Маленькие трагедии Пушкина (Дарский) — ДО

МАЛЕНЬКІЯ ТРАГЕДІИ ПУШКИНА.

1915.

ОГЛАВЛЕНІЕ.

Введеніе

Скупой рыцарь

Моцартъ и Сальери

Каменный гость

Пиръ во время чумы

ВВЕДЕНІЕ.

На переломѣ жизни, въ зенитѣ возмужалыхъ лѣтъ, когда затихли всѣ бурныя стремленія молодости, вступая въ ясность трудоваго полдня, Пушкинъ какъ-будто дѣлаетъ попытку, оглянувшись назадъ, дать очеркъ своего духовнаго развитія. Среди его посмертныхъ стихотвореній есть отрывокъ, всегда загадочно всѣхъ поражавшій, въ которомъ можно видѣть начало задуманнаго повѣствованья. Въ символической формѣ, у Пушкина такъ непривѣтной, онъ говоритъ объ искушеніяхъ, которыя смущали юный умъ. Въ ту пору, когда такъ новы всѣ впечатлѣнья бытія, поэтъ уводитъ насъ въ какую-то невѣдомую школу, гдѣ вырастаетъ рѣзвая семья дѣтей. Наставницей, надзоръ хранившей строго, была смиренная, одѣтая убого, по видомъ величавая жена. Пріятными", сладкимъ голосомъ бесѣдуетъ она съ безпечными дѣтьми. Ея чело покрыто строгимъ покрываломъ и очи у нея свѣтлыя, какъ небеса, но дитя-поэтъ, уже познавшій иныя смутныя влеченія, вникалъ въ ея бесѣды мало.

«Меня смущала строгая краса

Ея чела, спокойныхъ устъ и взоровъ

И полныя святыни словеса.

Дичась ея совѣтовъ и укоровъ,

Я про себя превратно толковалъ

Понятный смыслъ правдивыхъ разговоровъ.

И часто я украдкой убѣгалъ

Въ великолѣпный мракъ чужого сада.

Подъ сводъ искусственный порфирныхъ скалъ.

Тамъ нѣжила меня деревъ прохлада;

Я предавалъ мечтамъ свой слабый умъ,

И праздномыслить было мнѣ отрада».

Въ таинственномъ сумракѣ рощъ непослушному ребенку являются мраморныя видѣнья языческихъ божествъ, изваянные бѣлые кумиры.

«Все наводило сладкій нѣкій страхъ

Мнѣ на сердце; и слезы вдохновенья

При видѣ ихъ рождались на глазахъ».

Но болѣе другихъ къ себѣ влекли волшебною красою два творенья:

«То были двухъ бѣсовъ изображенья.

Одинъ (Дельфійскій идолъ) ликъ младой —

Былъ гнѣвенъ, полонъ гордости ужасной,

И весь дышалъ онъ силой неземной.

Другой — женообразный, сладострастный,

Сомнительный и лживый идеалъ,

Волшебный демонъ — лживый, но прекрасный».

Едва начавъ соблазнительную повѣсть, Пушкинъ тотчасъ умолкаетъ, и намъ остается неизвѣстной исторія его нравственныхъ блужданій и борьбы.

Позднѣе его «задумчивую младость» посѣтитъ какой-то новый демонъ, чтобы на многіе годы стать его «страннымъ спутникомъ».

«Печальны были наши встрѣчи:

Его улыбка, чудный взглядъ.

Его язвительныя рѣчи

Вливали въ душу хладный ядъ.

Неистощимой клеветой

Онъ Провидѣнье искушалъ:

Онъ звалъ прекрасное мечтою,

Онъ вдохновенье презиралъ:

Не вѣрилъ онъ любви, свободѣ.

На жизнь насмѣшливо глядѣлъ —

И ничего во всей природѣ

Благословить онъ не хотѣлъ…»

Въ черновыхъ наброскахъ сохранилось нѣсколько выразительныхъ стиховъ, которые были отброшены при окончательной отдѣлкѣ. Въ нихъ Пушкинъ объясняетъ то неизъяснимое очарованье, какимъ его околдовала" «злобный геній». Передъ поэтомъ стояла еще не разъясненной волнующая загадка: огромный и чарующій міра… Подобно Ленскому (другая половина души Пушкина) надъ ней она" голову ломала, и чудеса подозрѣвала". И вотъ рѣзкій, охлажденный умъ лукаваго ее брался разъяснить.

«Онъ обѣщалъ…

Истолковать мнѣ все творенье

И разгадать добро и зло».

Рѣчи искусителя нашли потаенный доступъ къ еще неомраченной душѣ поэта. Жизнелюбивый и наивный Пушкинъ, какъ завороженный, внимаетъ язвительному спору, постигая тайную прелесть въ самомъ развѣнчаніи всѣхъ прелестей.

«Непостижимое волненье

Меня къ лукавому влекло…

Я неописанную сладость

Въ его бесѣдахъ находилъ»…

Незримыя посѣщенія все болѣе пріобрѣтали власть надъ неустановившейся душою Пушкина.

«Я сталъ взирать его глазами.

Мнѣ жизни дался бѣдный кладъ;

Съ его неясными словами

Моя душа звучала въ ладъ».

Наконецъ, умный духъ восторжествовалъ.

«Мнѣ было грустно, тяжко, больно…

Но одолѣвъ меня въ борьбѣ,

Онъ сочеталъ меня невольно

Своей таинственной судьбѣ».

Впослѣдствіи Пушкинъ самъ разъяснилъ, что надо понимать въ его «Демонѣ». Онъ — олицетворенное сомнѣніе.

«Въ лучшее время жизни — сердце, не охлажденное опытомъ, доступно для прекраснаго. Оно легковѣрно и нѣжно. Мало-помалу вѣчныя противорѣчія существенности рождаютъ въ немъ сомнѣніе: чувство мучительное, по непродолжительное… Оно исчезаетъ, уничтоживъ паши лучшіе и поэтическіе предразсудки души… Недаромъ великій Гете называетъ вѣчнаго врага человѣчества духомъ отрицающимъ»…

Отрывки изъ писемъ показываютъ, насколько глубоко впиталось навѣянное отрицанье. Такъ въ одномъ изъ нихъ Пушкинъ сообщаетъ, что онъ беретъ «уроки чистаго аѳеизма»: «система не столь утѣшительная, какъ обыкновенно думаютъ, но, къ несчастью, болѣе всего правдоподобная».

Въ гораздо болѣе страшномъ образѣ высказываетъ Пушкинъ свое міросозерцаніе въ другомъ письмѣ къ князю Вяземскому по поводу смерти его трехлѣтняго сына.

«Судьба не перестаетъ съ тобой проказить. Не сердись на нее, не вѣдаетъ бо, что творитъ. Представь себѣ ее огромной обезьяной, которой дана полная воля. Кто посадитъ ее на цѣпь? не ты, не я, никто».

Міродержавная сила въ обликѣ сорвавшейся съ цѣпи обезьяны — можетъ ли пойти дальніе система аѳеизма?

Главнѣйшимъ слѣдствіемъ разочарованія было охлажденье сердца къ забавамъ свѣта, тягостная лѣнь, преждевременная старость души, та скука жизни, о которой Пушкинъ самъ писалъ, что «скука есть одна изъ принадлежностей мыслящаго существа». Подъ вліяніемъ одолѣвающаго чувства онъ создастъ «Сцену изъ Фауста», въ которой скука изъ временнаго состоянья возводится въ міровую сущность.

«Мнѣ скучно, бѣсъ.

Что дѣлать, Фаустъ!

Таковъ вамъ положенъ предѣлъ,

Его жъ никто не преступаетъ.

Вся тварь разумная скучаетъ:

Иной отъ лѣни, тотъ отъ дѣлъ;

Кто вѣритъ, кто утратилъ вѣру;

Тотъ насладиться не успѣлъ,

Тотъ насладился черезъ мѣру,

И всякъ зѣваетъ да живетъ.

И всѣхъ васъ гробъ, зѣвая, ждетъ».

Нетрудно догадаться, кто былъ второй — женообразный, сладострастный демонъ. Это, напротивъ, всѣ хмельныя желанья минутной младости, которыя внушали такую легкокрылую философію. Игры Вакха и Киприды, сладкое бездѣлье, розы наслажденья, прелестницы, утомленье пылкой страстью и отдыхъ за чашею — вотъ та рѣзвая мудрость, которая прельстила юнаго эпикурейца. Презрѣвъ Платоновы химеры, скучая нравоученьями угрюмыхъ мудрецовъ, апостолъ Анакреона проповѣдуетъ иную святость. Какъ привидѣнье скоротечный вѣкъ человѣка, — такъ будь послушенъ мгновенью, питомецъ лѣни, лови разсѣянное счастье, въ нѣгѣ и винѣ топи вѣтреную младость; а тамъ, когда приблизится блѣдная смерть, спокойно усни на груди смѣющейся любовницы.

Съ теченіемъ лѣтъ этотъ бѣдовый искуситель, не демонъ, а бѣсенокъ, уступилъ свое господство могущественнѣйшему властителю думъ. То былъ Дельфійскій идолъ — идеалъ мощи, власти и человѣческой гордыни. Героизмъ, какъ его понимаетъ западный міръ, какъ апоѳеозъ одинокой, самовластной личности, повелителя презрѣнной толпы и мятежника противъ Промысла царитъ надъ сердцемъ. Личныя преслѣдованія и невзгоды, которымъ подвергся въ ту пору Пушкинъ, поддерживали въ немъ протестующее, самолюбивое настроенье. Два великихъ современника влекутъ его къ себѣ «разочарованной красой». Одинъ — Великій Кумиръ, властитель осужденный, изгнанникъ вселенной — Наполеонъ. Жаднымъ взоромъ созерцаетъ поэтъ надменнаго героя. Кто онъ, этотъ мужъ земныхъ судебъ, который плѣнился самовластьемъ, презрѣлъ человѣчество и до упоенья утолилъ среди рабовъ жажду власти? Въ твердыхъ и торжественныхъ стихахъ изображаетъ Пушкинъ видѣнье западнаго властелина. Владыка Сѣвера безмолвно бодрствуетъ одинъ въ своемъ чертогѣ. Возвеличенный побѣдой, онъ самъ дивится совершенному дѣлу и произносить рѣчь, въ которой прославляетъ поправшее свободу самодержавье.

«Онъ рекъ — и нѣкій духъ повѣялъ невидимо,

Повѣялъ, и затихъ, и вновь повѣялъ мимо.

Владыку Сѣвера мгновенный хладъ объялъ;

На царственный порогъ вперилъ, смутясь, онъ очи…

Раздался бой полночи —

И се внезапный гость въ чертогъ царя предсталъ.

То былъ сей чудный мужъ, посланникъ Провидѣнья.

Свершитель роковой безвѣстнаго велѣнья.

Сей всадникъ, передъ кѣмъ склонялися цари,

Мятежной вольницы наслѣдникъ и убійца,

Сей хладный кровопійца,

Сей царь, исчезнувшій какъ сонъ, какъ тѣнь зари.

Ни тучной праздности лѣнивыя морщины,

Ни поступь тяжкая, ни раннія сѣдины.

Ни пламень гаснущій нахмуренныхъ очей

Не обличали въ немъ изгнаннаго героя,

Мученіемъ покоя

Въ моряхъ казненнаго по манію царей.

Нѣтъ! Чудный взоръ его, живой, неуловимый.

То вдаль затерянный, то вдругъ неотразимый,

Какъ боевой перунъ, какъ молнія сверкалъ:

Во цвѣтѣ здравія, и мужества, и мощи,

Владыкѣ Полунощи

Владыка Запада грозящій предстоялъ».

Однако, несмотря на видимое поклоненіе, неразрѣшимое раздумье не покидаетъ поэта. Какъ понять героя? Кто онъ: чудный мужъ или хладный кровопійца, другъ ли небу или только тиранъ?

«Зачѣмъ ты посланъ былъ, и кто тебя послалъ?

Чего — добра иль зла — ты чудный былъ свершитель.

Земли чудесный посѣтитель?»

Тревожное сомнѣнье, которому пока нѣтъ отвѣта. Въ дальнѣйшемъ оно изъ частнаго вопроса превратится въ центральную проблему многихъ лѣтъ. Въ чемъ признаки великаго человѣка? Какъ отличить достовѣрнаго героя отъ самозванца? Какъ изобличить обманщика? Сущность вопроса не въ отвлеченномъ интересѣ, но въ неотложной нравственной нуждѣ. При первомъ приступѣ Пушкинъ шатается умомъ, не можетъ установиться, переходя отъ восхищенья къ отрицанью самаго существованья великаго человѣка.

«Его теперешній конекъ — вѣчный миръ аббата Сенъ-Пьера — пишетъ брату Е. П. Орлова. — Онъ убѣжденъ, что правительства, совершенствуясь, постепенно водворятъ вѣчный и всеобщій миръ, и что тогда не будетъ проливаться иной крови, какъ только кровь людей съ сильнымъ характеромъ и страстями, съ предпріимчивымъ духомъ, которыхъ мы теперь называемъ великими людьми, а тогда будутъ считать лишь нарушителями общественнаго спокойствія».

Но къ этому времени другой «пламенный Демонъ» его мучительно чаруетъ, какъ море могучій, глубокій и мрачный, какъ море, ничѣмъ неукротимый. Это поэтъ гордости — Капронъ. Но собственному признанію, Пушкинъ отъ него съ ума сходилъ. Онъ весь быль подъ обаяніемъ поэзіи мрачной, богатырской, сильной, и самъ пробуетъ дать отраженье излюбленнаго образа. Возникаетъ рядъ байроническихъ характеровъ — смѣшенье гордости и отрицанья. «Отступникъ свѣта» — Кавказскій плѣнникъ, «грозный ханъ», «повелитель горделивый» Бахчисарайскаго фонтана, «гордый человѣкъ» — Алеко. Но вмѣстѣ съ тѣмъ увлеченье слабѣетъ, Пушкинъ независимѣе смотритъ на своего героя, наступаетъ время внутренняго освобожденья.

«Байронъ бросилъ односторонній взглядъ на міръ и природу человѣческую, потомъ, отвратился отъ нихъ и погрузился въ описаніе самого себя, въ коемъ поэтически онъ описалъ и создалъ единый характеръ (именно свой); все… отнесъ онъ къ сему мрачному, могущественному лицу, столь таинственно плѣнительному».

Эта замѣтка написана нѣсколькими годами позже, ко недовѣріе къ байроническому лицу зарождается почти одно временно съ увлеченіемъ. Тогда же Пушкинъ" опредѣляетъ новую задачу: разсѣять чары, совлечь плѣнительность, взглянуть самостоятельно и ясно.

«Разоблачивъ плѣнительный кумиръ

Я вижу призракъ безобразный»…

вотъ затерянные въ черновикахъ стихи, которые вскрываютъ тайну новаго отношенья къ очаровавшему герою. Блуждавшій умъ выходитъ на прямую дорогу.

«Кавказскій плѣнникъ — первый неудачный опытъ характера, съ которымъ я насилу сладилъ».

Въ какомъ смыслѣ сладилъ? Не только въ смыслѣ художественнаго воплощенія, но и нравственнаго преодолѣнья. Титаническій идеалъ оказывается превзойденнымъ. Иные духовные просвѣты открываются поэту. Исконная природа, свѣтлая и всеобъемлющая, стремится возобладать. Съ прояснѣвшею душою Пушкинъ творитъ судъ" надъ своимъ кумиромъ.

«Отеческая нѣжность не ослѣпляетъ меня насчетъ» Кавказскаго плѣнника. Но признаюсь, люблю его, самъ не зная за что: въ немъ есть стихи моего сердца". Такъ отзывается Пушкинъ о своемъ героѣ. Но несмотря на сердечную близость къ нему поэта, его характеръ далекъ отъ идеализаціи. Напротивъ, сумрачному, съ омертвѣлою и себялюбивою душою плѣннику Пушкинъ противоставилъ самоотверженную любовь черкешенки.

Въ «Бахчисарайскомъ фонтанѣ» точно такъ же грозный и дикій деспотъ смиряется предъ христіанскимъ идеаломъ чистоты и вѣры.

«И между тѣмъ, какъ все вокругъ

Въ безумной нѣгѣ утопаетъ.

Святыню скромную скрываетъ

Спасенный чудомъ уголокъ.

Такъ сердце, жертва заблужденій,

Среди порочныхъ упоеній

Храпитъ одинъ святой залогъ,

Одно божественное чувство».

Однако въ обѣихъ поэмахъ блѣдные намеки на то, что съ полной ясностью высказывается въ «Цыганахъ».

«Цыганы» вполнѣ зрѣлое произведеніе, въ которомъ впервые развѣнчивается прежній идолъ. Противополагается все тотъ же гордецъ, своевольный отщепенецъ общества и вольнолюбивая семья дикарей, святая своимъ естественнымъ, начертаннымъ въ сердцахъ закономъ. Алеко — одинъ изъ племени самовластныхъ индивидуалистовъ. Возненавидѣвъ неволю цивилизаціи съ ея господствомъ предразсудковъ, съ цѣпями рабства, какія общество накладываетъ на мысль и чувство человѣка, онъ возсталъ противъ всего, что казалось ему стѣснительнымъ. Въ Алеко есть жажда безбрежной, ничему неподвластной свободы. Среди людей онъ испыталъ толпы гоненье, его преслѣдуетъ законъ. Непокорный и отверженный, онъ бросился въ добровольное изгнанье, прочь отъ людей, въ природу. въ просторѣ степи она" присталъ къ бродячей стаѣ кочевниковъ.

«Презрѣвъ оковы просвѣщенья,

Алеко воленъ, какъ они;

Онъ безъ заботъ и сожалѣнья

Ведетъ кочующіе дни».

Цыганы Пушкина вовсе не тотъ дѣйствительный народъ, живущій въ привольѣ Бессарабіи. Гораздо болѣе, они — романтическая греза о золотомъ" вѣкѣ человѣчества, мечта Руссо о первобытной невинности, — пластическое воплощенье дикой воли.

«Лохмотьевъ яркихъ пестрота.

Дѣтей и старцевъ нагота.

Собакъ и лай и завыванье.

Волынки говоръ, скрипъ, телѣгъ.

Все скудно, дико, нее нестройно.

Не все такъ живо, непокойно.

Такъ чуждо мертвыхъ нашихъ нѣгъ.

Такъ чуждо этой жизни праздной.

Какъ пѣснь рабовъ однообразной».

Передъ нами не обыкновенный нищій таборъ, а идеальная, религіозно-анархическая община. При всей внѣшней нестройности она подчинена устойчивому внутреннему строю, при всей видимой беззаконности въ ней есть единый незыблемый законъ. Однако тотъ законъ не есть какое-либо человѣческое измышленіе. Въ прелестной дѣтской пѣсенкѣ — наивный пересказъ, галилейской мудрости — Пушкинъ, даетъ невысказанный идеалъ беззаботной вольницы. Эта безпечность и радостность Богомъ хранимой и Богу послушной птички. Подобно Божьей птичкѣ эти бездомные бродяги безсловесно и безумно, но всецѣло, до послѣдняго вздоха чувствуютъ себя въ рукѣ Своего Отца. Они не нуждаются ни въ какомъ внѣшнемъ, всегда насильственномъ порядкѣ, потому что въ себѣ и въ каждомъ безсознательно они чтутъ Всепроникающую Волю. Въ нихъ нѣтъ сознанія себя, какъ личности самочинной и противостоящей Богу. Они не вѣрятъ, чтобы отъ человѣка могло исходить что-то самовольное, по предустановленное свыше. Каждымъ дыханіемъ, каждымъ движеніемъ сердца они только исполняютъ волю Пославшаго ихъ. Они живутъ какъ птицы, какъ полевыя лиліи, повинуясь послѣдовательности роста и цвѣтенія, инстинкту перелета, невольнымъ перемѣнамъ сердца. Отсюда въ нихъ глубочайшее довѣріе къ своей природѣ, къ ея естественнымъ побужденіямъ, ко всему внезапному и безпрекословному, что бы изъ нея ни вырвалось. Въ ихъ страстныхъ порывахъ есть вся невинность младенческаго народа, еще не вышедшаго изъ первоначальной гармоніи. Въ ихъ скудной и нестройной вольности есть послѣдняя свобода безотвѣтственнаго духа, предавшагося не своей, но Отчей Волѣ. Въ такой податливости предъ высшимъ руководствомъ есть нѣчто женственное, поэтому зыбкую цыганскую сущность Пушкинъ воплотилъ главнымъ образомъ въ женскихъ типахъ. Маріула, Земфира даже до смерти вѣрны единственной заповѣди любить. Въ ихъ любви есть роковая непреложность законовъ природы и все непостоянство вѣчно волнующихся стихій. Передъ наитіемъ женскихъ влеченій человѣческая воля безсильна.

«Взгляни: подъ отдаленнымъ сводомъ

Гуляетъ вольная луна;

На всю природу мимоходомъ

Равно сіянье льетъ она.

Заглянетъ въ облако любое,

Его такъ пышно озаритъ.

И вотъ ужъ перешла въ другое

И то недолго посѣтитъ.

Кто мѣсто въ небѣ ей укажетъ,

Примолвя: тамъ остановись!

Кто сердцу юной дѣвы скажетъ:

Люби одно, не измѣнись?»

Такъ говоритъ старый цыганъ, которому поэтъ предоставилъ быть выразителемъ сверхличной правды своего народа и который самъ былъ страдальцемъ мгновенной прихоти милой Маріулы. И еще разъ онъ подтвердитъ нравственное оправданіе безгрѣшной страсти:

«Вольнѣе птицы младость.

Кто въ силахъ удержать любовь?

Чредою всѣмъ дастся радость;

Что было, то не будетъ вновь».

Вотъ къ этой общинѣ божьихъ дѣтей напрасно силится примкнуть Алеко. Онъ не таковъ. Бѣжавъ отъ рабства городовъ, онъ однако занесъ въ нетронутую среду неистребимый грѣхъ культурнаго человѣка: индивидуалистическій принципъ. Въ противоположность родовымъ инстинктамъ бѣдныхъ сыновъ природы Алеко силенъ горделивымъ сознаніемъ своихъ правъ. Его попытка пріобщиться къ смиренной вольности степныхъ скитальцевъ кончилась злодѣйствомъ, потому что онъ не выполнилъ въ себѣ необходимаго къ тому условія религіознаго перерожденія. Соборной сплоченности и единомыслію Алеко противоставилъ свое уединенное самоутвержденіе. Проклявъ невольничество культуры, онъ самъ однако въ таборѣ цыганъ явился рабовладѣльцемъ-деспотомъ. Въ любви онъ заявляетъ себя собственникомъ и себялюбивымъ ревнивцемъ. Вдохновенье дикой страсти онъ хочетъ замѣнить законностью и обязательствомъ. Онъ не мирится съ непроизвольною случайностью въ любви, но стихію пытается закрѣпить человѣчески установленнымъ единобрачіемъ. Въ еще неясныхъ очертаніяхъ впервые выступаетъ образъ непокорца, не Божьей птички, но супостата. Для робкихъ беззащитныхъ цыганъ онъ золъ и страшенъ.

Однако только ли чистымъ поборникомъ правъ является Алеко? нѣтъ ли въ немъ другихъ импульсовъ, подпольныхъ, несознательныхъ? Завоеватель воли для себя, Алеко остается внутреннимъ рабомъ". Не признавая надъ собою невѣдомаго управленія, онъ подчиненъ ночному духу злыхъ страстей.

«Но, Боже, какъ играли страсти

Его послушною душой!

Съ какимъ волненіемъ кипѣли

Въ его измученной груди!

Давно ль, надолго ль усмирѣли?

Они проснутся: погоди».

Въ сценѣ сна Алеко съ великолѣпной изобрѣтательностью Пушкинъ обнажаетъ темную глубину его души. Алеко спитъ, но сонъ его мучителенъ и ужасенъ. Какой-то духъ тѣснитъ ему дыханье и сквозь сонную хмару прорывается и хриплый стонъ и скрежетъ ярый.

Порабощенность страстямъ въ противоположность божески просвѣтленнымъ простецамъ — причина нравственнаго пораженія Алеко. Но въ заключительныхъ стихахъ Пушкинъ расширяетъ тему указаніемъ на всеобщую трагическую вину.

«И всюду страсти роковыя,

И отъ судебъ защиты нѣтъ».

Предводитель общины, старый цыганъ произнесъ надъ Алеко свой обвинительный и всепрощающій приговоръ. Но въ эпизодѣ съ Овидіемъ выплываетъ туманный силуэтъ истиннаго властителя, которому принадлежитъ поклоненіе цыганъ. Это святой старецъ, вѣнчанный благодатью поэтъ.

«Онъ былъ уже лѣтами старъ.

Но младъ и живъ душой незлобной:

Имѣлъ онъ пѣсенъ дивный даръ

И голосъ, шуму водъ подобный».

Не гордый, злой и смѣлый человѣкъ владѣетъ сердцами кроткихъ бѣдняковъ, но такой же, какъ они, робкій и Богомъ осѣненный избранникъ. И есть истинное, въ культурномъ обществѣ неосуществимое поклоненіе герою въ той милосердной заботливости, съ какою эти непросвѣщенные дикари покоили безпомощнаго страдальца.

«Не разумѣлъ онъ ничего,

И слабъ и робокъ былъ, какъ дѣти;

Чужіе люди за него

Звѣрей и рыбъ ловили въ сѣти;

Какъ мерзла быстрая рѣка

И зимны вихри бушевали.

Пушистой кожей покрывали

Они святого старика»,

Почти одновременно съ окончаніемъ «Цыганъ» Пушкинъ работаетъ надъ созданіемъ «Бориса Годунова». Къ этому времени его душа, по его собственному признанію, «совсѣмъ развернулась», вполнѣ сложилось и окрѣпло и его міросозерцаніе. Онъ пишетъ свою трагедію «въ строгомъ уединеніи, вдали охлаждающаго свѣта». Но тихая обитель была не только его жизненнымъ пристанищемъ, — духъ сердечной мирности и богомольной отрѣшенности, водворился въ самой душѣ поэта. Нѣкоторымъ автобіографическимъ признаніемъ, иночески-величавымъ, звучатъ его слова, оставленныя въ черновикахъ пьесы. «Приближаюсь къ тому времени, когда перестало земное быть для меня занимательнымъ». Въ образовавшемся умонастроеніи душѣ поэта особенно близко не высокоумное порожденіе языческой гордыни, но смиренномудрая христіанская праведность. Такъ возникаетъ образъ Пимена.

«Характеръ Пимена не есть мое изобрѣтеніе, — писалъ самъ Пушкинъ. — Въ немъ собралъ я черты, плѣнившія меня въ нашихъ старыхъ лѣтописяхъ; умилительная кротость, младенческое и вмѣстѣ съ тѣмъ мудрое простодушіе, набожное усердіе къ власти царя, данной Богомъ, совершенное отсутствіе суетности дышать въ сихъ драгоцѣнныхъ памятникахъ временъ давно минувшихъ».

Съ высоты созданія взираетъ поэтъ на волнуемое подъ нимъ житейское море-окіянъ. Оно все то же. Все тѣ же страсти вздымаютъ бурную поверхность. Царскій престолъ — вотъ та вершина, куда стремятся дохлестнуть кипучія волны. Годуновъ и его сынъ, Лжедимитрій и Марина, а дальше Шуйскій, Воротынскій, а тамъ Басмановъ и всѣ другіе безыменные бояре и поляки — цѣлая стихія властолюбія, въ которой каждый спѣшитъ и силится стать первымъ, выше остальныхъ, господствовать и повелѣвать.

«Мы всѣ глядимъ въ Наполеоны,

Двуногихъ тварей милліоны

Для насъ орудіе одно».

Даже Пименъ… До самой старости, если онъ не сотворитъ молитвы къ ночи, то сонъ его не тихъ и не безгрѣшенъ. Все чудится ему:

…«то шумные пиры.

То ратный станъ, то схватки боевыя.

Безумныя потѣхи юныхъ лѣтъ".

Съ проникновенной зоркостью разрабатываетъ Пушкинъ проблему самозванства. Кто эти всѣ незваные честолюбцы и недоноски исторіи, похитители престола и цареубійцы какъ ни притворщики и призраки, лживыя личины законнаго, отмѣченнаго высшимъ знакомъ и власть имѣющаго царя? Они не призванные и занимаютъ не имъ принадлежащее мѣсто — въ этомъ вся ихъ казнь. Здѣсь все будущія темы Достоевскаго, его великія догадки и прорицанья. Хотя бы взять къ примѣру сонъ Григорія.

«Ты все писалъ и сномъ не позабылся,

А мой покой бѣсовское мечтанье

Тревожило, и врагъ меня мутилъ.

Мнѣ снилося, что лѣстница крутая

Меня вела на башню; съ высоты

Мнѣ видѣлась Москва, что муравейникъ;

Внизу народъ на площади кипѣлъ

М на меня указывалъ со смѣхомъ;

И стыдно мнѣ и страшно становилось —

И, падая стремглавъ, я пробуждался…

И три раза мнѣ снился тотъ же сонъ.

Не чудно ли?»

Но вѣдь здѣсь поразительное конгеніальное прозрѣніе въ сумеречныя глуби самозванческой совѣсти. Эти сонныя обличенія грядущаго покушенья, какъ похожи они на кошмарныя пытки другого претендента на тропъ героя.

Раскольниковъ снова въ квартирѣ старушонки. Онъ вошелъ въ переднюю, дальше, въ гостиную. Въ углу за висящимъ салопомъ онъ замѣтилъ, что кто-то прячется. Онъ отвелъ рукою салопъ и увидѣлъ, на стулѣ вся скрючившись сидитъ старушонка. Тихонько высвободилъ онъ топоръ и ударилъ старуху по темени, разъ и другой. Но странно: она даже и не шевельнулась отъ ударовъ, точно деревянная. Онъ испугался, нагнулся и заглянулъ ей снизу въ лицо, заглянулъ и помертвѣлъ: «старушонка сидѣла и смѣялась, — такъ и заливалась тихимъ, неслышнымъ смѣхомъ, изъ всѣхъ силъ крѣпясь, чтобы онъ ея не услышалъ. Вдругъ ему показалось, что дверь изъ спальни чуть-чуть пріотворилась, и что тамъ тоже какъ будто засмѣялись и шепчутся. Бѣшенство одолѣло его: изо всей силы началъ онъ бить старуху по головѣ, но съ каждымъ ударомъ топора смѣхъ и шопотъ изъ спальни раздавались все сильнѣе и слышнѣе, а старушонка такъ вся и колыхалась отъ хохота. Онъ бросился бѣжать, но вся прихожая уже полна людей, двери на лѣстницѣ отворены настежъ, и на площадкѣ на лѣстницѣ и туда внизъ — все люди, голова съ головой, всѣ смотрятъ, — но всѣ притаились и ждутъ, молчатъ!»…

Стыдъ, самый безумный изъ всѣхъ мыслимыхъ на землѣ, стыдъ неудачнаго посягательства, стыдъ смѣхотворнаго самовозвеличенья, стыдъ сорванной маски и оголенья подъ взорами всѣхъ, подъ хохотъ презираемаго человѣчества — вотъ общій сюжетъ обоихъ прозорливцевъ.

А дальніе Пушкинъ создаетъ «Полтаву», по его собственнымъ словамъ, самое зрѣлое изъ всѣхъ стихотворныхъ повѣстей, въ которомъ все почти оригинально, — и снова передъ нами все то же мрачное, ненавистное, мучительное лицо. По краски сгущены до крайности, и прежній обаятельный образъ пріобрѣтаете" черты чернаго злодѣя.

«Какой отвратительный предметъ! Ни одного добраго, благосклоннаго чувства! Ни одной утѣшительной черты! Соблазнъ, вражда, измѣна, лукавство, малодушіе, свирѣпость… Сильные характеры и глубокая трагическая тѣнь, набросанная на всѣ эти ужасы, — вотъ что увлекло меня. Полтаву написалъ я въ нѣсколько дней, долѣе не могъ бы ею заниматься и бросилъ бы все».

Таковъ Мазепа для исторіи, какъ голый фактъ прошедшаго, такимъ видитъ теперь прозрѣвшій поэтъ своего давнишняго обольстителя, но не надменнаго старика и не злодѣя, но свою иллюзію, полюбила въ немъ Марія. Бѣсовскій оборотень, Мазепа околдовалъ Марію обманнымъ подобіемъ героя.

«Своими чудными очами

Тебя старикъ заворожилъ,

Своими тихими рѣчами

Въ тебѣ онъ совѣсть усыпилъ;

Ты на него съ благоговѣніемъ

Возводишь ослѣпленный взоръ…»

Для ослѣпленной дѣвы Мазена пѣвецъ и воинъ, даже выше — природный царь, который по праву высшей одаренности воздвигнетъ тронъ. «Ты носишь власти знакъ», «ты такъ могущъ», «твоимъ сѣдинамъ какъ пристанетъ корона царская» — вотъ радужный миражъ, застлавшій правду для Маріи, и, какъ Татьяна, она вѣритъ сердцемъ. что ея властитель посланъ Богомъ. Какое ужасное пробужденіе настанетъ для несчастной! Мазепа тоже самозванецъ, не мужъ судьбы, а интриганъ, измѣнникъ, злопамятный мститель — и только. Не великій замыселъ, не вѣра въ свое посланничество, но условность дворянской чести, но память о нанесенной обидѣ руководитъ его поступками. Въ этой чертѣ весь его характеръ скрытый, жестокій, постоянный. Для утоленья злобы онъ умерщвляетъ отца обольщенной дочери, коварный искуситель, онъ даже не задумался самое дочь поставить предъ выборомъ между супругомъ и отцемъ и, не воздвигши трона, построилъ эшафотъ.

Сквозь легкій сонъ Марія слышитъ, что кто-то къ ней вошелъ, съ улыбкой руки протянула и съ пѣгой томною шепнула: «Мазепа, ты?» Но передъ ней прокравшаяся мать.

«Отецъ… Мазепа… казнь — съ мольбою

Здѣсь, въ этомъ замкѣ мать моя —

Нѣтъ, иль ума лишалась я,

Иль это грезы».

Утлый мозгъ не выдержалъ противорѣчія мечты и знанія. Но въ столкновеніи низкой истины и возвышающаго обмана безумная осталась вѣрной грезѣ. Онъ есть, онъ живъ ея герой и повелитель, ясный соколъ, сказочный Иванъ-Царевичъ, но только онъ скрывается гдѣ-то за морями, а здѣсь обманщикъ, дьявольское наважденіе, старикъ-убійца!

«Ахъ, вижу, голова моя

Полна волненія пустого:

Я принимала за другого

Тебя, старикъ. Оставь меня.

Твой взоръ насмѣшливъ и ужасенъ.

Ты безобразенъ. Онъ прекрасенъ:

Въ его глазахъ блеститъ любовь,

Въ его рѣчахъ такая нѣга!

Его усы бѣлѣе снѣга,

А на твоихъ засохла кровь.

И съ дикимъ смѣхомъ завизжала,

И легче серны молодой

Она вспрыгнула, побѣжала

И скрылась въ темнотѣ ночной».

Вѣщій бредъ ясновидящей, который насъ снова возвращаетъ къ Достоевскому. Ставрогинъ приходитъ ночью для важныхъ переговоровъ къ своей негласной женѣ, слабоумной хромоножкѣ. Онъ уже замыслилъ втайнѣ ея убійство, а незадолго передъ тѣмъ онъ солгалъ мелко, ничтожно, отрекшись передъ матерью, передъ барышнями отъ брака съ нею. Этого противорѣчія собственнаго восторга передъ своимъ княземъ и его лжи не въ силахъ совмѣстить слабый умъ полубезумной. Теперь, когда онъ къ ней вошелъ, ее охватилъ настоящій ужасъ: но лицу побѣжали судороги, она подняла, сотрясая ихъ, руки и вдругъ заплакала точь въ точь какъ испугавшійся ребенокъ; еще мгновеніе и она бы закричала. Но она пересилила себя, оправилась и рѣшилась говорить твердо и сознательно. Про себя она уже разрѣшила загадку: передъ нею по ея богъ, которому она поклонялась. Вотъ конецъ ихъ разговора. Ставрогинъ предлагаетъ ей жить съ нимъ въ Швейцаріи, въ горахъ, по та отказывается. «Даже и со мной?» — переспрашиваетъ Ставрогинъ.

«А вы что такое, чтобы я съ вами ѣхала? Сорокъ лѣтъ сряду съ нимъ на горѣ сиди — ишь подъѣхалъ. Нѣтъ, не можетъ того быть, чтобы соколъ филиномъ сталъ. Не таковъ мой князь!» — гордо и торжественно подняла она голову.

Его будто осѣнило:

— Съ чего вы меня княземъ зовете и… за кого принимаете? — быстро спросилъ онъ.

— Какъ? Развѣ вы не князь?

— Никогда имъ и не былъ.

— Такъ вы сами, сами, такъ-таки прямо въ лицо признаетесь, что вы по князь!

— Говорю, никогда не былъ.

— Господи! всплеснула она руками, — всего отъ враговъ его ожидала, но такой дерзости — никогда! Живъ ли онъ? вскричала она въ изступленіи, надвигаясь на Николая Всеволодовича, — убилъ ты его или пѣтъ. признавайся!

— За кого ты меня принимаешь? вскочилъ онъ съ мѣста съ исказившимся лицомъ; по се уже было трудно испугать, она торжествовала:

— А кто тебя знаетъ, кто ты таковъ и откуда ты выскочила"! Только сердце мое, сердце чуяло всѣ пять лѣтъ всю интригу! А я-то сижу, дивлюсь: что за сова слѣпая подъѣхала?

Она хохотала ему въ лицо.

— Похожъ-то ты очень похожъ, можетъ и родственникъ ему будешь. Только мой — ясный соколъ и князь, а ты — сычъ и купчишка. Мой-то и Богу, захочетъ, поклонится, а захочетъ и нѣтъ, а тебя Шатушка (милый онъ, родимый, голубчикъ мой), но щекамъ отхлесталъ. Не постыдился бы соколъ мой меня никогда предъ свѣтской барышней! О, Господи! Да я уже тѣмъ только была счастлива, всѣ пять лѣтъ, что соколъ мой гдѣ-то тамъ за горами, живетъ и летаетъ, на солнце взираетъ… Говори, самозванецъ, много-ли взялъ? За большія-ли деньги согласился.

— У идіотка! проскрежеталъ Николай Всеволодовичъ, крѣпко держа ее за руку.

— Прочь, самозванецъ! повелительно вскричала она, — я моего князя жена, не боюсь твоего ножа!

— Ножа!

— Да, ножа! У тебя ножъ въ карманѣ. Ты думалъ, я спала, а я видѣла: ты какъ вошелъ давеча, ножъ вынималъ!

— Что ты сказала, несчастная, какіе сны тебѣ снятся! Возопилъ онъ и изо всей силы оттолкнулъ ее отъ себя. Онъ бросился бѣжать; но она тотчасъ же вскочила за нимъ, хромая и прискакивая, въ догонку и уже съ крыльца успѣла ему еще прокричать, съ визгомъ и съ хохотомъ, во слѣдъ, въ темноту:

— Гришка От-репь-евъ а-на-ѳе-ма!

«Евгеній Онѣгинъ» переноситъ искушенье демона въ бытовую среду. Уѣздной барышнѣ, мечтательницѣ, самой загадочной, какъ сказка, вдругъ на яву является чудесное видѣнье ея сновъ, и въ тотъ же мигъ Татьяна предалась ему.

«Другой!.. Нѣтъ, никому на свѣтѣ

Не отдала бы сердце я!

То въ высшемъ суждено совѣтѣ…

То воля Неба: я твоя.

Вся жизнь моя была залогомъ

Свиданья вѣрнаго съ тобой;

Я знаю, ты мнѣ посланъ Богомъ,

До гроба ты хранитель мой…

Ты въ сновидѣньяхъ мнѣ являлся.

Незримый, ты мнѣ былъ ужъ милъ.

Твой чудный взглядъ меня томилъ.

Въ душѣ твой голосъ раздовался

Давно… нѣтъ, это былъ не сонъ!»

Евгеній для бѣдной Тани внезапное воплощенье святой мечты, однако не всѣ колебанія въ ней стихли и пока еще неразрѣшимое недоумѣніе ее мучитъ.

Кто ты: мой ангелъ ли хранитель,

Или коварный искуситель?

Мои сомнѣнья разрѣши.

Быть можетъ, это все пустое,

Обманъ неопытной души!

И суждено совсѣмъ иное…"

Какъ видимъ, это все тотъ же, давнишній вопросъ, волнующій и самого поэта: по какимъ признакамъ отличить истиннаго героя?

Зачѣмъ ты посланъ былъ и кто тебя послалъ?

Чего — добра иль зла — ты чудный былъ свершитель.

Земли чудесной посѣтитель?"

До времени не подозрѣвая обмана, Татьяна попрежнему воображаетъ «моднаго тирана» неземнымъ существомъ, какимъ-то гнѣвнымъ херувимомъ.

«.... передъ ней

Блистая взорами,Евгеній

Стоитъ подобно грозной тѣни»…

Но вотъ въ отвѣтъ на ея беззавѣтную мольбу, на которую не можетъ не отозваться посланникъ неба, она слышитъ учтивую и бездушную проповѣдь, въ которой съ ужасной наготой обнажилось нищее сердце Онѣгина, и хотя она едва дыша, безъ возраженій слушаетъ его, но въ глубинѣ, но въ безсознательности въ ней происходитъ непоправимый переломъ. Незрячій умъ еще не знаетъ, что пошатнулся горделивый идолъ, еще болѣе горитъ безотрадной страстью молодая дѣва, по темнымъ предчувствіемъ, но священнымъ бредомъ, безошибочно и безотчетно, подобно безумной хромоножкѣ, Татьяна наполовину уже разгадала мучительнаго сфинкса. Ей тоже снятся сны. Она прирожденная сновидица. Въ сновидѣньи ей впервые предсталъ чудный незнакомецъ, въ прозрѣньи бреда она разоблачила свой плѣнительный кумиръ. Въ пророческомъ снѣ Татьяна видитъ былого ангела-хранителя предводителемъ бѣсовской банды, хозяиномъ чудовищъ-нечисти, и что еще страшнѣе, — убійцей брата.

«Споръ громче, громче: вдругъ Евгеній

Хватаетъ длинный ножъ, и вмигъ

Поверженъ Ленскій; страшно тѣни

Сгустились, нестерпимый крикъ

Раздался… хижина шатнулась....

И Таня въ ужасѣ проснулась…»

«Какія сны тебѣ снятся, несчастная!» — могъ бы возопить вслѣдъ за Ставрогинымъ Онѣгинъ. Но ей спится правда и вправду убиваетъ Евгеній друга.

Въ этомъ есть какое-то роковое предопредѣленіе. Они всѣ убійцы: Алеко, Мазепа, Онѣгинъ, а дальше баронъ, Сальери, Германъ; какой-то хладный духъ смерти вѣетъ отъ нихъ, и сами они среди яркой, трепещущей жизни кажутся какими-то выходцами съ того свѣта, лживымъ порожденіемъ дурного сна. Онѣгинъ убиваетъ Ленскаго изъ пустяковъ, изъ свѣтскаго понятія о чести, изъ-за злорѣчія Зарѣцкаго. Всеотрицающій демонъ на словахъ, онъ испугался сплетенъ трактирнаго трибуна и цѣлитъ въ названнаго брата.

«Нынѣ злобно.

Врагамъ наслѣдственнымъ подобно,

Какъ въ страшномъ непонятномъ снѣ,

Они другъ другу въ тишинѣ

Готовятъ гибель хладнокровно…

Какой-то страшной пустотой, нездѣшней мукой томится Мазепа, — неистребимое воспоминанье грызетъ въ тишинѣ сердце Онѣгина. Когда-то вѣнчанные герои въ глазахъ влюбленныхъ женщинъ, на самомъ дѣлѣ, они только преступные себялюбцы.

Татьяна яснѣе понимаетъ того, по комъ она вздыхать осуждена судьбою властной. Загадка разрѣшена и слово найдено.

„Чудакъ печальный и опасный,

Созданье ада иль небесъ,

Сей ангелъ, сей надменный бѣсъ,

Что жъ онъ? Ужели подражанье,

Ничтожный призракъ, иль еще

Москвичъ въ Гарольдовомъ плащѣ,

Чужихъ причудъ истолкованье,

Словъ модныхъ полный лексиконъ?…

Ужъ не пародія ли онъ?“

„Евгеній Онѣгинъ“ былъ оконченъ въ пору совершенной зрѣлости Пушкина. Это былъ моментъ, когда жизнь его достигла высшей точки дня. Онъ уже прошелъ черезъ періодъ былого титанизма и нравственныхъ исканій и теперь стоялъ на поворотѣ. Послѣ бурной молодости поэтъ готовился вступить въ новую жизнь, нашедшую равновѣсіе, успокоенную, мудрую. Новый идеалъ смиренія, затишья, простоты смѣнилъ прошлыя увлеченія всѣмъ грандіознымъ, бунтующимъ, необычайнымъ. Обращаясь къ прошедшему, Пушкинъ самъ сопоставляетъ двѣ различныхъ жизненныхъ полосы.

„Какія бъ чувства ни таились

Тогда во мнѣ — теперь ихъ нѣтъ:

Они прошли, иль измѣнились…

Миръ вамъ, тревоги прошлыхъ лѣтъ!

Въ ту пору мнѣ казалась нужны

Пустыни, волнъ края жемчужны.

И моря шумъ, и груды скалъ,

И гордой дѣвы идеалъ,

И безыменныя страданья..

Другіе дни, другіе сны;

Смирились вы, моей весны

Высокопарныя мечтанья,

И въ поэтическій бокалъ

Воды я много подмѣшалъ.

Живыя нужны мнѣ картины:

Люблю песчаный косогоръ.

Передъ избушкой двѣ рябины.

Калитку, сломанный заборъ.

На небѣ сѣренькія тучи.

Передъ гумномъ соломы кучи —

Да прудъ подъ сѣнью ивъ густыхъ,

Раздолье утокъ молодыхъ;

Теперь мила мнѣ балалайка.

Да пьяный топотъ трепаки

Передъ порогомъ кабака.

Мой идеалъ теперь — хозяйка

Мои желанія — покой,

Да щей горшокъ, да самъ большой“.

Смиренный, будничный пейзажъ, идеалъ семейственности, тихіе, незамѣтные, будничные люди. Теперь привлекаютъ непосредственность, несложныя натуры, простосердечіе и доброта. Вмѣсто восхищенія героическимъ Байрономъ, Наполеономъ любовная внимательность къ станціонному смотрителю, капитаншѣ Мироновой, къ Бѣлкину. Исполняется давнишнее намѣреніе изображать не муки тайныя злодѣйства, но просто пересказать

„Преданья русскаго семейства,

Любви плѣнительные сны

Да нравы вашей старины“.