Что такое библиологическая психология? Определение, содержание и объем этого понятия

Что такое библиологическая психология? Определение, содержание и объем этого понятия

Определение.

Библиологической психологией, или, короче, библиопсихологией, мы называем психологию книжного дела в процессе его эволюции и диссолюции, то есть развития и упадка, в связи с условиями окружающей социальной среды — места и времени.

Это определение нуждается в пояснении. Из него, во-первых, видно, что приравнивать библиопсихологию только к психологии читательства и авторства — это значит суживать се значение, приравнивая всю эту науку к одной из глав ее и принимая часть за целое. Авторство и читательство неотделимы от книжного дела вообще и находятся в функциональной зависимости как от него в целом, так и меж собою. Вне гигантского социального механизма, называемого книжным делом, ни авторство, ни читательство существовать не могут. От количественной и качественной стороны авторства зависит количественная и качественная сторона читательства. С другой стороны, стоит лишь, в ходе истории, измениться читательским вкусам и запросам, интересам и потребностям, нравам, обычаям и привычкам, — неизбежно приспособляется к этим переменам и авторство, и весь механизм книжного дела. Поэтому изучать психологию того и другого можно лишь в связи с психологией книжного дела, — будь это издательство, или книготорговля, или библиотечное дело, или все другие его отрасли. Еще ошибочнее приравнивать библиопсихологию к изучению читательских интересов — это значило бы еще более суживать ее понимание. Не менее ошибочно видеть в ней один из отделов библиографии: ниже мы увидим, что между этими двумя отраслями книговедения очень мало общего.

Приурочивать библиопсихологию к библиологии и видеть в ней один из отделов этой последней тоже неправильно: библиопсихология охватывает библиологию целиком, рассматривая книгу как явление психологическое. Для библиопсихолога техника набора и печатания книг есть психология набора и наборщика, печатника и типографщика, издателя и издательства, покупателя и продавца, книжного спроса и предложения, циркуляции книг и в пространстве, и во времени. Все без исключения отрасли книжного дела библиопсихолог изучает как и библиолог, но не иначе, как с психологической стороны, видя и отмечая во всех них психологический, точнее сказать, социально-психологический коррелят. Для библиопсихолога экономический и всякий другой интерес к книге и книжному делу — это значит психология этих интересов. Изучая роль экономического фактора в книжном деле, библиопсихолог старается выяснить влияние его на психику его работников как социальную, так и индивидуальную, и обратно. Таким образом, и наука о книжном деле является для библиопсихолога психологией книжного дела и всех его отраслей в их взаимном влиянии, в их функциональной зависимости.

Родовым признаком библиопсихологии является тот, что она представляет собой одну из отраслей именно психологии, один из определенных отделов ее, который существует и имеет право на самостоятельное существование, рядом с другими такими же отделами, каковы, напр., психология педагогическая, объектом которой является психология ребенка и его воспитания, или психология криминальная, изучающая психологию преступника и преступления, и т. д. Видовым признаком библиопсихологии является ее особый объект, а именно книжное дело. Если мы определим теперь оба эти признака библиопсихологии — родовой и видовой, то определим и содержание этого еще нового и непривычного термина.

Содержание понятия библиопсихологии А. Родовой признак его: психология

В каком смысле понимаем мы этот термин? Как известно, в настоящее время научная психология переживает глубокий и решительный кризис: на место психологии старой, интроспективной выдвигается новая — экстроспективная, или объективная, иногда называемая рефлексологией; на место психологии как науки о душе выдвигается психология без души; на место изучения «способностей души» — изучение внешних проявлений психических процессов. При этом исследователь психических переживаний, как их качественной, так и количественной стороны, обосновывает свои выводы прежде всего данными объективных наблюдений, не решаясь опираться на данные, непосредственно переживаемые и интроспективно замечаемые изучаемым субъектом. Эти последние берутся под строгий контроль объективных наблюдений. Такая точка зрения новой психологии должна быть использована и в области библиопсихологии.

Слово, фраза, книга, совокупность книг, целая литература рассматриваются при этом как возбудители реакций, как реактивы на исследуемого индивида и коллектива, причем качественная и количественная стороны возбужденных реакций являются характеристикой реагирующего. Библиопсихология есть психология книжного дела, изучаемого по реакциям, т. е. внешним проявлениям.

Этот термин «книга, слово как реактив на читателя» введен был нами впервые в 1903 году, а затем научно обоснован в трудах Лозанской секции библиопсихологии, что, впрочем, не помешало некоторым несведущим критикам приравнять эту науку и к интроспективной, и даже к спекулятивной.

Стремясь к максимальной объективности и не доверяя никаким интроспективным данным, библиопсихолог ставит своей задачей борьбу с субъективностью и пристрастностью. С библиопсихологической точки зрения еще вовсе не достаточно не доверять субъективности исследуемых; вместе с тем необходимо не доверять субъективности и самого исследователя: необходимо изучать и его самого, тоже по объективным проявлениям, а не по интроспективным его мнениям и вообще переживаниям. Между тем исследователи часто не замечают всей субъективности своих мнений, чем и сводят на нет все их, якобы, объективное значение. Поэтому еще в 1889 г. нами был уже формулирован вопрос о поправке на исследовательскую субъективность, который постепенно развернулся в библиопсихологическую теорию поправки на исследователя (наблюдателя), поправки на читателя и поправки на автора. Этому вопросу посвящено несколько страниц в нашем дальнейшем изложении.

Переходим теперь, в связи с этим, к вопросу об интроспекции вообще. Оставляя в стороне долгий и затяжной спор о ее недостатках и неприменимости, отметим прежде всего тот разумный способ ее использования в психологических целях, какой рекомендуется представителями новой психологии, напр. В. Бехтеревым, К. Корниловым, И. Павловым, Э. Клапаредом, Дж. Уотсоном и др. Ни один из противников старой психологии никогда и не думал отрицать самого факта наличности интроспективных переживаний в каждом из нас. Все нормальные люди знают непосредственно, по своему собственному опыту, что значит ощущение приятное и неприятное, ощущение зеленого, белого и др. цветов, переживание радости или горя, уныния или борьбы и т. д. и т. д. Все эти субъективные переживания — факт. Вместе с тем факт и то, что до сего времени наука еще не объяснила с достаточной бесспорностью происхождение или генезис субъективных переживаний или, как это было формулировано уже давно, факт превращения «самого движения атома в ощущение, переживание, сознание им этого движения». Но из этого нашего теперешнего незнания его причин, разумеется, вовсе не следует, что они останутся неизвестными веки-вечные. Поэтому, оставляя в стороне не только всякую теологию и метафизику, но и всякого рода хотя бы самые ученые догадки о том, что еще не познано, мы не можем не считаться с самым фактом наличности субъективных переживаний. Но совсем другое — вопрос о их объективном значении. Интроспективные знания всякого субъективного переживания всегда и неизбежно остаются заведомо известными только тому, кто их переживает. Никакие точные знания о их качестве и количестве не могут быть переданы, объяснены никакому другому Я. Ниже мы покажем, что это не достижимо и при помощи слов, по той простой причине, что чужие слова, нами слышимые или читаемые, нам известны не иначе как в качестве не чужих, а только наших собственных субъективных переживаний, ими возбужденных. Если читатель говорит, что он чувствует, напр., радость, из этого вовсе не следует, что я понимаю это слово как такую же радость: быть может, она, моя радость, вовсе не похожа на его ни качественно, ни количественно. Поэтому, прежде чем верить чужим словесным показаниям, выражающим то, что почерпнуто самим говорящим из его интроспекции, сначала следует убедиться в тождественности понимания этого слова «радость» и им, и исследователем. То же самое нельзя не сказать и о тождественности понимания всякого другого слова обоими. Но это самое относится к каждому слову самого исследователя, в том числе и к его возражениям против интроспекции. Но, с другой стороны, когда, на вопрос исследователя: «Переживаете ли вы или не переживаете такое-то субъективно вам известное явление, напр, радость?» исследуемый отвечает «Да» или «Нет«, этот ответ его правильно рассматривается тоже как реакция. Слова ответа (движения голосового аппарата) играют роль стрелки гальванометра. Как, напр., узнать, хочет или не хочет человек есть, не спросив его об этом? Но не следует забывать, что иной голодный человек, по какой-либо причине, не говорит, что он голоден. Значит, правильность словесного ответа должна подлежать контролю. Но эта словесная реакция принимается исследователем не как субъективное описание интроспективно узнаваемых переживаний, а как констатирование или отрицание факта, интересующего данного исследователя. Впрочем, даже и такие словесные свидетельства должны быть контролируемы при помощи объективных методов, о которых дальше и будет идти речь.

Не отступая от вышеизложенных принципов использования интроспективных показаний в целях объективного исследования, надо отметить еще одно очень важное обстоятельство. Читатель этой (и всякой иной) книги в курсе ее чтения непосредственно переживает целый ряд психических явлений, которые только ему одному и известны, и во всяком случае каждому лично они могут быть известны в неизмеримо большей степени, чем всем другим читателям той же книги. Можно ли определить экстроспективно, т. е. путем внешних наблюдений всех читательских реакций, как качественную, так и количественную сторону этих, тоже читательских переживаний? В настоящее время, когда объективная психология находится лишь в стадии своего начального развития, — на такой вопрос приходится, пока что, дать отрицательный ответ. А между тем интимные переживания как читателей, так и авторов представляют первостепенный интерес для работника книжного дела: от качеств и количеств этих переживаний зависит и цель, и постановка всей работы. Поэтому тем более не приходится совершенно отбрасывать читательских показаний, добываемых интроспективным путем. С ними приходится и считаться, и сообразоваться. Отсюда необходимость думать о рационально организуемом широком контроле их, а не об отбрасывании только. В ожидании дальнейших успехов объективной психологии нельзя не пользоваться в некоторых случаях и подконтрольною интроспекциею. Необходимо для этого научно организовать получение интроспективных показаний и их объективную проверку. С библиопсихологической точки зрения, некоторые термины интроспективной психологии не должны быть отбрасываемы, а тем более в таких случаях, где нет никаких других способов исследовать читательские переживания, чтобы с ними снова сообразоваться.

Сказанное сейчас относится и к слову «психика». Это слово будет не раз встречаться на страницах этой книги. Разумеется, этому слову мы никоим образом не придаем средневекового смысла «души», «субстанции» и т. д. Им мы будем выражать лишь субъективную сторону объективно существующего переживания. Но почему они существуют? Откуда они взялись? Эти вопросы мы оставляем, пока что, за пределами нашего исследования, лишь признавая тот факт, что сущность психики, как и сущность материи, как и сущность энергии до сих пор не выяснены наукой.

Почти исключительно к интроспекции надо отнести и опыты читателя над самим собой: только таким путем может каждый отдельный читатель разрешать, напр., такие вопросы: какая книга ему нравится или не нравится, интересна или не интересна и какие эмоции и мысли она возбуждает в нем. Только на такие свидетельства самого читателя может опираться и исследователь, и руководитель, выбирая для данного читателя подходящие для него книги. Так и поступают все исследователи «читательских интересов» и «впечатлений, производимых книгами». Каждый из нас, то и дело, проделывает опыты над самим собою, беря читать такую-то книгу. Всякое чтение есть такой опыт. С помощью читаемой книги вызываются те или иные психические переживания. Здесь перед нами «провоцированная интроспекция», которая позволяет нам самим изучать, точнее сказать, осознавать те или иные стороны самого себя. Но, разумеется, за пределы собственного изучения так полученные данные распространены быть не могут. Интроспективные самонаблюдения и опыты читателя над собой необходимы и для исследователя, так как каждый из нас постоянно пользуется теми или иными данными о себе самом, чтобы сравнивать с ними реакции, наблюдаемые, в более или менее сходных случаях, у других людей. Но и здесь интроспекция находится под строгим контролем объективных наблюдений.

Ниже мы увидим, какую громадную роль играет в процессе чтения, процессе как будто бы сознательном, подсознание читателя. То, что читателем не сознается, находится вне сферы и его интроспекции. Оставляя даже в стороне всем известные ошибки и промахи этой последней, мы не можем не прийти к выводу, что главной базой всех библиопсихологических исследований являются объективные экстроспективные наблюдения, а не интроспекция.

Но она еще более ничтожна, чем это кажется, если принять в расчет, что некоторые психические переживания, которые еще очень недавно считались лишь интроспективно известными, оказались в действительности, как это ныне вполне установлено, доступными экстроспективному исследованию. Так, напр., читая книгу, мы переживаем те или иные эмоции. Эти последние имеют своим объективным коррелятом целый арсенал проявлений, напр. в виде изменений пульса и дыхания, в виде дрожания некоторых мышц, выделительной работы разных желез и т. д. Наблюдается и строгое соответствие между самыми интимными переживаниями и их проявлениями. Далее, читая книгу «про себя», мы неизбежно сопровождаем этот процесс так наз. «внутреннею речью». У субъектов моторного типа она представляет собой не иное что, как работу тех же мышц голосового аппарата, как и при говорении. Подобно этому, и мимика, и пантомимика бывают не только внешними (отлично заметными со стороны), но и внутренними, т. е. хотя и мало заметными, но все же поддающимися объективному изучению при помощи, напр., особых инструментов.

Резюмируем теперь то, что было сказано. Поскольку библиопсихология изучает живых людей в курсе непосредственного переживания ими тех или иных психических явлений, она изучает этот живой материал прежде всего по внешним, объективным проявлениям субъективных переживаний, по реакциям на те или иные раздражения, причем интроспекция не только отодвигается на второй план, но и подчиняется объективному контролю. Библиопсихолог подходит к своему живому объекту, будь это читатель, автор и всякий работник книжного дела, как натуралист: этот живой объект является, в глазах такого, исследователя, не чем иным, как психофизическим организмом, находящимся в определенных условиях социальной среды, места и времени. Изучая этот объект по его внешним реакциям библиопсихолог причисляет к ним и его словесные показания, которые тоже подлежат контролю. Всякий вопрос — это реактив, всякий ответ на него — это реакция слушателя. С этой точки зрения всякая книга, всякая ее фраза, всякое слово этой фразы является раздражителями и причиной реакции. Реакции же эти рассматриваются как характеристики не только того, на кого эти раздражители действуют, но и как характеристики этой книги, фразы и слова как раздражителей.

Ныне интроспекция играет в разных отделах литературы огромную роль. Тысячи, если не миллионы книг, переполнены описанием переживаний их авторов, лишь интроспективно констатированных ими. А, между тем, те же самые авторы, до объективных психологов включительно, которые особенно борются против интроспекции, ее-то и практикуют в своих трудах. Одна из задач библиопсихологии — борьба с такой ненаучной практикой, чрезвычайно тормозящей прогресс науки, литературы и книжного дела.

Содержание понятия библиопсихологии. В. Видовой признак его: книжное дело

Рассмотрим теперь, в основных чертах, тот признак библиопсихологии, который отличает ее от других отраслей психологических наук. Библиопсихология исследует психические явления, связанные со всеми отраслями книжного дела и в них происходящие. Определение этого термина зависит от того, что мы будем понимать под книгой. Мы будем подразумевать под этим термином всякое произведение слова, — будь это слово печатное, рукописное или устное. Эти три главнейших формы словесных произведений, созданных и постоянно, хронически создаваемых человечеством в его социальной жизни, соединены одна с другой целым рядом переходных ступеней и постоянно переходят одна в другую. Всем известно, что книга нередко начинается в виде разговора, который затем систематизируется, записывается и таким образом кристаллизуется то в рукописную, то в печатную речь. С другой стороны, печатное слово, читаемое и перечитываемое, постоянно переходит в устную народную словесность, в фольклор. Таково происхождение множества пословиц, поговорок, «крылатых слов», басен, прибауток, странствующих сказаний, легенд, «всемирных сюжетов» и т. д. и т. д. Один Грибоедов своим замечательным произведением «Горе от ума» доставил устной словесности десятки пословиц и поговорок. Этот литературный фольклор, в свою очередь, вдохновляет писателей, и те снова переводят его в рукописное и печатное слово. Многие народные песни, очень распространенная форма устной народной словесности, тем не менее книжного происхождения (напр., песни А. Кольцова, Дельвига, А. Пушкина и т. д.). Переводить рукописное и печатное слово в устное — это то же, что вводить книжные содержания в обыденную жизнь: это одна из целей книжного дела. Далее, изысканное, литературно-отчеканиваемое ораторство — это тоже одна из переходных форм между словом устным и печатным. То же и декламация, и мелодекламация, и театр. С другой стороны, произведения гектографированные, мимеографированные, литографированные, дактилографированные — все это переходные формы между словом печатным и рукописным. И все это различные формы единого книжного дела. Где же провести границы между его тремя главными формами и можно ли изучать одну из них, не изучая двух других? Но еще важнее тот факт, о котором мы будем говорить ниже, что слово печатное, напр. беллетристика, требует для своего понимания очень основательного знакомства со словом устным. Так как из печатного и рукописного слова, именно потому, что они кристаллизовались в беззвучные зрительные значки, исчезли уже такие элементы, придающие ему смысл, каковы, напр., интонация, произношение, ударения, жесты, их сопровождающие, и т. д. Изучать процесс чтения печатных и рукописных произведений с психологической стороны можно лишь не отделяя его от изучения устной речи. Поэтому объектом библиопсихологии является речь и печатная, и рукописная, и устная.

Но книжное дело не ограничивается только словом. Книжное дело, как мы сейчас покажем, представляет собою трудовой процесс, и как таковой предполагает и работника, и его труд, и социальную среду, и различные соотношения этого трудового процесса с производственным процессом вообще. Мы будем понимать под термином «книжное дело» — трудовой процесс производства, круговращения и потребления ценностей печатного, рукописного, а также устного слова. Под это определение подходят все формы человеческого труда, неразрывно связанные и обусловленные самым фактом существования словесного общения, которым всякий социальный коллектив связуется в единое целое. Книжное дело есть трудовой процесс, на протяжении которого как индивид, так и коллектив преодолевают некоторые препятствия или сопротивления, начиная от препятствий материальных (технических) и кончая психическими, каковы, напр., непонимание или враждебное отношение со стороны читателя или слушателя. Каждый отдел книжного дела занимает в этом процессе определенное место, как и каждый работник, участвующий в этом трудовом процессе. Объектами библиопсихологического изучения в процессе книжного дела являются:

Работники его и их психические типы.

Их труд и его психические особенности.

Продукты их труда, от качества которого зависит степень воздействия печатного, рукописного и устного слова на индивида и коллектив.

Социальная среда, обусловливающая и качественную и количественную сторону психологии книжного дела как трудового процесса.

В отличие от наук, исследующих явления только литературные (авторство, читательство, литературу и т. п.), библиопсихологические исследования обнимают всех работников книжного дела, участвующих в процессе и вносящих свой элемент в явления, которые называются «ореолом и влиянием печатного, рукописного и устного слова на индивида и коллектив», потому что слово действует не только тем, что называется его «содержанием», но и тем ореолом, каким оно окружено в момент действия. Ореол, которым окружен каждый экземпляр любой книги, доходящий до данного читателя, представляет собою очень сложное психологическое (социально-психологическое) явление, в создавании которого участвует не только сам читатель и автор, но и издатель (имя, реноме издателя), и типографщик, я значит, и наборщик, и все те работники, трудом которых создан этот экземпляр (и от которых зависит внешность издания, — тоже один из элементов ореола) и чрез руки которых он дошел до читателя. Поэтому к библиопсихологии должны быть отнесены: а) профессиональная ориентация работников книжного дела; б) изучение психических явлений, происходящих в работнике в процессе его труда, психология его профессии. Как известно, в этой профессии наблюдаются очень разнообразные и сложные вариации, смотря по области книжного дела. Разделение труда обусловливает и психологические вариации разных профессий. Книжное дело в его целом является их совокупностью, органически связанной и спаянной самою организацией производства. Психология работника и его труда кладет определенный отпечаток на продукт и вообще результат труда. Поэтому можно говорить о психических свойствах продукта и результата. Таким образом, у каждого явления книжного дела получается свой психический коррелят. Самый процесс труда всех работников книжного дела как в их социальной совокупности, так и в индивидуальностях их, с библиопсихологической точки зрения есть не иное что, как их поведение, т. е. совокупность их действий и поступков, — основных движений (реакций) каждого работника и всех их вместе, и связи между ними, причем все эти факторы, т. е. работники, их движения, действия, поступки, труд, находятся в функциональной зависимости от условий социальной среды, места и времени. Задача библиопсихологии — объективное изучение поведения работников книжного дела во всех отраслях этого последнего. Их поведение — это и есть материальная основа книжного дела. Таким образом, книжное дело, в конечном счете, сводится к реагированию работников его на среду и друг на друга и их приспособление к среде и среды к ним. Нетрудно понять, что в труде каждого такого работника имеются два элемента: 1) элемент труда физического; 2) элемент труда умственного. Количество и качество этих двух элементов варьирует в зависимости от разновидностей труда: напр., в труде писателя и ученого преобладает второй из этих двух элементов; в труде наборщика и печатника и переплетчика — первый. У обоих этих элементов книжного труда опять-таки наблюдаются вариации психических коррелятов и разная интенсивность как пассивности, так и творчества, как врожденных, так и благоприобретенных качеств (т. е. рефлексов безусловных и условных). Изучение всех этих элементов, их разновидностей и их функциональных зависимостей не может не входить в библиопсихологию книжного дела как ее объект. Далее, так как работой называется преодоление сопротивления путем затраты некоторой силы, то слово устное и рукописное, как и печатное, представляют собой также одну из разновидностей работы. Все они требуют от работника тех или иных мышечных усилий и той или иной затраты нервной энергии. Особый вид работы представляет также мимика, неотъемлемая принадлежность устной речи, внутренняя речь, внутренняя пантомимика. С психофизиологической точки зрения всякая реакция есть работа.

Из предыдущего уже видно, что под термином «книжное дело» мы будем понимать не только совокупность книг и не только совокупность произведений печатного, рукописного и устного слова, но и совокупность всех трудовых процессов, которыми эти ценности созданы в прошлом, создаются в настоящем и будут создаваться в будущем.

Книжное дело есть таким образом труд и трудовой процесс. Психология книжного дела есть психология такого труда и процесса.

С библиопсихологической точки зрения к книжному делу должны быть отнесены и такие ценности, как произведения драматического искусства, музыки, живописи и вообще пластики (до «выразительного человека» включительно). Психология театра неотделима от психологии печатных и рукописных драматических произведений. Пластика человеческой речи есть один из элементов драматического искусства. На границе между ними стоит психология оперы, оперетки. Некоторые явления в области психологии книжного дела могут быть поняты не иначе, как путем психологического изучения музыки, напр. пение и мелодекламация, музыкальность речи, произношение, тембр, ударение и т. д. Изучение живописи с психологической стороны безусловно необходимо для понимания той громадной роли, какую играют в книжном деле всякого рода иллюстрации к текстам, диаграммы, чертежи и разные другие графики как образные схемы отвлеченного мышления. Нуждается в психологическом изучении и фотография, фиксирующая момент, равно как и кинематография, фиксирующая ряд моментов и в таком виде воплощающая содержание художественных и др. произведений. Поэтому во всех этих так называемых изящных искусствах надо видеть особые главы библиопсихологии.

Из предыдущего следует, что понятие библиопсихологии отнюдь не совпадает с понятием «психологии литературы» и (по терминологии проф. П. Сакулина) «литературной жизни». Признавая все громадное значение этих двух отделов литературоведения, нельзя не видеть, что библиопсихология относится к ним как целое к части: она их в себе вмещает. В таком же отношении она находится и к лингвистике и к филологии: книжное дело есть процесс вообще трудовой, а не только трудовой словесный. Одна лингвистика никоим образом не может объяснить всех явлений книжного дела, как, напр., появление и исчезание все новых и все разных областей распространения, все новых и новых форм разновидностей книжного труда, и экономические, политические и другие явления, с этим связанные.

Объем понятия библиопсихологии

Выяснив содержание этого понятия, его родовой и видовой признаки, переходим теперь к выяснению его объема. На предыдущих страницах мы отчасти уже определили, к каким категориям жизненных явлений относится объект библиопсихологии. Все эти явления можно классифицировать так:

Процессы создавания ценностей печатного, рукописного и устного слова.

Процессы их циркуляции, их проталкивания в социальную среду и стремления к ним, их притягивание.

Процессы их утилизации.

Нетрудно видеть, что эти три процесса, точнее сказать — этот тройной процесс аналогичен производственному процессу, обнимающему производство, циркуляцию, распределение и потребление хозяйственных благ, человеческим трудом создаваемых хронически. Этим тройным процессом уже определяется объем понятия библиопсихологии. А так как книжное дело есть процесс, отсюда неизбежно следует: библиопсихология должна подходить к его изучению динамически к диалектически. Книжное дело никогда не стоит, а течет. Изменяются авторы, изменяются читатели, книги, действия книг, формы речи, грамматика и риторика; изменяются приемы производства, распределения и потребления библиопсихологических ценностей. Всякое изменение имеет свой психический коррелят. Книжное дело тоже развивается путем противоречий, которые и обнаруживаются и разрешаются в его процессе, в борьбе и через борьбу противоположностей.

Книжное дело есть неустанный поток материальных и духовных ценностей, которые можно себе представить так. Берем какую-нибудь материальную и, вместе с тем, духовную ценность, напр, книгу. Каждая книга, раз она кристаллизовалась на рабочем столе ее автора, этим самым уже получает свою траекторию. Она начинает переходить из рук в руки и циркулировать в пространстве и во времени, вплоть до ее забвения человечеством и вплоть до ее разрушения. Этапы этого ее продвижения всем известны: рабочие комнаты автора, редактора, издателя, наборщика, типографщика, корректора, брошюровщика, книжный склад, книжный магазин, библиотека и т. д. и т. д. вплоть до читателя.

Затем книга начинает переходить из рук в руки. Траектория всякой книги прерывиста. Переход из рук в руки, от лица к лицу в недрах социального коллектива требует разного количества времени. После всякого перехода остается некоторый психологический след. Психология передающего более или менее отличается от психологии получающего. Психология подхода человека к человеку, коллектива к человеку и человека к коллективу представляет собой, так сказать, библиопсихологический цемент всех передвижений всякой книги по ее траектории.

Так продвигаются все книги, миллионы, сотни тысяч миллионов книг. Подобно этому продвигаются, хотя и в более ограниченных пределах, и рукописи (напр., частные письма). Имеют свою траекторию и устные речи, поскольку они передаются из уст в уста и поскольку выдумываются и начинают циркулировать «новые слова», «новые обороты речи», новые афоризмы, песни и т. д. Можно сказать, что на наших глазах придуманы такие новые слова, как «клептократия» (для обозначения тех, кто нажился от войны), «размагничиваться» и т. д. Ф. Достоевский пустил в ход новое слово «стушеваться», И. Тургенев — слово «нигилист», П. Боборыкин слово — «интеллигенция». С библиопсихологической точки зрения, во всяком передвижении всякой ценности по ее траектории особо важный интерес представляет психология подхода человека к человеку. Все книжное дело слагается из таких подходов. Качество и количество этих последних обусловливают собой качественную и количественную сторону книжного дела как трудового потока, начиная от автора и кончая Летой. Подходом человека к человеку управляет особый закон библиопсихологии, глубокой практической и теоретической важности, — закон консонанса и диссонанса эмоций. О нем будет идти речь в одной из следующих глав. Мы увидим, что в процессе продвижения всякой ценности, печатного, рукописного и устного слова, по ее траектории консонанс эмоций передающего с эмоциями получающего способствует продвижению этой ценности. Диссонанс же их эмоций мешает ему. Подобные же явления консонанса и диссонанса существуют между эмоциями коллектива (преобладающие в нем эмоции) и индивида. Этот консонанс и диссонанс играет в книжном деле не только не меньшую роль, чем так наз. содержание печатного или устного слова, но еще более важную. Эта роль обыкновенно не изучается и даже упускается из виду теоретиками и историками литературы. С библиопсихологической точки зрения, это межкнижное и межиндивидуальное, но вполне социальное явление продвижения словесных ценностей по их траекториям нуждается в особенно серьезном изучении, потому что самый центр тяжести всякого успеха, всякого значения, всякого влияния печатного, рукописного и устного слова находится именно здесь в соотношениях психологии тех, кто передает и кто получает.

Но что значит переход словесной ценности от передающего к получающему? Существуют разные разновидности этого перехода. Простейшая из них передача материальная. Напр., книга как материальный предмет переходит из рук в руки. Неизмеримо более сложен переход книжного «содержания». Здесь перед нами явления слушания и чтения, которые тоже представляют собой не иное что, как процессы трудовые. Слушание есть очень сложный труд. Еще более сложен процесс чтения. Здесь перед нами вопрос: страдает или не страдает в процессе таких передач и переходов самое содержание печатного, рукописного и устного слова? От того или иного решения этого вопроса зависит судьба авторства, литературы, книжного дела. От того же перехода зависит ореол книги, ее автора, читателя, рекомендателя и т. д. От этого ореола зависит, в свою очередь, и продвижение книги по ее траектории. Но от того же ореола книги зависит и впечатление от ее глав, фраз и даже отдельных слов. Таким образом, обстоятельства как будто совершенно внешние и посторонние книжному содержанию оказывают весьма существенное влияние на отношение к книге целого ряда лиц.

Всех тех, кто так или иначе участвует в этом процессе продвигания печатного, рукописного и устного слова по их траекториям, мы будем называть работниками книжного дела. Таким образом, к их числу надо отнести как автора, так и читателя, как наборщиков, так и редакторов, как переплетчиков, так и книгопродавцев, и рассказчиков, и декламаторов, и рецензентов и т. д. При этом участие это бывает или положительное, или отрицательное. Иной работник книжного дела создает ему только помехи; тогда как другими книга то проталкивается, то притягивается. Проталкиватели несут на себе работу предложения, притягиватели — работу спроса. И та и другая форма книжного труда имеет своеобразную психологию.

Книжное дело есть процесс, объединяющий труд всех его работников самым своим ходом и своим отношением к социальному коллективу, социальной среде. Каждый отдел книжного дела занимает определенное место в этом процессе и органически связан функциональными отношениями со всеми другими отделами его. Тоже и каждый работник органически связан с другими работниками и от них функционально зависит. С психологией и работников, и этого процесса не может не считаться тот, кто в такой среде работает. Этим и определяется объем понятия библиопсихологии в его целом.

Книжное дело как творческий процесс. Его изучение по реакциям

Но пойдем дальше в глубь книжного дела. Книжное дело есть процесс творческий. В него входит:

Творчество языка, все формы этого творчества.

Творчество новых литературных форм, в которых творчество языка кристаллизуется, воплощается.

Творчество материальных субстратов (книг, брошюр, листков, писем и др. рукописей), в которых формы языка фиксируются.

Творчество идей, чувств, стремлений, в процессе чтения и слушания, потому что весь процесс читательства — процесс творческий.

Творчество новых форм жизни, социальной и индивидуальной, под влиянием чтения и слушания.

Процесс создавания читательства и читателей и процесс превращения некоторых из них в писателей.

Ниже мы покажем (в следующей главе), что по самой природе живого вещества как основе психической и биологической жизни весь процесс книжного дела, словно какой поток, может течь только в одну сторону — в сторону творчества, а не разрушения,— это последнее является лишь незначительным и случайным исключением из общего правила. В этом смысле библиопсихология, изучающая все явления творческой работы в области печатного, рукописного и устного слова, есть наука о словесном творчестве. Изучение этого последнего входит в объем понятия библиопсихологии.

Но одно дело — творчество авторское и совсем другое дело — творчество читательское; одно дело — творчество оратора, и совсем другое дело — творчество слушателя его.

Выше мы говорили об отношении работника к работнику, передающего к получающему. Одной из самых важных глав библиопсихологии является глава, посвященная психологии этой передачи. Кого мы называем «передающим»? Под этим очень общим названием мы подразумеваем, во-первых, всякого говорящего, коррелятом которого является слушающий; во-вторых, всякого пишущего, коррелятом которого является читающий. По общераспространенному мнению, уже укоренившемуся в течение веков, во всяком печатном, рукописном и устном слове имеется определенное содержание, а именно такое самое, какое в них вложено раз навсегда. Оно имеется потому, что говорящий и пишущий, в процессе речи, «вкладывают» его во всякое свое слово, фразу, текст. По этому представлению, речь как устная, так и письменная представляет собой как бы особый сосуд, в котором это содержание и может храниться хотя бы до скончания веков: всякий желающий может взять этот сосуд и пить из него это самое содержание, — именно его. Но так ли это? С библиопсихологической точки зрения это вовсе не так, потому что процесс вкладывания совсем не то, что процесс получения. И правда, уже в течение тысячелетий известен и тот факт, что чужая устная и печатная речь понимается различными читателями или слушателями по-разному, нередко диаметрально противоположно. Это можно видеть на примере разных споров и разноречивых толкований одного и того же закона юристами и одного и того же текста священного писания верующими. Таким образом оказывается, что содержание, вложенное в устную или письменную речь ее авторами, всегда испытывает некоторую перемену в процессе чтения или слушания. Почему так? Не пора ли спросить: да не кроется ли причина такого явления в самом процессе чтения и слушания, в самой природе их? Здесь перед нами важнейший вопрос библиопсихологии, который, вместе с тем, и основной вопрос книжного дела. Этот-то вопрос и должен быть освещен научно и выяснен раньше всех других вопросов, входящих в объем книжного дела.