Лозанна (Щепкина-Куперник) — ДО

I.

Per aspera ad astra.

Съ какой бы стороны вы ни подошли къ университету, вамъ все равно придется взбираться безъ конца. Университетъ стоитъ въ верхней части Лозанны (vieille Cité) и со всѣхъ сторонъ ведутъ къ нему или узенькія, вьющіяся въ гору тропинки, или пробитыя въ скалѣ каменныя лѣстницы. Самая общеупотребительная дорога, — это лѣстница, ведущая къ собору съ Place Palud (маленькой площади, гдѣ на маленькомъ возвышеніи стоитъ маленькая статуя правосудія, у ногъ которой въ базарные дни усаживаются торговки съ фруктами и овощами), она называется — «escalier du Marché». Это крутая лѣстница, около 200 ступеней, крытая. Мѣстами она прерывается и отступаетъ въ сторону, чтобы дать дорогу убѣгающимъ то вправо, то влѣво переулочкамъ. Слѣва до половины ея идетъ рядомъ съ ней террасами улица, рядъ старыхъ, узкихъ, закопченныхъ домовъ; изрѣдка веселой нотой оживляютъ ихъ темно-сѣрые, коричневые фасады съ зелеными ставеньками или повѣшенная у входа клѣтка съ птицей, или балконъ съ увитой дикимъ виноградомъ рѣшеткой, или горшки съ цвѣтами на выступѣ окна. Тутъ журчитъ фонтанъ, къ которому ходятъ хозяйки наполнять кувшины. Выше кончается улица и идетъ каменная стѣна.

Лѣстница вся истерта, проѣдена временемъ, деревянныя колонки и перила навѣса почернѣли, источены, словно изгрызены; ступени узкія и крутыя; каменный барьеръ мѣстами покрытъ бархатистыми пятнами зеленаго мха.

Пройдя четверть дороги, вы должны прюстановиться; еще столько же — и вы уже хватаетесь за сердце; выше — вы едва переводите духъ; наконецъ, дойдя до конца, вы нѣсколько минутъ стоите неподвижно въ состояніи полнѣйшей простраціи, смотрите на вставшій передъ вами соборъ и думаете: per aspera ad astra.

Да, ужъ подниматься здѣсь приходится достаточно. «Funiculaire» пока существуетъ только въ проектѣ. Извозчики рѣдки, приблизительно какъ бѣлые слоны, на 3000 жителей въ городѣ 30 извозчиковъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, Лозанна прекрасно вымощена, имѣетъ телефоны, электрическое освѣшеніе, электрическій tramway и т. д. Но ни «трамомъ», ни извозчиками нельзя вездѣ пользоваться: лѣстницы и узенькія тропинки въ гору невозможны для проѣзда, объѣзжать же отнимаетъ много времени, поневолѣ идешь пѣшкомъ и поневолѣ простаиваешь минутъ пять у собора.

Старый соборъ — перлъ романско-готической архитектуры въ Швейцаріи, возвышается величаво и торжественно, подымаясь къ небу тысячью своихъ стройныхъ колонокъ и съ высоты своей смотритъ на лѣпящуюся и добирающуюся къ нему по горамъ и горушкамъ Лозанну, словно съ легкой грустью, какъ старый дѣдъ на рѣзвыхъ внуковъ.

Такъ и кажется, что онъ вспоминаетъ годы своего величія и минувшую славу,

Онъ начатъ былъ въ 1000 году, а въ 1275 году торжественно освященъ папой Григоріемъ X въ присутствіи императора Рудольфа Габсбургскаго, семи кардиналовъ, семнадцати епископовъ и т. д. и названъ «Notre-Dame de Lausanne».

Суровый духъ кальвинизма уничтожилъ все, что въ немъ напоминало о красотѣ. Скульптурныя и архитектурныя украшенія были разрушены и только въ послѣдніе годы снаружи соборъ начинаютъ реставрировать; онъ весь въ лѣсахъ; возобновляютъ la grande Rose, лѣпные арабески, колонки.

Внутри же отъ прошлаго остались въ немъ только цвѣтныя vitraux съ изображеніемъ главнѣйшихъ моментовъ исторіи Лозанны, — чудесныя деревянныя рѣзныя stalles XVI вѣка и нѣсколько могилъ, на которыхъ лежатъ рыцари со стертыми рукою вѣковъ чертами лица…

Но нѣтъ статуи Мадонны, предмета горячаго поклоненія окрестныхъ пилигримовъ, хотя еще на каменныхъ плитахъ сохранились отпечатки ихъ слѣдовъ. Ея нѣтъ — и въ соборѣ пусто, темно и мрачно.

Если вы хотите взглянуть на Лозанну съ птичьяго полета, позвоните въ дребезжащій колокольчикъ у башни, ведущей неизвѣстно куда. Вы стоите передъ мрачной сѣрой стѣной колокольни; и вотъ на вашъ звонокъ изъ маленькой дверки, скорѣе расщелины, пробитой въ дикомъ камнѣ, появляется, какъ цвѣтокъ, выросшій на развалинахъ, дѣвушка лѣтъ 16-ти, съ розовыми щеками и румяными губами. Она улыбается вамъ и ведетъ васъ наверхъ по головокружительной винтовой лѣсенкѣ, то нагибаясь подъ низенькой аркой, то пропадая въ темнотѣ коридорчика, то опять вырисовываясь на голубомъ фонѣ готическаго отверстія въ стѣнѣ. Въ каждомъ этажѣ она указываетъ на колокола, проходя мимо:

— Это — Clémence, онъ звонитъ только во время пожара и во время выборовъ; это — Madeleine, звонитъ въ праздники; этотъ — весь чистаго серебра, звонитъ разъ въ годъ, на Пасхѣ, «elle est trop petite, elle n’а pas de nom», но ему больше пятисотъ лѣтъ.

Наконецъ, вы наверху.

Четыре турельки по угламъ, стройныя, легкія; балюстрада и столько пространства вокругъ средней башенки, что вы можете обойти ее всю кругомъ и увидѣть Лозанну, какъ на ладони, съ ея перламутровымъ озеромъ, съ цѣпью Альпъ на горизонтѣ, синеватыхъ, разрисованныхъ бѣлыми штрихами снѣга, съ средневѣковыми домами, узкими улицами и высокими шпицами колоколенъ, молчаливо указывающими на небо.

Гдѣ вы это видѣли?

Вашъ мозгъ начинаетъ напряженно работать, стараясь уловить воспоминаніе, гдѣ вы встрѣчали эти черепичныя кровли неправильной треугольной формы, эти стрѣльчатыя башенки, эти кокетливо убранныя фестонами плюща ограды, эти живописные шалэ… Постойте… постойте…

И вотъ въ туманѣ передъ вами вырисовывается сначала лысинка… потомъ добродушная нѣмецкая физіономія, напоминающая печеное яблоко… потомъ клѣтчатый фуляръ на шеѣ и золотыя пуговицы синяго фрака… Ну, конечно, это вашъ гимназическій учитель рисованія, добрѣйшій Herr Schulz, а тѣ картинки, которыя разстилаются передъ вашими глазами, онъ приносилъ въ большомъ кожаномъ портфелѣ, и вы неумѣлыми руками срисовывали и эти башенки, и эти шпицы, и эти арабески плюща на старомъ кирпичѣ.

И вы улыбаетесь Лозаннѣ, какъ старой знакомой, и вамъ въ отвѣтъ улыбается ярко-голубое небо и розоватое озеро, на которомъ, какъ бѣлыя чайки, скользятъ оригинальныя «barques de Léman», лодочки съ двумя парусами, въ видѣ двухъ крыльевъ.

Просторный дворъ, обнесенный чугунной рѣшеткой на каменномъ фундаментѣ, усыпанъ мелкимъ гравіемъ, шуршащимъ подъ ногами. Старые вязы, поросшіе мхомъ, простираютъ свои узловатыя вѣтви надъ каменными скамьями, словно охраняя и сторожа свои владѣнія.

Старое старое трехъ-этажное зданіе, съ обсыпавшейся кое-гдѣ штукатуркой, покатой черепичной крышей, идлинными, узенькими трубами. Окна маленькія съ рѣшетчатыми зелеными ставнями, а кое-гдѣ круглое «Oeuil de boeuf». Посреди башенка съ острымъ шпицемъ и круглыми часами, отчетливо и гулко выбивающими въ прозрачномъ осеннемъ воздухѣ каждую четверть часа.

Это — университетъ. Зданіе старо, насчитываетъ десятки десятковъ лѣтъ за собой; но университетъ еще совсѣмъ молодой (прежде это была академія). Онъ только въ этомъ году выдалъ свой первый «bonnet de docteur» (доктора математики), при чемъ пришелся этотъ bonnet на молоденькую головку женщины, датчанки, m-lle Ведель, блистательно защитившей свою диссертацію.

Лѣстницы, ведущія въ аудиторіи, крутыя, винтообразныя, истоптанныя не одной тысячью молодыхъ ногъ; сами аудиторіи тѣсныя и болѣе чѣмъ скромныя. Скамьи идутъ амфитеатромъ. Порыжѣвшія черныя доски пюпитровъ изрѣзаны и исчерчены надписями не хуже какого-нибудь садоваго стола въ деревенской бесѣдкѣ. Тутъ и цитата изъ Овидія, и изреченіе изъ Шопенгауэра, и стихи Вольтера, и просто «Julia» — полное смѣшеніе языковъ и полный просторъ воображенія.

На факультетѣ de belles lettres довольно много женщимъ, особенно у Ренара, профссора французской литературы. «Cours de littérature franèaise» Ренара почти единственный, который посѣщаютъ лозанскія барышни. Профессоръ это чувствуетъ, и поэтому говоритъ мягко, выбирая выраженія, избѣгая рискованныхъ цитатъ; цитируя все больше Ламартина или Hugo, не забывая и Боссюэта. Такія имена какъ Zola и т. п. произносятся съ нѣкоторой опаской, а ужъ такія, какъ Huismans или Verlaine вовсе не произносятся. И рѣчь у него мягкая, плавная, вкрадчивая, и черты лица мягкія, тонкія, и сѣдоватая бородка аккуратная, изящная. На его лекціяхъ чувствуется духъ интимности, женственности; у окна всегда два стула, занятые супругой его и пожилой дамой, ея пріятельницей, неразлучными, какъ синтезъ съ анализомъ. Madame Ренаръ женщина довольно интересная и еще молодая; она — писательница, впрочемъ, пишутъ они вдвоемъ съ мужемъ разные швейцарскіе очерки — «Contes noirs et roses» и т. д. Эти дамы слѣдятъ внимательно за рѣчью профессора, а послѣ лекціи обмѣниваются со многими изъ слушательницъ любезными улыбками, поклонами, фразами.

Съ ихъ уходомъ бѣлокурыя и темноволосыя розы Гельвеціи, шурша шелковыми юбочками и щебеча, передаютъ другъ-другу свои невинныя впечатлѣнія: профессоръ Баннаръ пугаетъ ихъ толстыми томами своего старо-французскаго языка, своей немного сухой, но строго-серьезной эрудиціей и дѣльнымъ изложеніемъ фактовъ. Онъ читаетъ средніе вѣка, и если, быть можетъ, недостаточно влюбленъ въ эту таинственную эпоху, когда подъ пламя костровъ, подъ фанатическое пѣніе церковныхъ гимновъ, въ поискахъ за философскимъ камнемъ и жизненнымъ эликсиромъ, пробуждалось къ жизни книгопечатаніе, готовилось и зрѣло будущее на окровавленныхъ и пылающихъ развалинахъ прошлаго, если онъ, быть можетъ, не поэтизируетъ эти вѣка, зато дѣльно передаетъ суть и предоставляетъ слушателямъ выводить свои заключенія.

Философію читаетъ совсѣмъ молодой, но талантливый профессоръ, Milliaud. Онъ еще не можетъ, конечно, замѣнить своего предшественника, умершаго извѣстнаго Секретана, но отъ него ждутъ многаго. Не стану пересчитывать всѣхъ, но скажу, что пальма первенства положительно принадлежитъ профессору сѣверной литературы (русской, нѣмецкой и англійской) Мауеру. Это полный, румяный, сѣдой человѣкъ, съ добрымъ, открытымъ лицомъ и юношески живыми глазами.

Нѣкоторые его не долюбливаютъ, — не вслушавшись; у него немного затрудневная дикція, къ которой нужно привыкнуть, чтобы свободно слушать его. Но мысль у него сверкаетъ и блещетъ, яркая, образная, и въ его лекціяхъ — живое наслажденіе. Дѣло свое онъ знаетъ великолѣпно; о Бѣлинскомъ, напримѣръ, говоритъ такъ, что дай Богъ хорошему русскому.

Начавъ лекцію, онъ увлекается, и то заговоритъ о философіи Гегеля, то о романтизмѣ французовъ, то о миѳахъ древней Греціи; на видъ можетъ показаться, что мысль разбрасывается, но въ концѣ концовъ всегда у него получается стройное и гармоническое цѣлое, и чувствуешь, что все сказанное имъ было необходимо для полноты впечатлѣнія. Каждая лекція длится ¾ часа; между ними ¼ часа отдыхъ, и въ эти 15 минутъ весь дворъ наполненъ шумомъ и гамомъ молодыхъ голосовъ, топотомъ молодыхъ ногъ. Студенты здѣсь всѣ очень рано идутъ въ университетъ, ихъ écoles supérieures легче нашихъ гимназій. Все это совсѣмъ юнцы, отъ 18-ти лѣтъ включительно; потому часто слышенъ не только шумъ и хохотъ, но и звонъ разбитыхъ стеколъ, и игра чуть не въ чехарду.

Студенты здѣсь, по заграничному обычаю, дѣлятся на корпораціи; сами себѣ установили форму — черные мундиры съ шитьемъ, бѣлые рейтузы, бѣлыя перчатки съ большими крагами и фантастическія шапочки: эффингенская корпорація (патріотовъ) — бѣлыя съ краснымъ кантомъ, Lemania (католическая) красныя, belles lettres — плюшевыя зеленыя и т. д.

Гордятся они этими мундирами, какъ дѣти, и надѣваютъ ихъ только въ торжественныхъ случаяхъ, напримѣръ, въ студенческіе праздники.

На дняхъ они устроили въ честь новаго ректора «cortège aux flambeaux». Зрѣлище было оригинальное. По всему городу вечеромъ тянулась, какъ огненная змѣя, процессія студентовъ съ факелами, красноватый отблескъ которыхъ сопровождалъ ихъ, высоко стоя заревомъ надъ ихъ головами. Черезъ плечо у студентовъ повѣшены были турьи рога, наполненные цвѣтами; молодежь браво шла, отбивая тактъ, держа факелы съ пестрыми щитками наотмашь, подъ музыку оркестра, съ пѣснями. Обойдя весь городъ, на place Montbenon они устроили костеръ изъ факеловъ и танцовали вокругъ него «ріссоlо» — національный танецъ.

На темномъ фонѣ ночного неба ярко выдѣлялось зарево дымящагося костра, а пляшущія фигуры казались чѣмъ-то фантастическимъ, особенно въ средневѣковой декораціи характерныхъ домовъ Лозанны.

Мнѣ почему-то припомнились наши славные, часто голодные студентики, бѣгающіе за 8 рублей въ мѣсяцъ каждодневно изъ Измайловской роты на Петербургскую сторону или на Васильевскій островъ, въ трескучій морозъ, въ лѣтнихъ, вѣтромъ подбитыхъ пальтишкахъ. Здѣсь молодежь очень жизнерадостна, совершенно не заражена пессимизмомъ. Пессимиста здѣсь, пожалуй, еще труднѣе отыскать, чѣмъ извозчика. Всѣ они такіе сытые, крѣпкіе, здоровые… Если вы видите блѣдное лицо, лихорадочнымъ огнемъ блестящій взглядъ, впалыя щеки, смѣло держите пари, что это не швейцарецъ. Всѣ швейцарцы одарены особымъ отпечаткомъ довольства, покоя и равнодушія. Несомнѣнно, это для нихъ большое счастье, несомнѣнно также и то, что цвѣтущая и трудолюбивая Швейцарія не насчитываетъ ни великихъ поэтовъ, ни вдохновенныхъ живописцевъ, ни геніальныхъ скульпторовъ, — чѣмъ это объяснить, не знаю… Литература здѣсь въ очень несовершенномъ состояніи, за исключеніемъ немногихъ, Эд. Родъ, напр.; пишутъ все такія вещи, которыя у насъ съ трудомъ бы нашли мѣсто въ «Родникѣ» или «Игрушечкѣ» для старшаго возраста; но невзыскательные швейцарцы довольны своей литературой.

Да, Достоевскій не могъ бы родиться въ Швейцаріи.

Оно кажется немного странно, что эта красивая страна, эта дивная природа такъ мало находятъ отзвукъ въ сердцахъ своихъ дѣтей. Приглядѣлись ли они, что ли, но всѣ они поразительно равнодушны. Много этому способствуетъ и очень регулярный образъ жизни. Здѣсь одинъ человѣкъ живетъ, какъ другой. Въ 7—8 ч. начинаются и лекціи, и занятія, и работа; въ 12 ч. всѣ возвращаются домой; вся Лозанна обѣдаетъ въ половинѣ перваго, ужинаетъ въ 7 и крѣпко спитъ въ 10. И все здѣсь такъ мирно, такъ спокойно. У насъ, напримѣръ, если мужикъ работаетъ на крышѣ, вы взгляните, у васъ духъ захватитъ и вы скорѣе уйдете въ сторону. А здѣсь — гуляетъ рабочій по крышѣ, напѣваетъ tyrolienne; самъ онъ не оборванный, — чисто одѣтый; не полупьяный и не истощенный отъ голода; крыша чистая, съ широкими полями. Онъ себѣ переговаривается весело со стоящими внизу… И не знаю почему, но сердце за него не дрожитъ.

Однако, я отвлекаюсь.

При университетѣ нашемъ находятся музей (историко-этнографическій и ничѣмъ не выдающійся) и публичная библіотека. Библіотека по составу очень недурная, но, если вы хотите ею пользоваться, вамъ необходимо вооружиться большимъ запасомъ времени и не меньшимъ — терпѣнія.

Черезъ какія-то катакомбы вы попадаете въ небольшую salle de lecture (книги выдаются и на домъ). За конторкой возсѣдаетъ старичокъ-библіотекарь; тамъ у него цѣлое хозяйство, какія-то картинки, вазочка съ неизбѣжными хризантемами, футляръ отъ очковъ и т. д. Помогаетъ ему очень свирѣпаго нрава субъектъ, совсѣмъ одѣтый по домашнему, въ туфляхъ, въ рабочей блузѣ сѣраго полотна и шапочкѣ à la Zola.

Вы начинаете съ того, что берете каталогъ, но каталоги тамъ самаго фантастическаго свойства. Ищете вы, положимъ, Тэна.

Логика подсказываетъ вамъ взять каталогъ подъ буквой Т. Не тутъ-то было. Подъ буквой Т скрывается отдѣлъ политической экономіи. Почему — неизвѣстно. Пересмотрѣвъ всѣ каталоги, вы догадываетесь, что критика, по капризу судебъ, помѣщена подъ буквой М, вмѣстѣ съ белетристикой. Прекрасно. Но буква М содержитъ въ себѣ не одну тысячу названій; а названія эти помѣщены абсолютно безъ всякаго порядка, — ни по литерамъ, ни по годамъ, ни по содержанію. Названія перемѣшаны, какъ будто ребенокъ забавлялся, играя съ ними, и разсыпалъ билетики какъ попало: Маколей рядомъ съ Armand Silvestre, S-te Beuve съ графиней Дашъ, Боссюэтъ съ Катюль Мендесомъ, Вольтеръ съ m-me Gyp и т. д.

Пока вы успѣете добраться до Тэна, вы пропустите обѣдъ, опоздаете на лекціи, а тамъ библіотеку запрутъ. И вотъ хваленая швейцарская аккуратность; впрочемъ, вѣдь это только книги, а не горшки съ молокомъ.

Зданія, принадлежащія университету, разбросаны въ разныхъ мѣстахъ. Медики, напримѣръ, слушаютъ лекціи то въ Ecole de chémie (новомъ и красивомъ зданіи, построенномъ на русскія деньги, — нашъ Рюминъ завѣщалъ Лозаннѣ большой капиталъ, на который теперь собираются строить и новый университетъ), то въ Ecole de médecine.

Ecole de médecine — минутахъ въ 15-ти ходьбы отъ университета. Это чистенькій, красивый домъ, съ разбитымъ передъ нимъ цвѣтникомъ, гдѣ цвѣтутъ роскошныя хризантемы — темно розовыя, кроваво-красныя, золотыя, фіолетовыя — всѣхъ тоновъ и оттѣнковъ. Великолѣпные ребятишки, здоровые, кудрявые и розовые (дѣти привратника), играютъ въ цвѣтникѣ, вбѣгаютъ въ секціонную залу, присутствуютъ при аутопсіи и опять возвращаются къ цвѣтамъ. И невольно приходятъ на умъ слова поэта:

На медицинскихъ курсахъ больше женщинъ, чѣмъ на остальныхъ. Здѣсь относятся къ нимъ далеко не враждебно, какъ во многихъ другихъ университетахъ, а скорѣе вѣжливо, но студенты и студентки держатся особнякомъ. Контингентъ учащихся дѣвушекъ довольно симпатичный. Попадаются старинные типы, съ небрежной прической, неряшливымъ видомъ и подавляющимъ презрѣніемъ ко всему окружающему, но, къ счастію, такихъ все меньше.

Современная дѣвушка начинаетъ понимать, что недостаточно сдѣлаться пародіей на мужчину, чтобы прослыть образованной женщиной; что женственность такъ же необходима трудящейся дѣвушкѣ, какъ солнце въ аудиторіи.

Я знаю здѣсь двухъ учащихся дѣвушекъ, нашихъ соотечественницъ; одна съ Волги, другая съ береговъ Чернаго моря. Обѣ молоденькія, миленькія, балованныя и холеныя въ семьѣ; это не мѣшаетъ имъ не уступать въ работѣ любому здоровому швейцпрскому студенту. Вскакиваютъ въ 6 часовъ утра, когда еще не разсвѣло, въ 7½ уже бѣгутъ въ университетъ; съ 8 до 12 простаиваютъ въ лабораторіи надъ химическими анализами. Прибѣгаютъ домой наскоро пообѣдать и торопятся къ 2 опять на лекціи, такъ до 6; и это каждый день, въ дождь, во время злѣйшей «bise». По вечерамъ переписываютъ лекціи и читаютъ; 10 часовъ ежедневнаго труда — и бодры, звонко смѣются, не забываютъ по дорогѣ купить душистый букетикъ фіалокъ въ 20 сантимовъ и посмотрѣться въ зеркало.

Интересную картину представляетъ наша мучительная лѣстница въ 12 часовъ.

Шумной гурьбой высыпаютъ студенты изъ университета, разсыпаются въ разныя стороны, большинство сбѣгаетъ по этой лѣстницѣ. Въ каменной оградѣ, о которой выше шла рѣчь, пробита калитка и березовая аллея ведетъ къ Ecole primaire, — тутъ ребятишки съ четырехъ лѣтъ ходятъ въ школу. Въ 12 часовъ и они выбѣгаютъ съ птичьимъ гамомъ и щебетомъ на нашу лѣстницу и, торопясь, толкая другъ-друга, летятъ во всѣ свои крохотныя толстыя ножонки.

Гдѣ-то мнѣ случилось видѣть интересную гравюру, — нѣтъ, двѣ — въ pendant одна къ другой. Лѣстница (такая же живописная и старая, какъ эта), и по мей оживленной толпой, со смѣхомъ и весельемъ, бѣгутъ дѣти, юноши, дѣвушки; внизу подписано:

«Какъ быстро бѣгутъ часы радости».

Другая гравюра изображаетъ ту же лѣстницу: по ней медленно, съ поникнувшими головами, идутъ скорбныя, закутанныя въ черное фигуры похоронной процессіи, и подписано:

«Какъ медленно тянутся часы скорби»…

Въ 12 часовъ по нашей лѣстницѣ бѣгутъ часы радости.

И встрѣчаются, весело шумя, на однѣхъ и тѣхъ же ступеняхъ — беззаботное дѣтство и пылкая юность — настоящее и будущее.

II.

Цвѣты Лозанны.

Второй день въ Лозаннѣ бушуетъ буря. Дуетъ «фэнъ» и вся природа въ какомъ-то неистовствѣ. По небу быстро несутся свинцовыя тучи; ихъ странныя очертанія приводятъ на память декоративный эффектъ полета валькирій въ Ибсеновскихъ «Сѣверныхъ богатыряхъ». Темно-лиловый туманъ окутываетъ горы и старается спрятать ихъ отъ непогоды. Грозное, изъ-сѣро-зеленоватое озеро кое-гдѣ прорѣзано блестящими, какъ лезвіе холодной стали, полосами яркаго свѣта, проникающаго откуда-то изъ-за тучъ; сердитыя, бѣлыя волны бьютъ у берега.

У! Какъ завываетъ вѣтеръ въ трубѣ! То съ какимъ-то негодованіемъ шипитъ и свиститъ онъ, разъяренный, въ каждой щели; то утихаетъ и плачетъ, и жалуется; то поднимается могучей хроматической гаммой и разрастается, какъ бѣшеная страсть.

Дождь льетъ неудержимый, крупный, какъ слезы бурнаго отчаянія, и колотитъ въ стекло оконъ, словно хочетъ сдѣлать имъ больно. Ураганъ потрясаетъ домъ до основанія; слышно, какъ хлопаютъ ставни, какъ дребезжатъ оконныя стекла; иногда рѣзко стукнетъ сорвавшаяся черепица. Цѣлый хаосъ мощныхъ звуковъ — буря ждетъ своего Вагнера.

Въ такую погоду хорошо было бы сидѣть вдвоемъ съ какимъ-нибудь очень близкимъ, дорогимъ другомъ у пылающей печки, съ книгой любимаго поэта на колѣняхъ, — и время отъ времени отрываться отъ книги, всѣмъ сознаніемъ чувствуя ласковую близость милаго существа. И даже не говорить, а такъ, скорѣе мечтать о чемъ-то очень нѣжномъ, очень сладкомъ, не совсѣмъ ясномъ; мечтать — вдвоемъ объ одномъ и томъ же. Но дорогой другъ далеко!.. Швейцарскія игрушечныя печки не грѣютъ, а только насмѣхаются, — единственная книга, которую можно взять въ руки безъ потери времени, это руководство старо-французскаго языка Cledat, а кромѣ того, бьютъ часы, и надо торопиться на лекціи.

На улицахъ, несмотря на ливень, движеніе не прекращается; если бы въ Лозаннѣ не выходить во время дождя, то добрыхъ ¾ всего времени пришлось бы сидѣть дома. Зато всѣ закутаны въ непромокаемые плащи и пелерины съ капюшонами, съ трудомъ позволяющія различить мужчину отъ женщины. Дѣтишки имѣютъ совсѣмъ видъ карликовъ изъ сказокъ Гримма, въ своихъ поднятыхъ на голову остроконечныхъ колпачкахъ и круглыхъ пелеринкахъ.

«Трамваи» переполнены. По улицамъ бѣгутъ зонтики, встрѣчаются, сталкиваются, храбро спѣшатъ дальше по невообразимой грязи, сдѣлавшей бы честь какому-нибудь нашему Вышнему-Волочку. (Впрочемъ, по колѣна не утонешь, и настоящіе лозанцы ухитряются ходить безъ калошъ).

Самый жестокій кризисъ бури разражается во время лекціи. Старое зданіе университета дрожитъ и стонетъ, окна едва выдерживаютъ напоръ вѣтра; онъ проникаетъ въ щели и чуть не тушитъ мелькающій газъ въ аудиторіяхъ, и безъ того скупо-освѣщенныхъ. Вмѣстѣ съ вѣтромъ и темнотой въ окно врывается откуда-то, вѣроятно, изъ сосѣдней «Ecole normale», — хоровое церковное пѣніе, придающее совсѣмъ мрачный характеръ всей обстановкѣ. Мауеръ, читающій о Лессингѣ, заставляетъ позабыть вѣтеръ; но когда мы, по окончаніи всѣхъ лекцій, выходимъ изъ университета — вихрь продолжаетъ бушевать, задуваетъ огонь въ рѣдко разставленныхъ фонаряхъ, уноситъ зонтики, рветъ платье; несмотря на 6-й часъ дня, на улицѣ абсолютная темнота; по нашей мокрой и крутой лѣстницѣ легко сломать себѣ шею.

Въ полутьмѣ, при невѣрномъ мерцаніи фонаря, черные силуэты разбѣгающихся во всѣ стороны студентовъ, съ ихъ надвинутыми капюшонами, представляются чѣмъ-то фантастическимъ.

Все мокро, черно, пугающе-мрачно… И я съ ужасомъ думаю о завтрашнемъ утрѣ, о необходимости вставать при огнѣ и холодѣ… Но погода Лозанны капризна — старое сравненіе требуетъ сказать — какъ женщина. Хотя, по чести, я положительно не вижу, чтобы въ умѣньи капризничать мужчины уступали женщинамъ, но почтимъ традиціи. Погода Лозанны капризна, какъ женщина.

На утро вѣтеръ вымелъ всѣ тучи съ неба; дождь вымылъ его голубую эмаль; озеро успокоилось и только слегка волнуется, какъ будто вздыхая послѣ недавнихъ рыданій.

Вся Лозанна, вычистившись и повеселѣвъ, превратилась въ огромную выставку жанровыхъ картинокъ и чудесныхъ naturemortes; сегодня — jour du marché. Для художника, не ищущаго серьезнаго внутренняго содержанія въ картинѣ, а довольствующагося тѣмъ, что пріятно и безобидно ласкаетъ глазъ, здѣсь нашлось бы много матеріала.

Хозяйки Лозанны вооружились большими корзинками; многія изъ нихъ, очевидно, поклонницы системы утилитаризма, катятъ передъ собой ручныя колясочки, — «poussettes», въ которыхъ возили своихъ румяныхъ бебешекъ, пока тѣ не начали сами бѣгать въ школы. Рынокъ раскинулся почти на весь городокъ; площади St. Franèois, La Riponne, Palud и всѣ улицы между ними запружены фруктами, овощами и цвѣтами. Торговки изъ окрестныхъ деревень сидятъ на складныхъ стульчикахъ. Онѣ въ крестъ-накрестъ завязанныхъ косынкахъ и большихъ передникахъ. Изъ-подъ традиціонныхъ широкополыхъ шляпъ темной соломки выглядываетъ то совсѣмъ голова теньеровской старухи, то молодое, розовое лицо. Водуазки были бы недурны, — онѣ почти всѣ очень свѣжія, темноволосыя, съ тонкими чертами лица, довольно стройныя; но ихъ портитъ удивительно равнодушное, неосмысленное выраженіе глазъ.

Передъ ними прямо на тротуарахъ, а то и на мостовой, разложены деревянные лотки или низкія бѣлыя плетенки съ овощами. Передъ привозомъ на рынокъ ихъ чисто перемываютъ, и онѣ такъ и блестятъ; цѣлая гамма натуралистическихъ тоновъ; оранжевая морковь, темно-лиловая капуста, свѣтло-зеленый кудрявый салатъ, красные томаты, чистенькій сѣрый картофель выглядятъ искусственными — до того они опрятны.

Надъ рынкомъ стоитъ шумъ и слышится пѣвучій говоръ съ характернымъ водуазскимъ выговоромъ:

— Eh monté! Mada-ame, commaing dong! Certènemmaing!

Кухарки закупаютъ провизію, хозяйки выбираютъ фрукты для десерта, молоденькія дѣвушки — цвѣты.

Прислуга здѣсь презабавная. Кухарки очень высоко цѣнятъ свое достоинство. Хозяйки съ ними никогда не говорятъ иначе какъ на вы; ихъ называютъ madame или mademoiselle; между собой онѣ тоже всегда на вы. Онѣ ходятъ въ шляпкахъ и изящныхъ накидкахъ; тѣ, что помоложе, часто бываютъ въ театрѣ, напѣваютъ испанскіе вальсы и не прочь пофилософствовать на тему о любви, о красотѣ природы и т. д. Онѣ читаютъ фельетоны и очень любятъ «Georges Ohnet». Часы работы у нихъ строго опредѣлены: отъ 10-ти до 12-ти онѣ готовятъ обѣдъ, отъ 6-ти до 8-ми ужинъ, внѣ этого времени онѣ свободны. Не похожи онѣ на нашихъ безхитростныхъ Марьюшекъ и Дарьюшекъ, жарящихъ у плиты день-деньской; у нихъ всегда отдѣльныя комнатки, и когда у нихъ «flemme», то хозяйка не смѣетъ имъ дѣлать никакихъ замѣчаній.

Вотъ еще спеціально швейцарское словечко!

Въ Швейцаріи его слышишь всюду. Человѣку нездоровится — il à la flemme. Не въ духѣ — flemme, нервы — flemme. Просто лѣнь обуяла — ну, ужъ конечно flemme. И слово, и состояніе имѣютъ право гражданства.

Но вернемся къ рынку.

Пока мамаши закупаютъ провизію, младшіе ребятишки по дорогѣ въ школу останавливаются у шофретки съ горячими каштанами, покупаютъ на два су и набѣгу грѣютъ объ нихъ руки:

— Monsieur, 2 sous de marrons s’il vous plait!

И monsieur въ синей блузѣ отвѣшиваетъ на два су каштановъ совершенно самостоятельному господину въ колпачкѣ и съ пухлыми голыми колѣнками. Господину года 4, но онъ одинъ бѣжитъ въ школу, одинъ вернется изъ нея; рано пріучаются они къ самостоятельности. Дѣти здѣсь очень развиты; впрочемъ, чѣмъ они становятся старше, тѣмъ это сглаживается.

У цвѣтовъ барышни выбираютъ себѣ связки пунсовыхъ гладіолусовъ, вѣтви остролиста съ пурпурными ягодами, вѣтки омелы съ круглыми бѣлыми ягодками, а главное — хризантемы, всюду и вездѣ хризантемы. Онѣ или лежатъ, небрежно связанныя въ огромныя, живописныя «bottes», или цвѣтутъ въ глиняныхъ вазонахъ пышными кустами.

Хризантему вы встрѣтите вездѣ: въ любомъ присутственномъ мѣстѣ, на казенной конторкѣ, на низенькомъ столикѣ изящной гостиной, въ свѣтлой дѣвичьей комнаткѣ, на полкѣ чистой кухни: и здѣсь — своего рода равенство.

Онѣ царятъ и властвуютъ на рынкѣ, и домой всѣ возвращаются хоть съ небольшимъ букетомъ.

Всѣ сады Лозанны засажены хризантемами и никто ихъ не опустошаетъ; здѣсь вообще сильно развито уваженіе къ чужой собственности; если вы что нибудь потеряли или забыли, вы почти можете быть увѣрены, что вамъ это возвратятъ и, пожалуй, если вы предложите «un pourboire», вамъ отвѣтятъ: Je n’ai fait que mon devoir". Каждый день столбца 2 «Gazette de Lausanne» и «Feuille d’avis» заполнены объявленіями о найденныхъ вещахъ.

Здѣсь никто не растаскиваетъ деревянныхъ плетней, не ломаетъ кустовъ, не рветъ цвѣтовъ и т. д. Можетъ быть, этой честности очень способствуютъ довольно крупные штрафы за подобное нарушеніе порядка, штрафы, которые, несмотря на полное отсутствіе невидимыхъ городовыхъ, строго взыскиваются.

Поэтому сады здѣсь выглядятъ очень мило. Теперь особенно, въ началѣ декабря, когда уже время отъ времени начинаютъ летать въ воздухѣ большія бѣлыя мухи перваго снѣга, тутъ же и тающія, красиво взглянуть на живописную ограду изъ дикаго камня, въ отверстіе широкой чугунной рѣшетки воротъ, на теряющіяся въ легкой голубоватой дымкѣ тумана аллеи садовъ.

Въ просвѣтѣ аллей виденъ красный фонъ заката, подернутый блѣдно-золотыми облаками; выше тонъ неба совсѣмъ зеленоватый; на горизонтѣ синія горы словно изнутри освѣщены, рѣзкіе бѣлые штрихи снѣга на ихъ очертаніяхъ придаютъ имъ видъ колоссальной фотографіи на матовомъ стеклѣ. Посреди голубого озера — яркое пятно солнечнаго свѣта и удивительные переливы красокъ, игра свѣта и тоновъ, заставляютъ думать, что если бы художникъ перенесъ на полотно всѣ эти оттѣнки, его бы сочли сумасшедшимъ.

Деревья не всѣ обнажены: многія стоятъ совсѣмъ золотыя или темно-красныя; лавровишненыя деревья и колючій остролистъ съ красными ягодами хранятъ свою сочно-зеленую, глянцевитую листву; ихъ оттѣняетъ почти черный бархатъ сосенъ и пихтъ. Кое-гдѣитихо журчитъ фонтанъ, — и весь зимній, немного меланхолическій пейзажъ, какъ нѣжною улыбкой, оживляютъ бѣлыя, розовыя, пунцовыя звѣзды хризантемъ.

Пушистые, растрепанные помпоны изъ узкихъ, шелковыхъ лепестковъ улыбаются даже изъ подъ легкаго, шутливаго снѣга. Тутъ и лиловыя хризантемы, начиная съ розоватаго, теплаго тона китайской сирени, кончая красноватымъ chicago; бѣлые съ легкимъ румянымъ оттѣнкомъ, темно-розовые, малиновые цвѣта бѣлой соломы, золотые, наконецъ ко ричневые съ желтыми пятнами, напоминающіе крылья Венеры крапивницы — всѣхъ цвѣтовъ и оттѣнковъ. Свѣжесть декабря не мѣшаетъ имъ цвѣсти, и, можетъ быть, потому здѣсь такъ любятъ ихъ.

Отъ хризантемъ мнѣ всего легче перейти къ другимъ цвѣтамъ Лозанны — къ молодымъ дѣвушкамъ, и поговорить о ихъ воспитаніи, рѣзко отличающемся отъ воспитанія нашихъ дѣвушекъ.

Конечно, немыслимо сравнивать всю нашу огромную страну съ этимъ маленькимъ клочкомъ земли; но молодая дѣвушка — вездѣ останется молодой дѣвушкой — въ Россіи, въ Швейцаріи, въ Японіи — значитъ, ихъ сравнивать можно.

Но прежде всего нѣсколько словъ о женскомъ воспитаніи (я не говорю образованіи) въ Россіи.

Свобода — великое дѣло; но, какъ всѣ стихійныя силы, свобода — вещь опасная.

Вода въ рукахъ энергичнаго инженера будетъ приводить въ движеніе фабрики, заводы, лѣсопильни, кормить тысячи рабочихъ, способствоватьразвитію промышленности и т. д. Но та же вода, если ее предоставить самой себѣ, можетъ затопить цѣлую деревню, принести смерть, опустошеніе, отчаяніе. Безъ огня мы не могли бы существовать; но тотъ же огонь, если съ нимъ быть неосторожными, можетъ въ нѣсколько минутъ уничтожить и насъ, и наше имущество.

Такъ и свобода.

Я знаю родителей, которые стоятъ за относительную свободу ребенка; но врядъ ли они своихъ маленькихъ дѣтей согласятся оставить на цѣлый день однихъ, безъ присмотра, въ комнатѣ съ зажженымъ огнемъ; потому что ребенокъ, по теоріи вѣроятности, сначала позавтракаетъ кусочкомъ мыла и мѣдной пуговкой, потомъ, свалившись съ кресла, посадитъ себѣ шишку, и счастье, если не надѣлаетъ пожара.

Для того, чтобы нашимъ дѣвушкамъ дать полную свободу, надо сперва научить ихъ ею пользоваться.

Мнѣ вспоминаются слова Бѣлинскаго, горячо заступавшагося за забытый мірокъ за нашихъ дѣтей: «бѣда въ томъ, что у насъ есть родители, но мало отцовъ и матерей; вы скажете, какая разница между „родителями“ и „отцомъ и матерью?“ Взгляните лѣтомъ на мухъ, какая бездна родителей, но гдѣ отцы и матери?»

Онъ писалъ это болѣе полувѣка тому назадъ, но и теперь эти слова вполнѣ примѣнимы.

Какъ воспитывается большинство нашихъ дѣвушекъ, за рѣдкими исключеніями? Конечно, у нихъ есть институты, гимназіи, учительницы музыки, учителя рисованія, француженки-гувернантки; думаютъ о томъ, чтобы привить имъ приличныя манеры, развить нѣкоторыя способности къ тому или другому изящному искусству; даже гимнастика и спортъ не забыты; но обращаютъ ли вниманіе на этику ребенка? Думаютъ ли о томъ, чтобы воспитать его нравственность? Берутся-ли умѣло и осторожно вводить его въ жизнь?

Нѣтъ! По большей части ограничиваются тѣмъ, что за одно бранятъ или наказываютъ, за другое — хвалятъ и восхищаются:

— Вообразите, что моя Адочка сегодня сказала?

И если Адочка умна, то она сама подсказываетъ матери (какъ мнѣ случилось слышать).

— Мама, а ты забыла разсказать, что я сказала про церковь!

Почему то или другое дурно или хорошо, или остроумно, ребенокъ долженъ докапываться самъ, и вотъ мало-по-малу развивается взглядъ на родителей (даже при искренней любви къ нимъ), какъ не столько на друзей, сколько на нѣкую власть предержащую, отъ которой съ юныхъ лѣтъ (для того ли, чтобъ избѣжать наказанія, если родители придерживаются строгости, для того ли, чтобы получить похвалу, если они «балуютъ» дѣтей) приходится скрывать нѣкоторыя движенія души — тонкимъ чутьемъ ребенокъ всегда схватитъ какія именно — и выставлять на видъ другія.

Родителямъ по большей части прямо некогда заниматься дѣтьми. И вотъ все то, что ищетъ отклика въ дѣтскомъ сердечкѣ, находитъ его въ дружбѣ съ товарищами, подругами. У насъ больше, чѣмъ гдѣ-либо, развита экзальтированная дружба между молодежью, часто весьма эфемерная, такъ какъ она есть одинъ изъ видовъ этого жаднаго исканія авторитета и духовнаго превосходства, которое сильно развито въ молодомъ умѣ.

Въ гимназіяхъ, благодаря сильному различію классовъ, именъ, состояній (чего заѣсь, понятно, не существуетъ), сталкиваются дѣти самыхъ различныхъ круговъ. Въ силу притяженія контрастовъ, дочь важнаго бюрократа сходится съ дочерью модной актрисы; дочь бѣднаго учителя дружится съ дочерью денежнаго туза. Однѣ учатъ другихъ, раскрываютъ передъ ихъ глазами незнакомыя страницы.

И дѣвушка научается жизни по разсказамъ и теоріямъ старшей, нерѣдко испорченной подруги, по болтовнѣ пустой гувернантки, по валяющемуся въ гостиной фельэтону газеты, по книгамъ, которыхъ ей или вяло «не позволяютъ» читать, оставляя книжный шкафъ открытымъ, или, придерживаясь принципа свободы чтенія, даютъ безъ разбора.

Печально то, что у насъ, въ Россіи, большую, очень большую роль играютъ французскіе романы новѣйшихъ школъ. Считается почти шикомъ, неотъемлемымъ признакомъ элегантности, чтобы на столикѣ у порядочной женщины лежалъ послѣдній желтый томикъ Prévost, Mendès, а то и Huisman’а, тогда какъ, помню, какъ-то въ Парижѣ мнѣ случилось спросить одну молодую женщину, по простотѣ душевной, ея мнѣніе относительно одной изъ послѣднихъ книжекъ Prévost. Она взглянула на меня со слегка испуганнымъ удивленіемъ и отвѣтила:

— Oh! Estce qu’on lit èa, voyons!?

У насъ «on lit èa» — почти всѣ: и женщина бальзаковскаго возраста, и ея шестнадцатилѣтняя дочь, и пріучается смотрѣть на жизнь сквозь призму болѣзненныхъ произведеній французскихъ авторовъ, своей изысканностью формы и утонченной красотой стиля часто увлекающихъ юное воображеніе. Какъ настоящіе «Fleurs du mal», они скрываютъ губительную заразу подъ такой душистой и красивой оболочкой, что трудно повѣрить въ ихъ опасность.

Ихъ тонкій ядъ незамѣтно растлѣваетъ душу, и по большей части въ 20, 22 года у насъ дѣвушка, если фактически и не похожа на героиню новѣйшей формаціи извѣстнаго романа Прево, то и умомъ, и душою уже «blasée», уже все знаетъ, уже все ей прѣсно и она ищетъ прянаго.

Я здѣсь не говорю объ исключительныхъ и богато одаренныхъ натурахъ, въ родѣ С. Ковалевской и ей подобныхъ; тѣ такъ или иначе найдутъ свою дорогу, сами выбьются; достигнутъ ли онѣ смѣлой цѣли, погибнутъ ли въ борьбѣ, — все равно, это исключенія, и въ счетъ онѣ не идутъ.