣнія Пушкинской плеяды; въ то время, какъ въ старшемъ поколѣніи встрѣчаемъ болѣе или менѣе извѣстныя имена — Дельвига, Баратынскаго, Языкова и др., младшее выдвигаетъ имена — Ѳ. Тютчева, Веневитинова, Хомякова, Вердеревскаго, Подолинскаго, Плличевскаго, Теплякова и др. — имена поэтовъ малоизвѣстныхъ, не оставившихъ въ нашей литературѣ замѣтнаго слѣда, а только, такъ сказать, углублявшихъ то, что завѣщано великимъ художникомъ. Тѣмъ не менѣе, среди перечисленныхъ поэтовъ младшаго поколѣнія, нѣкоторые заслуживаютъ вниманія, какъ со стороны историка литературы, такъ и со стороны всякаго образованнаго читателя сколько по достоинству нѣкоторыхъ своихъ произведеній, заслужившихъ въ свое время похвалы великаго учителя, столько и по своимъ личнымъ отношеніямъ къ этому послѣднему.

Таковымъ является Василій Ивановичъ Туманскій, со дня смерти котораго 23 марта нынѣшняго года исполнилось 30 лѣтъ.

Помимо указаннаго соображенія, немалымъ побужденіемъ къ написанію настоящей статьи былъ счастливый случай, доставившій намъ черновыя и бѣловыя бумаги покойнаго поэта и часть переписки его съ Пушкинымъ и другими поэтами современниками. Бумаги эти получены нами послѣ смерти младшаго брата поэта Владиміра Ивановича; въ нихъ мы нашли нѣсколько стихотвореній, не вошедшихъ въ изданіе «Стихотвореній Василія Ивановича Туманскаго», Спб. 1881 года. Надѣемся, читатель не посѣтуетъ на насъ за желаніе напомнить ему въ краткихъ чертахъ біографію одного изъ Пушкинской плеяды и познакомить съ плодами его поэтическаго творчества.

I.

Отдаленный предокъ поэта, Игнатій Туманскій, былъ польскимъ дворяниномъ. Сынъ его, Тимоѳей Игнатьевичъ, въ XVII ст., во время польскихъ мятежей, выѣхалъ въ Малороссію, поселился въ городѣ Борисполѣ, женился на дворянкѣ изъ дома Дарецкихъ и умеръ въ 1701 году.

Внукъ этого выходца изъ Польши, Василій Григорьевичъ Туманскій, является уже настоящимъ малороссомъ и съ раннихъ лѣтъ посвящаетъ себя на служеніе своей родинѣ: сперва былъ войсковымъ канцеляристомъ, а подъ конецъ своей службы достигъ званія генеральнаго писаря.

Въ усадьбѣ этого-то Василія Григорьевича, въ селѣ Чарторигахъ, Черниговской губерніи, Глуховскаго уѣзда, 28 февраля 1800 г. родился будущій поэтъ Василій Ивановичъ Туманскій. Дѣтство его, однако, протекло не въ усадьбѣ дѣда, а въ усадьбѣ отца, въ селѣ Апанасовкѣ, Полтавской губерніи, Гадячскаго уѣзда. Такимъ образомъ, первыя впечатлѣнія нашъ поэтъ получилъ отъ роскошной природы русскаго юга, Малороссіи. Насколько глубоко запали эти впечатлѣнія въ душу его, видно изъ того, что онъ навсегда сохранилъ особое пристрастіе къ югу и его роскошной природѣ; въ одномъ изъ своихъ стихотвореній онъ признается:

«Я взлелѣянъ югомъ, югомъ,

Яснымъ небомъ избалованъ;

Къ югу, югу вѣрной думой,

Словно цѣпью, я прикованъ»…

(Стихотв. В. И. Туманскаго, Спб. 1881 г., стр. 150 «Мысль о югѣ»).

Плодотворному вліянію природы содѣйствовала до безконечности добрая мать, подъ крыломъ которой поэтъ провелъ все свое дѣтство. Къ сожалѣнію, свѣтлая пора его жизни скоро прошла. На четырнадцатомъ году онъ лишился горячо любимой матери, и то горе, которымъ поражено было его молодое сердце, онъ выразилъ чрезъ много лѣтъ въ стихотвореніи «жалоба», которое въ черновой тетради (хранящейся у насъ) озаглавлено: «Дитя». Вотъ оно:

«Тихо къ уголку прижавшись.

Плакало дитя,

Матерь милую надолго

Въ землю опустя.

«Полно плакать, мой малютка,

Плакать-тосковать:

Матери тебѣ изъ гроба

Плачемъ не призвать!»

— «Не о томъ, родной, я плачу,

Что скончалась мать;

Знаю — матери изъ гроба

Плачемъ не призвать.

Вотъ о чемъ, родной, я плачу,

Плакать буду я:

Для чего она съ собою

Не взяла меня!» (ibid. 63 стр.).

Если подъ вліяніемъ потери горячо любимой матери въ головѣ четырнадцати-лѣтняго мальчика возникала мысль — зачѣмъ мать покойница не взяла его съ собою, то неудивительно, что подъ вліяніемъ такого грустнаго событія своей жизни онъ сталъ, по его словамъ, «отъ первой юности къ печальнымъ думамъ склоненъ».

Перемѣщеніе изъ харьковской гимназіи въ Петропавловское училище, въ Петербургѣ, новыя впечатлѣнія школьной жизни благотворно повліяли на впечатлительнаго юношу, и онъ съ успѣхомъ окончилъ курсъ наукъ въ названномъ заведеніи. Чувствуя, однако, недостаточность полученнаго образованія, Василій Ивановичъ отправился въ Парижъ и, въ качествѣ вольнаго слушателя, посѣщалъ лекціи разныхъ извѣстныхъ профессоровъ въ «College de France». Возвратившись изъ Парижа въ Петербургъ, онъ предается занятіямъ литературой, входитъ, какъ членъ «Вольнаго Общества Россійской Словесности», въ сношенія со многими извѣстными литераторами того времени, каковы: Крыловъ, Рылѣевъ, Измайловъ, братья Бестужевы, Александръ и Николай, къ которымъ до конца своей жизни сохранялъ самыя искреннія дружескія чувства.

Съ 1823 года начинается продолжительный періодъ служебной дѣятельности нашего поэта. Поступленіе на службу въ канцелярію генералъ-губернатора Новороссійскаго края, графа М. С. Воронцова, заставило Василія Ивановича покинуть Петербургъ, разстаться съ друзьями и переѣхать въ Одессу. По обязанностямъ службы ему пришлось посѣтить различныя мѣста Бессарабіи и побывать въ Крыму. Разнообразіе впечатлѣній, навѣянныхъ столь любимой нѣжной природой, давало обильный матеріалъ для поэтическаго творчества, и онъ написалъ здѣсь цѣлый рядъ стихотвореній. Но самымъ замѣчательнымъ событіемъ всей жизни Туманскаго въ Но россійскомъ краѣ было, безъ сомнѣнія, знакомство съ А. С. Пушкинымъ. Онъ близко сошелся съ великимъ поэтомъ, невольнымъ жителемъ юга, и дружественныя связи ихъ поддерживались впослѣдствіи перепиской. Такъ, въ одномъ изъ писемъ къ Туманскому (сохранившемся въ бумагахъ послѣдняго) Пушкинъ проситъ своего друга устроить одно довольно щекотливое дѣло. «Милый мой Туманскій, — пишетъ онъ, — у меня до тебя просьба; надѣюсь, что не откажешься оказать мнѣ истинное одолженіе. Вотъ въ чемъ дѣло: за нѣсколько дней предъ моимъ отъѣздомъ изъ Одессы, Савеловъ и я играли у Лучича, Лучичъ проигралъ мнѣ 900 р., изъ коихъ 300 заплатилъ мнѣ на другой же день, а остальные 600 р. перевелъ на Савелова, который и согласился. При моемъ внезапномъ отъѣздѣ я занялъ эти 600 р. у кн. Вяземской (съ согласія-же Савелова); послѣ узнаю, что онъ отрекается отъ своего долгу. Деньги эти пропали, такъ и быть, но боюсь, чтобъ это не перетолковали мои пріятели, которыхъ у меня много, и всѣ охотники до толковъ. Разскажи это просто par manière de conversation Лучичу. Онъ человѣкъ честный и вѣрно не солжетъ въ дѣлѣ, касающемся до чести. Повторяю, что денегъ этихъ мнѣ не нужно, и что даже возиться съ Савеловымъ я не намѣренъ. Отпиши мнѣ отзывъ Лучича; вотъ и все».

Внимательный ко всякому начинающему поэту, Пушкинъ съ особенною любовью слѣдилъ за стихотвореніями Туманскаго, появлявшимися на страницахъ журналовъ и альманаховъ, одобрялъ его и побуждалъ писать. «Изрѣдка и слишкомъ рѣдко, — пишетъ онъ, между прочимъ, въ упомянутомъ письмѣ, — попадаются мнѣ твои стихи. Сдѣлай милость, не забывай своего таланта; боюсь, чтобъ проза жизни твоей не одолѣла поэзіи души». Въ другомъ письмѣ, онъ проситъ Туманскаго: «подкрѣпи насъ прозою своею и утѣшь стихами», намекая на журналъ «Московскій Вѣстникъ», издаваемый Погодинымъ (при самомъ дѣятельномъ участіи Пушкина). Туманскій исполнилъ просьбу друга, что видно изъ письма Пушкина къ М. П. Погодину, въ которомъ читаемъ: «Посылаю вамъ Туманскаго». (Сочиненія Пушк., изд. общ. пособ. литер. и ученымъ, VII т., 198 стр. Спб. 1887 г.).

Назначенный съ 1828 года состоять при предсѣдателѣ дивановъ Молдавіи и Валахіи графѣ Паленѣ, Василій Ивановичъ принималъ близкое участіе въ политическихъ дѣлахъ того времени, что не прошло безслѣдно, какъ увидимъ во второй главѣ, для поэтическаго творчества его. По заключеніи Адріанопольскаго мира, находясь на службѣ при графѣ Киселевѣ, онъ успѣлъ, вѣроятно, для поправленія разстроеннаго здоровья, побывать въ Италіи, что видно изъ хронологическихъ датъ, сохранившихся въ черновыхъ бумагахъ подъ стихотвореніями: «Двѣ пѣсни» (помѣчено подъ І-мъ стихотв. «Размолвка», «Неаполь, ноябрь 1833 г.»), «Элегія» (помѣч. черн.: «Флоренція, ноябрь 1833 г.») и «Неаполь, прощай!» (помѣч. черн.: «Неаполь, мартъ 1834 г.»). Служба его продолжалась до 1850 г., когда вслѣдствіе непріятностей съ государственнымъ секретаремъ Бахтинымъ, онъ навсегда покинулъ Петербургъ и поселился въ своемъ родовомъ имѣніи, селѣ Апанасовкѣ. Но и здѣсь, на отдыхѣ, онъ не оставался безъ дѣятельности. Такъ, помимо заботъ объ устройствѣ своихъ дѣлъ и воспитаніи дѣтей умершей своей сестры Ольги Ивановны Сатиной, онъ три года былъ почетнымъ попечителемъ полтавской гимназіи, при чемъ значительно улучшилъ библіотеку и физическій кабинетъ послѣдней. Только тяжкая болѣзнь, постигшая его въ 1858 г., принудила его отказаться отъ всякихъ общественныхъ обязанностей. Но отдохнуть и теперь не удалось нашему поэту. То было время, когда всюду замѣчалась усиленная дѣятельность, когда по большимъ городамъ сами возникали комитеты объ улучшеніи крестьянскаго быта, и Василій Ивановичъ былъ призванъ единодушнымъ избраніемъ дворянства занять мѣсто члена въ полтавскомъ комитетѣ. Съ охотой принялся за дѣло слабый тѣломъ Туманскій, потому что въ тишинѣ деревенской жизни любилъ предаваться мыслямъ и бесѣдамъ о необходимости измѣнить отношенія между помѣщиками и крестьянами, которыя сильно задерживали матеріальное и нравственное развитіе огромной массы простого народа. Неудивительно поэтому, что въ комитетѣ объ улучшеніи быта помѣщичьихъ крестьянъ онъ выдѣлялся особеннымъ усердіемъ, что побудило избрать его первымъ членомъ редакціонной комиссіи. По окончаніи-же занятій въ комитетѣ, его единогласно избрали депутатомъ въ Петербургъ, для представленія «проекта положенія» объ улучшеніи быта крестьянъ Полтавской губерніи. Но близившаяся смерть не позволила ему воспользоваться столь лестнымъ для него выборомъ и снова увидѣть Петербургъ. Почти года не доживъ до радостнаго дня освобожденія крестьянъ, онъ 23 марта 1860 года сошелъ въ могилу и погребенъ въ своей деревнѣ. Насколько сильно было у В. Ив. Туманскаго желаніе видѣть крестьянъ въ другомъ, лучшемъ положеніи, съ правами гражданства, свидѣтельствуетъ найденное нами въ бумагахъ его обращеніе къ крестьянамъ. Оно писано несомнѣнно рукою Туманскаго, крупнымъ почеркомъ, и, кажется, составлено имъ въ послѣднія минуты жизни, какъ «назиданіе», какъ имъ вести себя, когда настанетъ великій день освобожденія. Можетъ быть, поэтъ надѣялся дожить до этого дня и готовилъ свое назиданіе заранѣе. Вотъ почему онъ въ немъ говоритъ, какъ дожившій до радостнаго дня освобожденія. «Назиданіе» это такъ интересно по гуманнымъ чувствамъ, выраженнымъ въ немъ, что мы приводимъ его цѣликомъ:

«Считаю себя истинно счастливымъ, что дожилъ до этого радостнаго для васъ дня. Отъ всего сердца поздравляю, добрые крестьяне, съ правами гражданства, дарованными вамъ милостію нашего Благодушнаго Государя Императора. Дворянство несетъ жертвы для блага крестьянъ, и я радостно, съ восторгомъ приношу жертву для блага вашего, для вашего счастья.

«Скажу съ твердою увѣренностію: совѣсть моя предъ вами чиста; я жилъ съ вами всегда въ мирѣ, не смотря на крѣпостное право; я васъ не обижалъ, не разорялъ и дѣлалъ все, часто съ ущербомъ для себя, чтобы вы были безбѣдны. Поэтому я вправѣ нынѣ дать вамъ отеческія назиданія: живите мирно, спокойно, будьте трудолюбивы, бережливы, трезвы и не уклоняйтесь отъ слѣдуемыхъ повинностей. Уважайте законъ, пріучайтесь уважать чужую собственность, чтобы современемъ уважали и вашу; почитайте и повинуйтесь неуклонно властямъ, надъ вами поставленнымъ.

«Живя съ вами пятьдесятъ лѣтъ, если пожелаете, я до конца жизни своей не оставлю васъ своею защитою, руководствомъ, совѣтами, помощію. Надѣюсь, что вы всѣ выйдете на оброкъ, въ положеніи установленный. Я-бы желалъ отъ души, чтобъ барщины за землю у насъ не было. У меня есть земля, у васъ есть трудъ — поэтому мы должны жить въ добромъ согласіи для блага нашего, для блага любезной нашей родины. Въ знакъ этого добраго согласія, новые граждане, дайте мнѣ вашу руку, моя рука всегда честная, и я надѣюсь, вы ее никогда не выпустите изъ вашихъ рукъ.

«Если вы чего не понимаете, не поймете впослѣдствіи, спросите меня — я вамъ объясню.

«Для порядка и расправы Власъ Дмитріевичъ Кабашъ будетъ исправлять должность сельскаго старосты до тѣхъ поръ, пока на основаніи закона не будутъ вами произведены выборы.

„До свиданія; еще поздравляю съ правами гражданства; будьте счастливы, богатѣйте, живите лучше и учите дѣтей вашихъ всему доброму и честному“.

Это отеческое назиданіе интересно само по себѣ, какъ свидѣтельство, что въ годъ освобожденія крестьянъ были такіе честные образованные и гуманные помѣщики, которые съ искренней радостью встрѣтили великій день 19 февраля 1861 года.

II.

Какъ послѣдователь Пушкина, В. И. Туманскій усвоилъ взглядъ своего учителя на поэта и поэзію. Это взглядъ чистаго искусства, искусства для искусства, взглядъ, по которому поэтъ-пророкъ, избранный Богомъ вѣщатель воли Его, долженствующій „глаголомъ жечь сердца людей“. Такой-же возвышенный взглядъ на поэта и поэзію находимъ во многихъ произведеніяхъ нашего поэта. Таковы: „Къ сестрѣ“ (при посылкѣ ей сочиненій Жуковскаго), „Торжество поэта“, „Къ кн. Н. А. Цертелеву“, „Поэзія“, „Гондольеръ и поэтъ“, „Поэту“ (бѣлов. рукопись: „Поэтъ“) и нѣкоторыя другія.

Уже въ одномъ изъ раннихъ стихотвореній его возвышеннымъ языкомъ изображается могущество поэтическаго слова, которое „томитъ гармоніей Олимпъ гостепріимный“, которому внимаетъ самъ владыка музъ — Аполлонъ:

„Чьи пѣсни смѣлыя и пламенные гимны

Поодаль это всѣхъ возсѣвшій Аполлонъ

Безмолвно слушаетъ и, быстро вдохновенной,

Снимаетъ чистый лавръ съ главы своей священной“.

(Стихотворенія В. И. Туманскаго, Спб., 1881 г., стр. 74).

Поэтъ имѣетъ полное право на вниманіе со стороны олимпійцевъ, потому что жизнь пріялъ онъ съ безсмертнымъ правомъ

На лирѣ воспѣвать боговъ,

И лиры сладостнымъ уставомъ

Богамъ въ гармоніи стиховъ

Передавать мольбы сыновъ? (ibid, 68 стр.).

Подобный взглядъ на поэта, высказанный въ раннихъ произведеніяхъ Туманскаго, проводится и въ позднѣйшихъ. Великимъ, свободнымъ и могучимъ рисуется поэтъ въ стихотвореніи „Къ кн. Н. А. Цертелеву“. Объясняя другу, что не тотъ еще поэтъ, кто ласкаетъ юный свѣтъ однообразнымъ лиры звономъ, кто, позабывъ высокія начала искусства, въ толпѣ своихъ друзей, съ цѣвницей или трубой идетъ просторною дорогой по шумнымъ гульбищамъ журнала, Василій Ивановичъ старается начертать образъ истиннаго поэта. Истиннымъ поэтомъ, по его мнѣнію, можно считать только того, кто

…Въ глубокихъ вымыслахъ своихъ

Неисчерпаемъ, какъ природа…

Онъ слышитъ гласъ судебъ, вѣковъ предназначенья

И, властный въ души намъ свой пламень передать

Кладетъ онъ на свои живыя пѣснопѣнья

Ума высокаго печать.

То дней минувшихъ собесѣдникъ,

Въ счастливой дерзости своей,

Вскрываетъ древній прахъ народовъ и царей,

Народовъ и царей отважный проповѣдникъ,

То воспѣваетъ онъ грядущій, свѣтлый міръ,

И духи горніе съ безоблачнаго края,

Еще невольно воздыхая

Отъ звуковъ сладостныхъ поющихъ въ небѣ лиръ,

Слетаютъ хорами на глазъ пѣвца земного»…

Осуществленіе такого возвышеннаго идеала поэта усматривается въ личности «властителя» поэтовъ того времени, которому заплатилъ дань удивленія и увлеченія великій Пушкинъ, — мотивъ поэзіи котораго воспроизвелъ въ своихъ стихотвореніяхъ Лермонтовъ, — въ личности Байрона:

Смотри, съ какимъ презрѣньемъ онъ оставилъ

Забавы свѣтскія и свѣтскую толпу,

И сѣти узкія разорванныхъ имъ правилъ!..

И предназначенный къ великому, не палъ

Страдалецъ — юноша: его хранили чувства!..

Но онъ поэтъ, и гласъ его нельстивый,

Свирѣпый, безнадежный гласъ,

Какъ вѣтра бурнаго порывы,

И мучитъ и терзаетъ насъ. (ibid. 76—78 стр.).

На чемъ-же основывается такое могущественное дѣйствіе поэзіи? Лѣтъ сорокъ тому назадъ, когда писалъ Туманскій и другіе поэты школы Пушкина, поэту предъявлялись иныя требованія, чѣмъ какія предъявляются ему теперь. Тогда наша молодая литература, въ лицѣ такихъ чародѣевъ, какъ Пушкинъ, Лермонтовъ и др., праздновала свои медовый мѣсяцъ; ей удалось преодолѣть трудности стихосложенія, и потому правильный, звучный стихъ считался несомнѣннымъ признакомъ поэтическаго таланта. Внѣшней отдѣлкѣ стиха, гармоніи его придаетъ большое значеніе и Туманскій. По его мнѣнію, поэзія — «звукъ гармоніи небесъ».

«Ея гармонія святая

Изъ дивныхъ звуковъ сложена;

Въ нихъ блещетъ вѣчная весна,

Благоухаетъ воздухъ рая», (ibid. 108—109 стр.).

Такимъ образомъ, въ своихъ взглядахъ на поэта и поэзію Василій Ивановичъ непосредственно примыкаетъ ко взгляду своего великаго учителя, который въ числѣ заслугъ своихъ Ставитъ на видномъ мѣстѣ «живую прелесть стиховъ» и также считаетъ поэта свободнымъ въ своемъ творчествѣ.

Вчитываясь въ произведенія музы Туманскаго, легко замѣтить, что большая часть ихъ вызвана непосредственными впечатлѣніями его жизни; въ нихъ онъ правдиво и искренно передалъ мысли и чувства, навѣянныя случаями его жизни и подъ часъ столь далекія отъ всякихъ «злобъ дня».

Въ стихотвореніи «Къ А. Ѳ. Вельтману» онъ признается, что ему не данъ къ пѣснямъ сеи даръ,

«Соединяющій въ себѣ

Воображенье, мысль и чувство,

Установляющій искусство

Съ народной грубостью въ борьбѣ!

Сей даръ, мужающій съ годами,

Въ красу умѣющій облечь

И мысль, владѣющу умами,

И пламенную страсти рѣчь;

Сей даръ, котораго презрѣнье

Презрителямъ на посрамленье!» (ibid. 124 стр.),

т. е. самъ сознается, что онъ не былъ рожденъ для того, чтобы въ стихахъ возбуждать умы на борьбу со зломъ. Нѣтъ, призваніе его другое: юношей онъ пѣлъ въ тишинѣ одну любовь, однѣ печали, словомъ онъ

«…пѣлъ на утрѣ вешнихъ дней,

Какъ въ рощѣ свищетъ соловей,

Или какъ цвѣтъ блеститъ средь поля…»

Такое признаніе поэта вполнѣ искренно. Въ самомъ дѣлѣ, что вдохновляло его? Среди плодовъ его музы можно насчитать не мало такихъ, которые посвящены лицамъ, близкимъ поэту. Особенно часто онъ обращается къ своей двоюродной сестрѣ Софьѣ Григорьевнѣ Туманской, вышедшей въ 1834 г. замужъ за Александра Григорьевича Милорадовича. Чувствами глубокаго уваженія, любви и искренней дружбы полны всѣ стихотворенія, посвященныя ей («Элегія», 39 стр., «Софіи», 45—46, «Къ сестрѣ», 67, «Къ Софіи», 140 и др.).

Такъ, въ одномъ изъ нихъ онъ говоритъ:

«Ты вся души моей семья.

Къ тебѣ несусь и съ симъ привѣтомъ,

Ты рождена быть для меня

Усладой, жизнію и свѣтомъ.

То высказываетъ желаніе, чтобъ она

„…подъ часъ въ мечтахъ

Его увидѣла, узнала,

Смиреннный образъ приласкала

И призадумалась на мигъ“.

Въ тяжелую минуту жизни, въ періодъ тяжкаго разочарованья въ возможности любви и счастья, когда жизнь казалась „тщетнымъ даромъ“, любимая сестра своимъ участьемъ иногда исцѣляла поэта, заставляя его вѣрить, что и у него „есть другъ, прекрасный другъ“. Ея подарокъ заставляетъ поэта пережить много прекрасныхъ и сладостныхъ минутъ:

Съ какимъ душевнымъ умиленьемъ

Любуюсь, въ тишинѣ, твоимъ произведеньемъ!..

И знаешь-ли, мой другъ, что мнѣ пришло на умъ:

Что въ краскахъ сихъ цвѣтовъ, въ ихъ чудномъ соплетеньи

Сокрыто тайное любви изображенье,

Нѣмой языкъ сердечныхъ думъ;

Что мнѣ понятенъ онъ; что я по знакамъ нѣжнымъ

Всѣ мысли разгадалъ твои:

Грусть одиночества съ томленьемъ безнадежнымъ,

Святыя жалобы любви;

И что въ лицѣ твоемъ какой-то геній милый,

Ко мнѣ въ тотъ сладкій часъ представъ на единѣ,

Надъ головой моей взвѣвалъ златыя крылы

И ясно улыбался мнѣ» (стр. 141—142).

Иногда, впрочемъ, поэтъ съ своей стороны обращался со словомъ утѣшенія къ своему прекрасному другу:

«Напрасно тоскуемъ о дняхъ золотыхъ,

О дняхъ невозвратныхъ, любезная! Время

Нѣмое уноситъ на крыльяхъ однихъ

И радость, и горести бремя…

Что-жъ дѣлать? Утихнемъ съ роптаньемъ своимъ!

Союзъ нашъ не будетъ разорванъ разлукой:

Мы силу возбудимъ и духъ укрѣпимъ

Отъ неба ниспосланной мукой…» (39—40 стр.).

Чувства пріязни и дружбы связывали Василія Ивановича и съ другими многими лицами. Мы уже упоминали его стихотворенія къ кн. Цертелеву, къ поэту Вельтману. Укажемъ для полноты на стихотворенія: «Къ Арк. Вас. Кочубею» (40) «Е. М. К.» (41), «А… А… К…» (65), «Къ NN» (79)' «Стансы къ NN (134) и др. Изъ нихъ слѣдуетъ остановиться прежде всего на стихотвореніи „Къ брату воину“, такъ какъ оно имѣетъ отчасти автобіографическій интересъ. Стихотвореніе это, какъ значится въ бумагахъ поэта, написано въ 1822 году, слѣдовательно принадлежитъ къ раннимъ его произведеніямъ. Подъ братомъ-воиномъ надо разумѣть, по всей вѣроятности, второго брата Михаила Ивановича Туманскаго, такъ-какъ младшій, Владиміръ Ивановичъ, недавно скончавшійся въ селѣ Черторигахъ, Черниговской губерніи, Глуховскаго уѣзда, хотя и служилъ въ военной службѣ, но въ 1822 году едва-ли началъ ее, да и служилъ недолго, не чувствуя къ ней расположенія.

Поэтъ, признаваясь брату, что вооруженіе тревожить его „надеждою нескромной“, что онъ не прочь-бы съ ребятами лихими грянуть на враговъ, что любитъ честь и постоитъ грудью за Русь, между прочимъ, говоритъ:

„Но грозныхъ дѣлъ и прихотей кровавыхъ

И славной смерти я (вм. напеч. ошибочно не) боюсь.

Исполненный сокрытымъ лѣни духомъ,

Воспитанникъ спокойныхъ думъ,

Я слушаю миролюбивымъ ухомъ

Однихъ стиховъ протяжный шумъ…

Мечта войны, мой милой, не поможетъ

Природнымъ чувствамъ: уступлю!

Тебѣ въ дали хранится лавръ, быть можетъ,

А я давно на розахъ сплю“. (60 стр.).

Когда 15 марта 1827 г., на двадцать-второмъ году своей жизни, сошелъ въ могилу даровитый поэтъ и мыслитель Дмитрій Владиміровичъ Веневитиновъ, эта смерть сильно опечалила всѣхъ друзей покойнаго поэта: Пушкина, Одоевскаго и др. Пораженный не менѣе ихъ, Василій Ивановичъ въ стихотвореніи „На память Веневитинова“ (написано въ 1827 г.) обращался со словомъ утѣшенія къ убитымъ скорбью друзьямъ Дмитрія Владиміровича:

„Блеснулъ онъ мнѣ, какъ лучъ прелестный мая,

Пропѣлъ онъ мнѣ, какъ майскій соловей;

И ни любви, ни славѣ не внимая,

Онъ воспарилъ въ страну мечты своей.

Не плачь о немъ, завѣтный другъ поэта! *)

Внѣ жизни, онъ изъ міра не исчезъ:

Онъ будетъ лучъ божественнаго свѣта,

Онъ будетъ звукъ гармоніи небесъ…“ (112 стр.).

) Одоевскій писалъ по случаю смерти Веневитинова: „Душа разрывается“ я плачу, какъ ребенокъ». См. Гербеля: Русскіе поэты, стр. 332.

Вообще у нашего поэта, по его собственному признанію, было «сердце памятное»; онъ скоро сходился и привязывался къ людямъ, съ которыми его сводилъ случай, и долго помнилъ ихъ. Такъ, за свое трехлѣтнее почти пребываніе въ Одессѣ, онъ успѣлъ пріобрѣсти много друзей, которымъ изъ деревни написалъ посланіе, замѣчательное также по нѣкоторымъ автобіографическимъ чертамъ. «Въ тиши семейственной, говоритъ онъ („Одесскимъ друзьямъ“, стр. 116—120), я сердцемъ памятнымъ средь нѣги не забылъ полуденныхъ друзей; союзъ нашъ скрѣпили единомысліемъ царская служба и служба добрыхъ музъ…

Но я-ль, мои друзья, къ противорѣчьямъ склонной,

Вѣнчанный розами въ отчизнѣ благосклонной,

Васъ нынѣ обману притворною тоской?

Нѣтъ, веселъ сердцемъ я и веселъ голосъ мой!..

Ярмомъ мірскихъ суетъ стѣсненная душа

Очнулась, ожила, свободою дыша,

И вдохновеніе въ ней гордо пробудилось…

Я здѣсь не осужденъ въ кругу жеманныхъ дамъ

Учтиво потакать безсмысленнымъ рѣчамъ,

Иль слушать набожно премудрые ихъ толки,

Гдѣ вмѣстѣ — вѣра, Богъ, булавки и иголки.

Я вижу вкругъ себя лишь милыхъ мнѣ людей.

Ты здѣсь, мой лучшій другъ отъ юношескихъ дней,

Усердный гражданинъ, философъ доброхотной,

Поклонникъ радости и нѣги беззаботной,

Сестра любимая!.. Сномъ отраднымъ

Летитъ намъ ясный день. То внемлемъ ухомъ жаднымъ

Свободной старины завѣтную скрижаль,

То, сердцемъ погрузясь въ мечтательную даль,

Въ роскошномъ трепетѣ и радости, и муки

Мы ловимъ Пушкина плѣнительные звуки… (118—119 стр.).

Связанный узами тѣсной дружбы съ А. С. Пушкинымъ, Туманскій не могъ не знать о любви его къ женѣ одного одесскаго негоціанта, г-жѣ Ризничъ; онъ, какъ и другіе современники и друзья Пушкина, читалъ прекрасную „Элегію“ послѣдняго къ г-жѣ Ризничъ, гдѣ великій поэтъ говоритъ: „не знаешь ты, какъ сильно я люблю; не знаешь ты, какъ тяжко я страдаю“. (См. соч. Пушкина, изд. литер. Фонда, I ч., 225 стр.). Смерть этой Ризничъ внушила Василію Ивановичу сонетъ „На кончину Ризничъ“, посвященный имъ А. С. Пушкину. Воспѣвъ красоту покойной, повергавшую къ стопамъ ея цѣлый міръ, онъ, быть можетъ, не безъ нѣкотораго упрека великому поэту и другимъ поклонникамъ „цвѣтка полуденнаго луча“ говоритъ:

И гдѣ-жъ теперь поклонниковъ твоихъ

Блестящій рой? гдѣ страстныя рыданья?

Взгляни, къ другимъ ужъ ихъ влекутъ желанья,

Ужъ новый огнь волнуетъ душу ихъ —

И для тебя сей голосъ струнъ чужихъ

Единственный завѣтъ воспоминанья» (123 стр.).

Тутъ мы подошли къ другому предмету поэтическаго вдохновенія нашего поэта. Какъ послѣдователь извѣстной школы, юнъ остается вѣренъ всѣмъ традиціямъ ея и, вмѣстѣ со многими сверстниками своими, поэтами той-же школы, воспѣвалъ «любовь» и «луну». Въ извѣстномъ уже намъ стихотвореніи къ А. Ѳ. Вельтману онъ самъ сознается:

«Какъ цвѣтъ — дышалъ я для любви,

Какъ соловей — я пѣлъ для милой».

Дѣйствительно, къ этого рода произведеніямъ относится едва-ли не большая часть всего написаннаго имъ. Всѣ эти стихотворенія, по большей части, носятъ названія «сонетовъ» или «элегій» и отличаются грустнымъ характеромъ. Такъ, въ одномъ изъ нихъ, онъ утверждаетъ, что красавицы коварны («Слабость», 13 стр.); въ другомъ признается, что для него любовь — мечта, одно обманчивое чувство («Элегія», 26 стр.), въ третьемъ, — что онъ недовѣрчиво глядитъ на слѣдъ минувшихъ чувствъ и муки («Post scriptum 1825 года», 103 стр.). Но есть у него стихотворенія, гдѣ онъ говоритъ, что образъ любимой дѣвушки повсюду преслѣдуетъ его и властвуетъ его душой («Моя любовь», 104 стр.), что наперекоръ судьбѣ одну ее любитъ («Постоянство», 97 стр.); гдѣ восклицаетъ: «Любовь! любовь! владѣй ты мною! Твоимъ волшебствомъ обаянъ, не погибалъ-бы я душою въ глуши безлюдной чуждыхъ странъ» («Пѣснь любви», 110—111 стр.). То, какъ влюбленный юноша, онъ, глядя на луну, поетъ: вотъ и она взошла на небосклонъ для нѣги, для любви подъ сѣнью ночи сонной!« („Къ лунѣ“, 128 стр.).

Вдохновляла Туманскаго и природа, особенно природа юга, любовь къ которой зародилась въ немъ съ ранняго дѣтства. Посѣтивъ Одессу и пораженный „грозными водами“ и нѣгой теплыхъ ночей, онъ въ звучныхъ стихахъ передалъ свои чувства и заставилъ своего друга Пушкина сдѣлать такое замѣчаніе:

„Одессу звучными стихами

Нашъ другъ Туманскій описалъ,

Но онъ пристрастными глазами

Въ то время на нее взиралъ.

Пріѣхавъ, онъ прямымъ поэтомъ

Пошелъ бродить съ своимъ лорнетомъ

Одинъ надъ моремъ — и потомъ

Очаровательнымъ перомъ

Сады одесскіе прославилъ“… („Евгеній Онѣгинъ“),

Красоты Крыма описаны въ стихотвореніи „Элегія“:

На скалы, на холмы глядѣть безъ наглядѣнья;

Подъ каждымъ деревомъ искать успокоенья;

Питать бездѣйствіемъ задумчивость свою;

Подслушивать въ горахъ журчащую струю,

Иль звонкое о брегъ плесканье океана;

Подъ зыбкой пеленой вечерняго тумана

Взирать на облака, разбросаны кругомъ

Въ узорахъ и въ цвѣтахъ и въ блескѣ золотомъ —

Вотъ жизнь моя въ странѣ, гдѣ кипарисны сѣни,

Средь лавровъ возрастя, приманиваютъ къ лѣпи,

Гдѣ хижины татаръ вѣнчаетъ виноградъ,

Гдѣ роща каждая есть благовонный садъ» (104 стр.).

Если онъ восторгался природой Крыма, тѣмъ болѣе должно было его вдохновить плѣнительное небо Италіи, которую онъ посѣтилъ въ 1833—34 гг. Дѣйствительно, есть нѣсколько произведеній, посвященныхъ природѣ итальянской: во Флоренціи написана имъ «Элегія», въ которой онъ называетъ Италію «краемъ своей мечты» и обращается къ «духамъ», съ просьбой умчать его

«Туда, туда, гдѣ нѣтъ снѣговъ,

Гдѣ рощи вѣчно зеленѣютъ;

Гдѣ вѣтры теплые благоуханно вѣютъ,

Гдѣ хороводы облаковъ,

Какъ въ праздникъ радостныя дѣвы —

Всѣ въ златѣ, лентахъ и цвѣтахъ —

Играютъ и блестятъ на синихъ небесахъ»… (159 стр.).

Покидая Неаполь, онъ прощается съ нимъ стихотвореніемъ: «Неаполь, прощай!»

«Неаполь, прощай! О, недолго мой взоръ

Красою твоей любовался,

Отливами дивными моря и горъ,

Лазурью небесъ упивался!

Какъ изгнанный духъ, покидая свой рай,

Съ тобой разстаюсь я, Неаполь! Прощай».

Онъ прощается и съ голубымъ, полнозвучнымъ заливомъ Неаполя, и съ замкомъ пловучимъ Капреей, и съ недремлющимъ стражемъ Везувіемъ, и съ цвѣтными шатрами балконовъ, съ благовонными сводами садовъ и, въ заключеніе, восклицаетъ:

Край солнца, чудесъ вѣчно-юныхъ страна,

Гдѣ создалъ Эдемъ свой Вергилій!

На лавѣ твоей жизнь, какъ чаша полна,

Безъ грубыхъ заботъ и усилій;

Душа, упоенная внѣшней красой,

Ликуетъ и пищи не хочетъ иной.

О, что же отнынѣ мой путь озаритъ

Такимъ вдохновительнымъ свѣтомъ?

Что душу, какъ ты, освѣжитъ, обновитъ

И врѣжется въ память завѣтомъ?

Мнѣ грустно — отнынѣ мнѣ счастья не знать!

Кто видѣлъ Неаполь — тому умирать!

Въ сильный восторгъ приводила Туманскаго не одна чуждая природа; онъ глубоко чувствовалъ и красоты своей родной Руси, ея сѣвера и юга, какъ видно изъ двухъ тѣсно связанныхъ между собою стихотвореній: «Мысль о югѣ» и «Мысль о сѣверѣ». Если въ первомъ изъ нихъ онъ восхищается голубыми волнами южнаго моря, тополями въ виноградныхъ лозахъ и розами, то во второмъ не менѣе искренно восторгается своеобразными красотами родного сѣвера: снѣговой коверъ, чистый морозный воздухъ, сани — все это волнуетъ его русское сердце и заставляетъ восклицать:

«Морозная ночь, полнолунная ночь,

Ты силъ богатырскихъ полна!» (163 стр.).

Хотя нашъ поэтъ признавалъ полную свободу поэтическаго творчества и не прочь былъ вмѣстѣ съ своимъ великимъ учителемъ признаться:

«Не для житейскаго волненья,

Не для корысти, не для битвъ,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуковъ сладкихъ и молитвъ»,

тѣмъ не менѣе онъ не могъ уйти отъ «злобъ» своего времени, какъ не ушелъ отъ нихъ и самъ Пушкинъ, и отозвался въ своихъ стихотвореніяхъ на нѣкоторыя современныя событія. Да и не могъ онъ не отозваться на нихъ, потому что они были слишкомъ ярки, слишкомъ сильно волновали всѣхъ гражданъ Россіи и слишкомъ близко стоялъ къ нимъ самъ поэтъ. Мы говоримъ о тѣхъ произведеніяхъ Василія Ивановича, въ которыхъ нашли отголосокъ политическія событія его времени. Самыми выдающимися политическими событіями за тотъ періодъ времени, когда писалъ Туманскій (1817—1839 гг.), были: борьба грековъ за независимость, ея слѣдствіе — турецкая война 1828—1829 гг. и возстаніе поляковъ 1830—1831 гг. Первыя два событія нашли откликъ въ поэзіи Василія Ивановича.

Возстаніе грековъ за независимость, хотя и было отголоскомъ французской революціи 1789 года, тѣмъ не менѣе вызвало горячее сочувствіе среди европейскихъ державъ. Первая неудачная попытка свергнуть иго турецкое, когда предводитель возставшихъ Александръ Ипсиланти былъ разбитъ, не охладила грековъ. Въ 1822 году братъ Александра Ипсиланти Димитрій сталъ во главѣ новаго возстанія. Удача возстанія и явное сочувствіе Европы (Англія, напримѣръ, ссудила греческой республикѣ 800 тысячъ франковъ) воодушевляли грековъ, борцовъ свободы. Чувства, пережитыя греками въ этотъ моментъ борьбы за свободу, ярко изображены въ стихотвореніи «Греческая ода», написанномъ въ декабрѣ 1823 г. Устами греческаго воина поэтъ говоритъ здѣсь:

«Блестящъ и быстръ разитъ нашъ мечъ

Поработителей Эллады;

Мы бьемся на смерть, безъ пощады,

Какъ рая жаждемъ грозныхъ сѣчъ,

И станутъ кровью наши воды,

Доколь не выкупимъ свободы!»

Далѣе дается такой обѣтъ:

«Не будетъ радости у насъ:

Безъ жениха увянетъ дѣва,

Поля заглохнутъ безъ посѣва

Свирѣлей мирныхъ смолкнетъ гласъ,

Доколь надъ туркомъ въ память вѣка

Не совершится мщенье грека…» (121 стр.).

Прежнее же позорное и печальное положеніе грековъ подъ властью турокъ, въ какомъ находились борцы за свободу послѣ неудачной попытки къ освобожденію, и мысли европейскихъ народовъ о судьбѣ Греціи, представлены поэтомъ въ двухъ сонетахъ, озаглавленныхъ «Греція». Блестящее положеніе грековъ, возставшихъ подъ предводительствомъ Димитрія Ипсиланти, скоро измѣнилось къ худшему, когда султанъ Махмудъ И попросилъ помощи у своего вассала, египетскаго паши Махмеда-Али, который прислалъ въ помощь султану своего сына Ибрагима съ огромнымъ флотомъ и войскомъ (1824 года).

Когда побѣда начала клониться на сторону турокъ, Россія и другія европейскія державы вступились за грековъ. Это вмѣшательство повело къ войнѣ съ турками, окончившейся Адріанопольскимъ миромъ (1828—1829 гг.). Туманскій, какъ упоминалось въ краткомъ біографическомъ очеркѣ, принималъ близкое участіе въ войнѣ съ Турціей, особенно въ выработкѣ Адріанопольскаго трактата; вотъ почему съ большимъ вѣроятіемъ надо предположить, что этимъ событіемъ навѣяно стихотвореніе его «Стансы»:

Ни думъ благихъ, ни звуковъ нѣжныхъ

Не хочетъ раздраженный міръ;

Онъ алчетъ битвъ и бурь мятежныхъ,

Онъ на кровавый рвется пиръ…

Теперь не суетную лиру

Повѣсь на рамена, пѣвецъ:

Бери булатъ, бери сѣкиру,

Будь гражданинъ и будь боецъ!

Но прежде съ пламенемъ во взорѣ,

Какъ Богомъ избранный пророкъ,

Воскликни: «горе, горе, горе

Тому, кто вызвалъ гнѣвный рокъ!» (170 стр.).

Въ ранніе годы своей поэтической дѣятельности поэтъ, подражая отчасти Батюшкову, отчасти Жуковскому, пробовалъ отозваться на прошлыя историческія событія своей отчизны, но попытки эти вышли блѣдными и не совсѣмъ удачными («Поле Бородинскаго сраженія» и «Пѣвецъ»).

Таково содержаніе болѣе замѣчательныхъ произведеній В. И. Туманскаго Онъ не выдѣляется изъ среды многочисленныхъ представителей школы Пушкина ни формой своихъ произведеній, ни содержаніемъ ихъ. Но если онъ не лучше другихъ поэтовъ Пушкинской плеяды, имена которыхъ справедливо должны быть занесены въ лѣтописи новой русской литературы, за то нисколько и не ниже ихъ. Если не всѣ произведенія нашего поэта имѣютъ одинаковое достоинство, то произведенія послѣднихъ годовъ его поэтической дѣятельности свидѣтельствуютъ о несомнѣнномъ поэтическомъ талантѣ, что признавалъ и самъ Пушкинъ, судья строгій и неподкупный при оцѣнкѣ поэтическихъ произведеній. Здѣсь будетъ кстати привести всѣ отзывы великаго поэта о Василіи Ивановичѣ, какъ о человѣкѣ и поэтѣ, сохранившіеся въ его письмахъ къ разнымъ лицамъ.

Вотъ самый ранній отзывъ Пушкина о Туманскомъ, какъ о человѣкѣ, въ письмѣ къ брату Л. С. Пушкину отъ 25 августа 1823 г., слѣдовательно вскорѣ послѣ знакомства съ нимъ. «Здѣсь (въ Одессѣ) Туманскій. Онъ добрый малый, да иногда вретъ — напр. онъ пишетъ въ Петербургъ письмо, гдѣ говоритъ, между прочимъ обо мнѣ: „Пушкинъ открылъ мнѣ немедленно свое сердце и portefeui le, любовь и пр.“. — Фраза, достойная В. Козлова; дѣло въ томъ, что я прочелъ ему отрывки изъ „Бахчисарайскаго фонтана“ (новой моей поэмы), сказавъ, что я не желалъ бы ее напечатать, потому что многія мѣста относятся къ одной женщинѣ, въ которую я былъ очень долго и очень глупо влюбленъ, и что роль Петрарки мнѣ не по нутру. Туманскій принялъ это за сердечную довѣренность…» (См. соч. Пушкина, изд. литер. Ф., 7 т., 52 стр.). Такой несовсѣмъ лестный отзывъ о нашемъ поэтѣ объясняется поступкомъ его по отношенію къ Пушкину, которому часто приходилось страдать отъ сплетенъ друзей, на что онъ самъ намекаетъ въ приведенномъ выше отрывкѣ изъ письма къ Василію Ивановичу, хранящагося у насъ.