Война в воздухе (Уэллс; Мурахина-Аксёнова) — ДО

Front matter

65

64

65

Глава первая.

45

I.

— Ишь ихъ прорываетъ! Такъ и лѣзутъ вверхъ! — говорилъ Томъ Смолуэйсъ. — А интересно знать, что еще придумаютъ люди? По-моему, имъ больше ничего уже не придумать. Летать даже начали — чего жъ имъ еще?

Такъ разсуждалъ онъ еще задолго до начала воздушной войны.

Томъ Смолуэйсъ сидѣлъ на заборѣ въ концѣ своего сада и смотрѣлъ на обширный бенъ-хилльскій газовый заводъ такимъ взглядомъ, въ которомъ, если не выражалось ни особеннаго одобренія ни порицанія, зато сверкало любопытство. Надъ газометрами, казавшимися издали тѣсно скученными, моталось три странныхъ предмета, походившихъ на тонкіе, неуклюжіе, раскачивавшіеся пузыри, нѣсколько времени обвисло колебавшіеся изъ стороны въ сторону. Понемногу эти пузыри начали надуваться, округляться и увеличиваться въ объемѣ. Это были воздушные шары, приготовившіеся для подъема членовъ Южноанглійскаго аэроклуба. Была суббота, и въ этотъ день всегда дѣлались подъемы на воздухъ.

— Каждую недѣлю начали баловаться, — замѣтилъ сосѣдъ Тома Смолуэйса, мистеръ Стринджеръ, имѣвшій рядомъ съ нимъ небольшую молочную. — Давно ли весь Лондонъ сбѣгался поглазѣть, когда поднимался воздушный шаръ? Давно ли эти шутки были диковинкою? А теперь, вотъ, пожалуйте, чуть не въ каждомъ углу завелось по воздушному клубу и каждую недѣлю дѣлаются подъемы наверхъ, точно какое-то важное дѣло… Эхъ, дурятъ, дурятъ люди, удержа имъ нѣтъ!

— Да, — подхватилъ Смолуэйсъ, — вотъ и я то же говорю. Прошлую субботу мнѣ пришлось свезти съ своего картофельнаго поля три воза песку… цѣлыхъ три воза, понимаете, а? А все сверху набросали. Берутъ его съ собою для тяжести, а потомъ, когда надо опускаться, и выбрасываютъ его… Половина картофеля испорчена: сверху весь оказался помятымъ… Одно только разореніе честнымъ людямъ изъ-за этихъ лодырей, прости Господи!

— Да имъ что… Вонъ и барыни туда же стали забираться.

— Барыни? — протянулъ Смолуэйсъ, презрительно фыркнувъ въ носъ. — Хороши „барыни“, которыя таскаются по воздуху въ шарахъ и швыряютъ добрымъ людямъ на голову цѣлые воза песку!.. Нѣтъ, по-моему, такія вертихвостки иначе называются, сказалъ бы, да не хочу языкъ марать.

Мистеръ Стринджеръ одобрительно закивалъ головой. Нѣсколько времени оба сосѣда молча продолжали смотрѣть на раздувающіеся шары. Во взглядахъ обоихъ порицателей выражалось явное презрѣніе и негодованіе.

Мистеръ Томъ Смолуэйсъ по профессіи былъ зеленщикъ, а по охотѣ садовникъ. Торговлю вела его жена Джессика. Небо создало мистера Смолуэйса для спокойной, мирной, созерцательной жизни, но, къ несчастью, забыло создать для него подходящій міръ. Поэтому мистеру Смолуэйсу пришлось существовать въ средѣ безпрерывныхъ перемѣнъ, и, какъ нарочно, судьба помѣстила его въ такомъ углу земли, гдѣ отрицательныя послѣдствія этихъ перемѣнъ сказывались съ особенной назойливостью. Вообще этому мирному человѣку, какъ говорится, не везло. Даже самая основа его матеріальнаго существованія была очень шатка. Земля, на которой онъ съ такою затратою труда и денегъ развелъ огородъ и садъ, находилась у него въ годовой арендѣ, о чемъ ему постоянно напоминало объявленіе, красовавшееся надъ входомъ въ садъ. Объявленіе гласило, что весь этотъ, тщательно обработанный участокъ земли продается какъ особенно пригодный для построекъ. Это былъ здѣсь послѣдній еще не застроенный участокъ, и его злополучный арендаторъ вѣчно находился подъ угрозою отказа отъ аренды. Какъ человѣкъ спокойный, онъ утѣшалъ себя мыслью, что, авось, современному „бѣснованію“ скоро наступитъ конецъ.

— По-моему, больше уже нечего придумывать, — твердилъ онъ. — Какъ ни ломай голову, а дальше этого летанья по воздуху имъ ужъ не счудить.

Сѣдоволосый отецъ Тома помнилъ Бенъ-Хиль еще въ то время, когда это мѣстечко было идиллической кентской деревней. До пятидесятаго года своей жизни онъ исправно служилъ кучеромъ у сэра Питера Боуна, затѣмъ началъ понемногу пить и допился постепенно до того, что былъ уволенъ и долженъ былъ поступить къ содержателю омнибусовъ, у котораго и дотянулъ до семьдесятъ восьмого года. Достигнувъ этого почтеннаго возраста, онъ зажилъ на покоѣ. Сидя съ утра до вечера въ креслѣ передъ каминомъ, доживалъ свой вѣкъ этотъ престарѣлый возница, сплошь напичканный воспоминаніями о прошломъ, и всѣ его желанія теперь сводились къ тому, чтобы найти слушателя, передъ которымъ онъ могъ бы всласть раскладывать свои воспоминанія. Свѣжему человѣку интересно было послушать эту живую хронику. Старикъ въ мельчайшихъ подробностяхъ описывалъ прекрасное помѣстье сэра Питера Боуна, давнымъ давно уже распроданное по частямъ подъ постройки, при чемъ не забывалъ упомянуть, какъ этотъ магнатъ держалъ въ своихъ рукахъ весь округъ. Описывалъ псовыя и другія охоты. Разсказывалъ, какъ его господа ѣздили четверней и какъ на томъ мѣстѣ, гдѣ потомъ былъ воздвигнутъ газовый заводъ, разстилался великолѣпный лугъ для игры въ крикетъ. Разсказывалъ, какъ на его глазахъ возникалъ Хрустальный дворецъ. Этотъ дворецъ находился въ шести миляхъ отъ Бенъ-Хиля, представляя собою безконечно длинный фасадъ, по утрамъ сверкавшій точно расплавленный металлъ, послѣ полудня выдѣлявшійся прозрачною голубою массою, а по ночамъ представлявшій для всего окрестнаго населенія безплатное зрѣлище сіяющихъ потѣшныхъ огней. Разсказывалъ, какъ стали проводиться желѣзныя дороги, а вдоль нихъ одна за другою начали вырастать щегольскія виллы, и какъ потомъ эти хорошенькія зданьица были вытѣснены газовымъ заводомъ, водопроводными сооруженіями и цѣлымъ моремъ безобразныхъ, грязныхъ рабочихъ жилищъ. Разсказывалъ, какъ отвели воду изъ Оттерборна и превратили эту красивую рѣчку въ отвратительный, пахнувшій гнилью ровъ; какъ послѣ проведенія второй желѣзнодорожной линіи по Бенъ-Хилю быстро выросъ новый поселокъ съ множествомъ домовъ, лавокъ и даже магазиновъ съ зеркальными окнами; какъ появилось училище, пошли омнибусы, а за ними и конки, сообщавшіяся прямо съ центромъ города; какъ то и дѣло стали взимать все новые и новые налоги; какъ зашныряли велосипеды, а потомъ автомобили, чуть не съ каждымъ днемъ возраставшіе количествомъ; какъ завели народную читальню, гдѣ стали читать лекціи для народа, и т. д.

— Нѣтъ, теперь ужъ, кажется, дальше итти некуда, — повторялъ сынъ старика, Томъ, выросшій при всѣхъ этихъ перемѣнахъ, новшествахъ и диковинкахъ, и отецъ поддакивалъ ему.

Однако шли все дальше и дальше, безъ удержу, безъ границъ. Зеленная и фруктовая торговля, заведенная Томомъ въ самомъ маленькомъ изъ уцѣлѣвшихъ деревенскихъ домиковъ, на концѣ проѣзжей дороги, выглядѣла теперь какой-то сжатой, подавленной, точно она безпомощно пряталась отъ чего-то грознаго, постоянно надвигавшагося на нее. Когда замостили дорогу, превративъ ее такимъ образомъ въ главную улицу этой мѣстности, лавочка Тома очутилась настолько ниже мостовой, что пришлось проложить три ступени для спуска въ нее. Томъ всѣми силами старался обойтись продуктами собственнаго огорода и плодовника, но покупатели находили, что у него малъ выборъ, и онъ волей-неволей, подчиняясь натиску обстоятельствъ, долженъ былъ, подобно своимъ конкурентамъ, заполнить свои два окна французскими артишоками и тому подобными „субтильными“ овощами, бананами, заграничнымъ виноградомъ, всякаго рода орѣхами, плодами самаго „что ни на есть тропическаго“ происхожденія, грушами, сливами и яблоками „изъ всѣхъ странъ свѣта“. Особенно не нравились Тому яблоки, которыя онъ принужденъ былъ выписывать изъ Нью-Йорка, Калифорніи, Канады, Новой-Зеландіи и Богъ вѣсть еще откуда.

— Съ виду-то они ничего, красивы, а на вкусъ ничего не стоятъ въ сравненіи съ нашими яблоками, — съ досадою говаривалъ онъ.

Автомобили, мчавшіеся мимо него съ сѣвера на югъ и обратно, постоянно увеличиваясь въ количествѣ и объемѣ, все больше и больше вытѣсняли другіе способы передвиженія, все быстрѣе мчались и все сильнѣе заражали воздухъ зловоніемъ. Вмѣсто исчезавшихъ конныхъ повозокъ появились моторныя фуры, развозившія всякаго рода кладь; конные омнибусы замѣнились моторными. Даже кентская земляника, по ночамъ свозившаяся въ Лондонъ, стала возиться ужъ не на конныхъ телѣжкахъ, а на моторахъ, и, благодаря прогрессу и бензину, теряла свою свѣжесть и ароматъ.

У Тома Смолуэйса былъ младшій братъ, Бертъ, и вотъ вдругъ этотъ Бертъ, къ ужасу старшаго брата, завелъ и себѣ велосипедъ съ моторомъ…

II.

Нужно сказать, что Бертъ Смолуэйсъ былъ изъ „прогрессивныхъ“. Ничто ярко не можетъ иллюстрировать быстрое распространеніе прогресса, какъ то обстоятельство, что онъ проникъ въ кровь даже Смолуэйсовъ. Не успѣлъ Бертъ еще скинуть дѣтскихъ башмаковъ, какъ уже сталъ проявлять нѣкоторую склонность къ предпріимчивости и симпатію къ прогрессу. На пятомъ году онъ пропадалъ цѣлый день и его съ большимъ трудомъ отыскали среди машинъ газоваго завода; на седьмомъ онъ утонулъ было въ резервуарѣ водопроводной башни; на десятомъ блюститель порядка отобралъ у него „настоящій“ пистолетъ; въ то же время мальчуганъ выучился курить „настоящія“ американскія папиросы, предназначавшіяся спеціально для молодыхъ людей его возраста и стоившія одинъ пенни десятокъ. На двѣнадцатомъ году Бертъ своимъ способомъ выраженій приводилъ въ ужасъ всю семью, зато каждую недѣлю зарабатывалъ, не меньше трехъ шиллинговъ разноскою „Бенъ-Хильскаго Еженедѣльника“, носкою мелкаго багажа для пассажировъ на вокзалѣ и т. д. Всѣ эти шиллинги онъ добросовѣстно тратилъ на пріобрѣтеніе папиросъ, карикатурныхъ листковъ, юмористическихъ журналовъ и другихъ „прогрессивностей“, въ изумительномъ разнообразіи и ужасающихъ количествахъ распространяемыхъ въ ту „просвѣщенную“ и жадную къ новинкамъ эпоху. Но все это совершалось Бертомъ не въ ущербъ его „научныхъ“ занятій, благодаря которымъ онъ въ необычайно юные годы добрался въ школѣ до старшаго класса. Всѣ эти подробности мы сообщаемъ съ тою цѣлью, чтобы у читателя не могло оставаться ни малѣйшаго сомнѣнія относительно характера Берта Смолуэйса.

Бертъ былъ на шесть лѣтъ моложе Тома, и одно время, именно тогда, когда двадцатилѣтній Томъ женился на тридцатилѣтней Джессикѣ, принесшей ему сравнительно довольно порядочное сбереженьице отъ своихъ трудовъ въ качествѣ прислуги въ богатомъ домѣ, — старшій братъ хотѣлъ пріучить и младшаго къ занятію въ огородѣ или къ торговлѣ, вообще къ чему-нибудь полезному. Но Бертъ былъ не изъ тѣхъ, которые любятъ оказывать пользу другимъ. Копаться въ огородѣ и торговать онъ терпѣть не могъ, а когда ему поручалось разнести товаръ по заказчикамъ, то въ немъ съ непреодолимою силою просыпалась страсть къ бродяжничеству; корзина превращалась какъ бы въ походный ранецъ, и онъ готовъ былъ тащить ее, несмотря на ея тяжесть, какое угодно разстояніе, лишь бы только не къ мѣсту назначенія. Вокругъ все манило и зазывало всяческими способами, и Бертъ со своей корзиною шелъ всюду, гдѣ было на что поглазѣть. Убѣдившись, что Берта невозможно передѣлать никакими уговариваніями и даже пристыживаніями, Томъ продолжалъ самъ разносить свой товаръ и подыскивать брату дѣло у другихъ, еще не знавшихъ особенностей молодого человѣка.

Бертъ поочередно вступалъ въ преддверія различныхъ профессій: былъ швейцаромъ въ богатомъ домѣ, аптекарскимъ ученикомъ, мальчикомъ на побѣгушкахъ у доктора, подручнымъ у мастера на газовомъ заводѣ, писцомъ въ конторѣ, возчикомъ при большой молочной торговлѣ, лодочникомъ и, наконецъ, приказчикомъ въ велосипедной торговлѣ. Послѣднее мѣсто больше остальныхъ удовлетворяло его склонность къ прогрессивности. Хозяинъ его, мистеръ Гребъ, былъ молодой человѣкъ съ наружностью морского разбойника, постоянно мечтавшій объ изобрѣтеніи какой-то особенной передаточной цѣпи и проводившій ночи въ кафе-шантанахъ. Для Берта онъ являлся идеаломъ, достойнымъ подражанія. Гребъ держалъ для отдачи напрокатъ самые ненадежные велосипеды во всей южной Англіи, и съ поразительной ловкостью выпутывался изъ непріятныхъ послѣдствій, возникавшихъ по этому поводу. Бертъ и Гребъ быстро сошлись, Бертъ въ очень короткое время сдѣлался почти виртуозомъ въ велосипедной ѣздѣ; въ нѣсколько недѣль онъ выучился пробѣгать разстоянія въ нѣсколько миль на такихъ колесахъ, которыя развалились бы на первыхъ же шагахъ подъ всякимъ другимъ ѣздокомъ. Достигнувъ такого совершенства, молодой человѣкъ пріобрѣлъ хорошую привычку умываться послѣ окончанія своей службы, сталъ заводитъ себѣ самые сногсшибательные галстуки и воротнички, курить болѣе дорогія папиросы и брать уроки стенографіи въ Бенъ-Хильскомъ училищѣ для желающихъ пополнить свое образованіе. Изрѣдка онъ навѣшалъ брата, при чемъ такъ блисталъ наружностью и работалъ языкомъ, что Томъ и Джессика, имѣвшіе врожденную потребность поклоняться кому и чему-нибудь, прониклись къ нему полнымъ уваженіемъ.

— Паренекъ пробирается впередъ. Страсть сколько ужъ нахватался разной премудрости, — говорилъ Томъ, проводивъ блестящаго братца.

— Только не черезчуръ бы ужъ набивалъ себѣ ею голову, — замѣчала Джессика, отличавшаяся склонностью къ нѣкоторымъ ограниченіямъ.

— Все идетъ впередъ въ нынѣшнее время, — со вздохомъ разсуждалъ Томъ. — Вотъ теперь даже у насъ, въ Англіи, стали выращивать новый сортъ картофеля, который поспѣваетъ раньше другихъ сортовъ. Если такъ будетъ продолжаться, то мы скоро будемъ имѣть молодой картофель даже въ мартѣ… Да, что ни день, то какая-нибудь новость… А замѣтила ты, Джессика, какой на немъ былъ галстукъ?

— Какъ не замѣтить, Томъ, конечно, замѣтила. Только такіе галстуки ему не идутъ. Они для настоящихъ джентльменовъ, а Бертъ еще далеко до нихъ не доросъ, хоть и шагнулъ дальше насъ съ тобой…

Въ одинъ прекрасный день Бертъ завелъ себѣ полный велосипедный костюмъ со всѣми принадлежностями и почувствовалъ себя на верху блаженства. Видѣть его катящимъ въ обществѣ Греба на колесѣ, съ низко опущенной головой, согнутой въ три погибели спиной и выпученными глазами, — значило получить полное понятіе относительно заложенныхъ въ смолуэйской крови способностей къ прогрессу.

Да, времена были вполнѣ прогрессивныя. Старый Смолуэйсъ корпѣлъ въ своемъ дѣдовскомъ креслѣ передъ каминомъ и безъ удержу болталъ о блескѣ давно миновавшихъ дней, когда сэру Питеру Боуну нужно было только сутки, чтобы съѣздить на своей четверкѣ взадъ и впередъ въ Брайтонъ, болталъ о бѣлыхъ цилиндрахъ этого джентльмена, о леди Боунъ, ножки которой никогда не касались земли, за исключеніемъ прогулокъ по саду; о кулачной борьбѣ въ Кревлеѣ; о красныхъ охотничьихъ курткахъ и гамашахъ изъ свиной кожи; о лисицахъ, водившихся въ томъ мѣстѣ, гдѣ недавно была выстроена лѣчебница для душевно-больныхъ; о кисейныхъ платьяхъ дамъ, о кринолинахъ и т. д. Но его никто не слушалъ. Міръ создалъ себѣ новый типъ „джентльмена“; джентльмена въ запыленной клеенкѣ, въ автомобильныхъ очкахъ и въ удивительныхъ головопокрышкахъ; джентльмена распространяющаго зловоніе и вздымающаго тучи пыли, отъ которой самъ же старается умчаться со скоростью вѣтра; джентльмена, совсѣмъ не по-джентльменски энергичнаго и во всѣхъ отношеніяхъ являющагося культурною разновидностью разбойника съ большой дороги прежнихъ временъ». «Лэди» также сдѣлалась совершенно свободна отъ всякихъ «предразсудковъ». Закаленная въ житейской борьбѣ, настолько же далекая отъ нѣжности къ самой себѣ и къ другимъ, она, вмѣсто кисейныхъ платьевъ, тоже стала носить «спортивные» костюмы, дѣлавшіе ее похожею на плодъ боязливой фантазіи прошлыхъ вѣковъ.

Быть такимъ джентльменомъ Бертъ желалъ всѣми силами своего сердца. Высшаго идеала для него не существовало. Побить рекордъ быстроты въ ѣздѣ на колесѣ было его наивысшей цѣлью. Скоро ему показался недостаточнымъ пробѣгъ по пятнадцати миль въ часъ, и онъ нѣсколько дней мучилъ себя попытками пробѣгать въ то же время не менѣе двадцати миль по улицамъ и дорогамъ, чуть не съ каждою минутою становившимся все болѣе и болѣе пыльными и шумными, благодаря новымъ механическимъ способамъ передвиженія.

Благодаря системѣ ежемѣсячныхъ взносовъ, Берту удалось пріобрѣсти довольно порядочный велосипедъ съ моторомъ. Въ первое же воскресенье послѣ взноса послѣдняго шиллинга Бертъ съ ловкостью кошки взмостился на колесо и понесся въ зловонныхъ тучахъ пыли, увеличивая своею особою возможность лишнихъ несчастныхъ случаевъ.

— Въ Брайтонъ покатилъ! — сказалъ старый Смолуэйсъ, стоявшій у окна своей комнатки, расположенной во второмъ этажѣ, надъ лавкою, и со смѣсью гордости и недовольства слѣдившій за своимъ шаркнувшимъ мимо младшимъ сыномъ. — Да, времена измѣнились. Я въ молодые годы ни разу не былъ въ Лондонѣ… Вообще дальше Кревлея не попадалъ. Тогда, кромѣ господъ, никто и не думалъ разъѣзжать. А теперь, вотъ, повсюду всѣ шныряютъ, точно такъ и должно… Никто больше ужъ не сидитъ на мѣстѣ… Мечутся, какъ угорѣлые, и сами не знаютъ зачѣмъ… И лошадки не нужны ужъ стали: стальныхъ коней себѣ завели… А развѣ можетъ глупая машина равняться съ умнымъ живымъ рысакомъ?.. Эхъ-ма, на что только это все стало похоже? Чисто бѣснованіе какое-то напало на людей…

— Да, — съ кислой миной подхватила Джессика, убиравшая у старика въ комнатѣ, — только всѣ и знаютъ шмыгать на колесахъ да зря бросать деньги.

III.

Одно время Бертъ такъ былъ поглощенъ прелестями моторнаго колеса, что совсѣмъ не обращалъ вниманія на то, что вѣчно стремящееся впередъ человѣчество стало рваться въ новую область для умноженія способовъ сношеній, — въ воздушную. Онъ не замѣчалъ, что моторное колесо, такъ же точно, какъ и предшествовавшее ему велосипедное, начинаетъ ужъ дѣлаться обыкновеннымъ явленіемъ, потерявшимъ прелесть новизны, и люди ищутъ чего-нибудь болѣе интереснаго. Раньше другихъ замѣтилъ это Томъ, привыкшій наблюдать небо, отыскивая на немъ признаки погоды, имѣвшей большое значеніе для его дѣла. Близость Бенъ-Хильскаго газоваго завода и Хрустальнаго дворца, съ площадокъ передъ которыми постоянно дѣлались подъемы воздушныхъ шаровъ, и забрасываніе его огорода пескомъ при спускахъ, — все это, вмѣстѣ взятое, заставило его понять, что жажда новаго, которою болѣютъ люди, потянула ихъ уже и на воздухъ. И дѣйствительно, на глазахъ Тома начинался первый натискъ на воздушную область.

Бертъ и его хозяинъ или, скорѣе, товарищъ, Гребъ, въ первый разъ узнали объ этомъ въ ночномъ кабачкѣ, потомъ эту новость подтвердилъ имъ кинематографъ: затѣмъ фантазія Берта была воспламенена новымъ, дешевымъ, изданіемъ классическаго труда объ аэронавтикѣ мистера Джорджа Гриффиса, озаглавленнаго: «Пловецъ въ облакахъ». Такимъ образомъ интересъ обоихъ молодыхъ людей, отличавшихся замѣчательнымъ единодушіемъ, былъ возбужденъ до послѣдней степени.

Количество воздушныхъ шаровъ увеличивалось съ изумительною быстротою. Не только по субботамъ, но и по средамъ — одного дня въ недѣлю оказалось уже мало для любителей новаго спорта — эти огромные пузыри стали витать надъ Бенъ-Хиллемъ. Въ одинъ изъ этихъ дней Бертъ, несшійся на своемъ моторѣ въ Кройдонъ, вынужденъ былъ остановиться передъ Хрустальнымъ дворцомъ, на площади, гдѣ собралась огромная толпа, слѣдившая за подъемомъ необычайно большого шара особой формы. Не имѣя возможности ни объѣхать эту толпу, ни пробраться черезъ нее, Бертъ остановилъ своего стального коня, слѣзъ съ него и вмѣстѣ съ другими принялся наблюдать за подъемомъ шара. Это сооруженіе походило на колоссальную клинообразную подушку съ перегнутымъ угломъ. Подъ подушкой была прикрѣплена сравнительно небольшая машина съ быстро вращавшимся винтомъ спереди и чѣмъ-то въ родѣ парусиннаго руля сзади. На этой машинѣ сидѣлъ человѣкъ. Наполненный газомъ цилиндръ, т.-е. самый «шаръ», словно нехотя тащился немного въ бокъ за увлекавшей его машиною. Сложное чудовище медленно поднялось въ воздухъ и, повинуясь движенію руля, плавно понеслось на югъ, къ цѣпи холмовъ, затѣмъ повернулось и направилось обратно къ Хрустальному дворцу, гдѣ благополучно и спустилось на землю.

Съ этого дня послѣдовалъ безконечный рядъ новыхъ явленій въ воздухѣ, начиная съ цилиндровъ всевозможныхъ размѣровъ и окрасокъ, конусовъ, грушевидныхъ чудовищъ и кончая ослѣпительно сверкавшимъ алюминіевымъ сооруженіемъ, которое Гребъ, въ смутномъ представленіи о панцирныхъ броняхъ, склоненъ былъ принять за воздушный военный корабль.

Вообще увлеченіе аэронавтикою все росло и росло, такъ что въ одинъ прекрасный день Бертъ нарисовалъ на тоненькой дощечкѣ слѣдующую надпись: «Починка и подновленіе аэроплановъ» и выставилъ эту дощечку въ окнѣ мастерской своего хозяина. Сдѣлавъ это, онъ, однако, немного усомнился въ возможности выполненія того, за что они съ Гребомъ брались: вѣдь аэропланъ — не велосипедъ, хотя бы и моторный. Но слыша со всѣхъ сторонъ одобреніе своей предпріимчивости, онъ живо успокоился, утѣшивъ себя тѣмъ, что для того, кто умѣетъ обращаться съ машинами, летающими по землѣ, ничего не значатъ и воздушныя.

Повсюду, даже въ самыхъ укромныхъ уголкахъ Лондона со всѣми его обширными предмѣстьями, только и шла рѣчь о летаніи по воздуху. Изъ всѣхъ устъ только и слышалось: «Къ тому идемъ; задумалъ человѣкъ летать тамъ, наверху, надъ облаками, ну и будетъ летать». Однако дѣло все-таки не клеилось. Летать-то летали понемножку, слѣдуя принципу, чтобы машина была тяжелѣе воздуха, но очень ужъ много было при этомъ катастрофъ: то съ машиною не ладилось, то самъ аэронавтъ что-нибудь не такъ сдѣлалъ, и т. д. Иногда снарядъ благополучно совершитъ взадъ и впередъ полетъ въ нѣсколько миль, понадѣются на него, а онъ въ слѣдующій разъ возьметъ да и кувыркнется. Во всѣхъ этихъ воздушныхъ сооруженіяхъ не было необходимой устойчивости: они кувыркались и отъ напора вѣтра, и отъ дѣйствія воздушныхъ теченій надъ землею, и отъ несвоевременно промелькнувшей въ головѣ аэронавта мысли, отвлекшей его вниманіе, и даже такъ, безъ всякой видимой причины, словно по прихоти.

— Да, аэропланамъ не хватаетъ именно устойчивости, — говорилъ Гребъ, повторяя слова своей газеты: — кувыркаются да кувыркаются и именно тогда, когда никто этого и не ожидаетъ, вполнѣ увѣрившись въ нихъ.

Послѣ двухъ лѣтъ всевозможныхъ опытовъ, по большей части оканчивавшихся очень плачевно, общество охладѣло къ аэронавтикѣ, сочтя ее неразрѣшимою задачей. Положимъ, нѣсколько времени еще продолжалось «поднятіе» съ луговины Хрустальнаго дворца въ обыкновенныхъ шарахъ, и огороды попрежнему исправно засыпались пескомъ, но насчетъ «летанія» замолчали.

Такъ прошло цѣлыхъ шесть лѣтъ, и Тому стало казаться, что скоро окончится баловство съ шарами. Вдругъ на смѣну имъ явилось увлеченіе однорельсовою желѣзною дорогою; это тоже угрожало мирнымъ жителямъ лондонскихъ пригородовъ многими неудобствами и опасностями.

Объ однорельсовой дорогѣ говорилось уже и раньше, но восторжествовала эта новинка лишь въ 1907 году, когда мистеръ Бреннанъ, членъ Королевскаго общества, представилъ изумленной публикѣ модель своего гироскопическаго вагона. Обширное помѣщеніе, предоставленное въ распоряженіе мистера Бреннана, оказалось тѣснымъ для огромной массы нахлынувшей публики, желавшей присутствовать при демонстраціи новаго сногсшибательнаго изобрѣтенія. Храбрые военные, знаменитые проповѣдники, прославленные писатели, разряженныя дамы изъ высшаго круга, — вся эта пестрая толпа чуть не лѣзла на головы другъ другу, чтобы хоть однимъ глазкомъ уловить новое чудо, и считала себя счастливой, когда, вернувшись домой, могла похвалиться, что видѣла гироскопическій вагонъ, «открывающій новую эру въ области путей сообщенія».

Великій изобрѣтатель очень убѣдительно (хотя его было слышно только въ ближайшихъ къ нему рядахъ) доказывалъ пользу своего изобрѣтенія и заставлялъ свою маленькую модель послушно подниматься вверхъ и внизъ по гнувшимся проволочнымъ канатамъ. Моделька съ головокружительной быстротою носилась на своихъ двухъ, помѣщенныхъ сзади, колесахъ по одному рельсу, ловко огибала крутые повороты, поворачивалась, останавливалась, снова неслась впередъ — и все это безъ малѣйшей задержки, безъ малѣйшаго уклоненія, въ полномъ равновѣсіи. Каждый ея поворотъ сопровождался громомъ рукоплесканій и гуломъ восторженныхъ одобреній зрителей. Въ отдѣльныхъ группахъ публики поднялся оживленный обмѣнъ мыслей насчетъ удовольствія пронестись въ такомъ вагонѣ надъ какой-нибудь зіяющей пропастью. Слышались восклицанія: «А вдругъ гироскопъ остановится!» Но очень немногіе угадывали и десятую долю тѣхъ перемѣнъ и послѣдствій, какія должна была произвести во всемъ мірѣ однорельсовая желѣзная дорога по системѣ Бреннана.

Вполнѣ это было понято лишь нѣсколько лѣтъ спустя. Вскорѣ же послѣ проведенія первыхъ однорельсовыхъ желѣзнодорожныхъ путей никто больше не находилъ ничего особеннаго въ шныряніи надъ бездною въ «гироскопахъ», и этотъ способъ передвиженія вытѣснилъ всѣ остальные механическіе способы. Гдѣ еще была недорога земля, тамъ рельсъ прокладывался по землѣ, а гдѣ она была дорога, рельсъ поднимался на столбы. Скоро легкіе и быстроходные «гироскопы» стали мчаться во всѣ стороны, заставляя бросать прежнія дорого стоившія и громоздкія сооруженія обыкновенной желѣзной дороги.

Когда старый Смолуэйсъ умеръ, Томъ вздохнулъ и сказалъ: «Да, во времена молодости отца на свѣтѣ ничего не было высокаго, кромѣ дымовыхъ трубъ на крышахъ: ни одного телеграфнаго провода, ни одного проволочнаго канатика въ воздухѣ, ничего такого».

Зато теперь старика несли въ могилу подъ цѣлой, тѣсно переплетенной сѣтью всевозможныхъ проводовъ; Бенъ-Хилль теперь сдѣлался узловымъ пунктомъ обслуживавшей предмѣстья однорельсовой дороги. Кромѣ того, въ немъ почти каждый домъ имѣлъ свой телефонъ.

Массивныя желѣзныя, выкрашенныя ярко-зеленою краскою, сооруженія для воздушной однорельсовой дороги скоро сдѣлались однимъ изъ наиболѣе видныхъ украшеній городскихъ улицъ. Одно такое сооруженіе какъ разъ высилось передъ домомъ Тома и окончательно подавляло своимъ величіемъ этотъ домикъ. Второе пришлось на томъ концѣ сада Смолуэйса, гдѣ все еще красовалась доска съ объявленіемъ объ его распродажѣ подъ постройки и пестрѣли два новыхъ объявленія — одно съ восхваленіемъ «чудодѣйственнаго средства для укрѣпленія расшатанныхъ нервовъ», а другое — съ изображеніемъ «самыхъ дешевыхъ въ мірѣ» карманныхъ часовъ, въ два съ половиною шиллинга за штуку. День и ночь мчались надъ домомъ Тома длинные, широкіе и комфортабельные вагоны, сіявшіе въ темнотѣ цѣлымъ моремъ свѣта. Это было для обывателей улицы нѣчто въ родѣ безпрерывной ночной молніеносной грозы, которая сначала никому не давала уснуть, пока къ ней не привыкли, какъ и ко многому другому.

Наконецъ однорельсовая дорога была переброшена и черезъ Ламаншъ, по длинному ряду массивныхъ желѣзныхъ столбовъ, вышиною съ башню Эйфеля. Особенно высоки они были на серединѣ Канала, гдѣ проходили пароходы Лондоно-Антверпенской и Гамбурго-Американской линій.

Вмѣстѣ съ тѣмъ по этой дорогѣ стали проноситься и товарные вагоны, что заставило Берта глубоко призадуматься относительно чудовищной быстроты прогресса, за которымъ ему, при всемъ его желаніи, не было никакой возможности угнаться.

Всѣ эти новинки въ области передвиженія, разумѣется, захватили вниманіе общества, которое, однако, вскорѣ было отвлечено въ сторону поразительнаго открытія миссъ Патричіей Гидди золотоносныхъ жилъ у побережья Англіи. Миссъ Гидди окончила Лондонскій университетъ, блестяще сдавъ экзаменъ по минералогіи и геологіи. Занявшись писаніемъ диссертаціи на тему золотоносныхъ утесовъ сѣвернаго Уэльса, она вдругъ наткнулась на мысль, что, быть-можетъ, золото находится и въ подводныхъ частяхъ этихъ утесовъ. Желая удостовѣриться въ вѣрности своей догадки, она, не долго думая, воспользовалась недавно изобрѣтенною докторомъ Альберто Кассини подводною лодкою и отправилась въ ней производить свои изслѣдованія. И она не ошиблась. Со свойственной женскому генію смѣсью сообразительности и инстинктивнаго чутья, энергичной ученой удалось въ первый же приступъ отыскать золото и, послѣ едва трехчасового нырянія въ морѣ у подножія утеса, она подняла наверхъ около двухъ центнеровъ золотоносной руды съ небывалымъ процентнымъ содержаніемъ 17 унцій на тонну. Однако, какъ ни интересна исторія этого открытія, мы откладываемъ ея описаніе до другого раза, ограничившись пока замѣчаніемъ, что открытіе миссъ Гидди произвело большую сенсацію.

Между тѣмъ сильное вздорожаніе всѣхъ продуктовъ, рабочихъ рукъ и вообще всего обихода жизни, различныя спекуляціи и тому подобныя экономическія и финансовыя осложненія нѣсколько времени мѣшали оживленію интереса къ воздухоплаванію.

IV.

Возрожденіе этого интереса началось какъ-то вдругъ и притомъ съ такою силою, что сразу охватило весь міръ. Оно нагрянуло какъ буря въ солнечный день, съ утра отличавшійся полною тишиною. О воздухоплаваніи снова всюду заговорили съ такимъ видомъ, точно никто ни на минуту не забывалъ объ этой темѣ. Въ газетахъ снова появились замѣтки и запестрѣли рисунки съ изображеніями различнаго рода летательныхъ приборовъ во всѣхъ видахъ и положеніяхъ. Страницы серьезной періодической печати снова наполнялись научно-популярными статьями объ аэронавтикѣ и опытахъ съ новыми машинами и т. п. Въ поѣздахъ однорельсовыхъ дорогъ то и дѣло слышался вопросъ: «Да когда же мы, наконецъ, будемъ летать по воздуху безъ всякихъ связей съ землею»? Новые изобрѣтатели являлись сразу цѣлыми десятками, словно грибы послѣ хорошаго дождя. Аэроклубъ объявилъ о своемъ намѣреніи устроить большую аэронавтическую выставку на обширномъ участкѣ земли, только что освобожденномъ изъ-подъ загромождавшихъ его уайтчапельскихъ бараковъ.

Нахлынувшая волна вскорѣ вызвала соотвѣтствующей силы всплескъ и въ мастерской Греба. Онъ гдѣ-то раздобылъ попорченную летательную машину, кое-какъ привелъ ее въ состояніе, похожее на исправное, и попытался устроить на ней полетъ. Но попытка его окончилась тѣмъ, что онъ разбилъ въ сосѣдней цвѣточной торговлѣ нѣсколько рамъ и повредилъ десятка два растеній: это повлекло за собой большую непріятность съ сосѣдомъ.

И вотъ вдругъ неизвѣстно гдѣ возникъ и съ быстротою молніи распространился упорный слухъ, что великая тайна открыта и проблема воздухоплаванія рѣшена. До Берта этотъ слухъ дошелъ въ трактирѣ въ Нетфильдѣ, куда молодой человѣкъ однажды вечеромъ попалъ на своемъ самокатѣ. На скамейкѣ, подъ окномъ трактира, сидѣлъ одѣтый въ хаки солдатъ-саперъ и съ задумчивымъ видомъ курилъ трубку. Солдатъ заинтересовался моторомъ Берга. Разговорились. Основательно обсудивъ достоинства велосипеда, который, кстати замѣтить, своимъ восьмилѣтнимъ существованіемъ представлялъ нѣкотораго рода устойчивость въ тѣ измѣнчивые дни, солдатъ сказалъ:

— Да это что! Всѣмъ начинаетъ ужъ надоѣдать глотать пыль по дорогамъ. То ли дѣло аэропланъ.

— Объ этомъ давно ужъ болтаютъ, да все зря, — замѣтилъ Бертъ.

— Нѣтъ, не зря! — подхватилъ саперъ. — Напротивъ, вполнѣ серьезно.

— Ну, да, какъ же! Когда увижу самъ, тогда и повѣрю. Не въ первый разъ обманываютъ…

— Увѣряю васъ, что на этотъ разъ безъ всякаго обмана… Я собственными глазами видѣлъ, какъ летаютъ во всѣхъ направленіяхъ, — увѣрялъ солдатъ.

— Видѣлъ и я, — говорилъ Бертъ: — полетятъ-полетятъ да и кувырнутся. Очевидно, не могутъ еще управлять…

— А я вамъ говорю, что я видѣлъ такую машину, которая идетъ куда ее заставятъ, даже противъ вѣтра, — перебилъ солдатъ. — И очень легко управлять ею: повинуется, какъ по командѣ.

— Этого быть не можетъ! Ничего подобнаго вы не могли видѣть. Ни одна машина не можетъ итти противъ вѣтра, — упорствовалъ Бертъ.

— А я все-таки видѣлъ и не дальше, какъ въ Альдершотѣ, — увѣрялъ солдатъ. — Они тамъ таятся, молчатъ о своемъ успѣхѣ, но шила въ мѣшкѣ не утаишь. Дѣло рѣшено на чистоту, и наше военное министерство на этотъ разъ не упуститъ своего, будьте покойны.

Сомнѣнія Берта поколебались. Онъ засыпалъ сапера потокомъ вопросовъ, и тотъ становился все словоохотливѣе и откровеннѣе.

— Въ Альдершотѣ, — продолжалъ онъ, — есть такая низинка, на которой дѣлаютъ опыты. Оградились плетнемъ изъ колючей проволоки въ десять футовъ вышиною, и возятся тамъ. Заглянешь къ нимъ туда и кое-что подсмотришь потихоньку. Многіе ужъ подмѣтили, да не только наши — это куда бы еще ни шло, — но и нѣмцамъ стало извѣстно… пронюхали даже японцы. Должно-быть, ихніе шпіоны… они вѣдь такъ у насъ и шныряютъ подъ разными видами. Всѣхъ не переловишь.

— Гмь?.. Да!.. — въ раздумьѣ бормоталъ пораженный Бертъ. А интересная это будетъ штука.

— На что еще интереснѣе! — воскликнулъ саперъ, снова набивая свою трубку. — Когда дѣло пойдетъ въ ходъ, начнутся такія чудеса, какихъ никогда еще не было… Игра будетъ прямо умопомрачительная… въ родѣ, напримѣръ, всемірной войны… Мы уже кое-что объ этомъ слышали. Ну, а въ вашихъ газетахъ объ этомъ ничего еще не говорятъ? Я ихъ не читаю. У насъ свои.

— Намеки были, — отвѣтилъ Бертъ.

— Намеки?.. Ну, да, конечно, только одни намеки пока и могутъ быть… А вы мнѣ вотъ что скажите: вы никогда не обращали вниманія на то, что изобрѣтатели летательныхъ машинъ стали куда-то исчезать? — Вспыхнутъ, какъ ракета, да вдругъ и пропадутъ.

— Нѣтъ, признаться, я не обращалъ на это вниманія.

— Да? — Ну, а я обратилъ. Сколько разъ я уже замѣчалъ, что появится какой-нибудь новый изобрѣтатель, нашумитъ, всѣхъ заинтересуетъ и вдругъ — нѣтъ его больше, ни слуху ни духу о немъ. Точно въ воду канулъ, понимаете? Сперва появились въ Америкѣ братья Райтъ. И отлично заплавали было по воздуху… крику что тамъ надѣлали — страсть! Потомъ вдругъ о нихъ сразу замолчали. Это было этакъ около 1905 года. Потомъ были, кажется, тоже два брата въ Ирландіи… забылъ ихъ имена. И о нихъ вездѣ кричали, что они свободно летаютъ, но тоже въ одинъ прекрасный день скрылись и они, забыли и о нихъ… Не слыхать, чтобы они погибли, но и въ живыхъ ихъ нельзя считать. Не то мертвы, не то живы, а гдѣ они — неизвѣстно. А сколько послѣ этого писалось и говорилось о томъ французѣ, который облетѣлъ вокругъ Парижа и ухнулъ въ Сену… Де-Болей, что ли, его звали, навѣрно не помню. Знаю только, что онъ самъ уцѣлѣлъ, а куда потомъ дѣлся — тоже неизвѣстно. И такъ много…

— Ужъ не попадаютъ ли они всѣ въ руки какого-нибудь тайнаго общества? — выразилъ догадку Бертъ, начитавшійся о такого рода обществахъ.

Солдатъ принялся закуривать погасшую трубку.

— Тайнаго общества? — повторилъ онъ, съ трубкою въ зубахъ. — Скажите лучше — въ руки какого-нибудь военнаго министерства, а то и нѣсколькихъ заразъ. — Онъ всталъ и направился къ своему собственному велосипеду, стоявшему около дома. — Голову даю на отсѣченіе, — продолжалъ онъ на ходу, — если когда-нибудь… даже въ скоромъ времени, не окажется, что нѣтъ на всемъ свѣтѣ страны, мало-мальски крупной, которая не имѣла бы хоть парочки летательныхъ машинъ въ запасѣ… настоящихъ, вполнѣ исправныхъ и управляемыхъ по вѣтру и противъ вѣтра. Но всѣ таятся другъ отъ друга. Конечно, не хотятъ, чтобы переняли другіе, но все-равно разнюхаютъ… А сколько на это тратится денегъ, труда и времени, чтобы хоть что-нибудь повывѣдать другъ у друга, — страсть!.. Скажу вамъ по секрету, — добавилъ онъ, — у насъ на четыре мили кругомъ не допускаютъ не только ни одного иностранца, но даже и своего, если у него нѣтъ особаго разрѣшенія. Да и то, кажется, ухитряются кое-что подглядѣть, хоть это и трудно.

— Интересно бы и мнѣ посмотрѣть, — сказалъ Бертъ. — Вообще, повторяю, когда увижу самъ, только тогда и повѣрю, что это не обманъ, какъ было до сихъ поръ.

— Увидите, увидите и, можетъ-быть, раньше даже, чѣмъ ожидаете, — бросилъ солдатъ, ловко вскакивая на своего стального коня. — До свиданія! — крикнулъ онъ и быстро укатилъ.

Бертъ остался сидѣть на скамьѣ, серьезный и задумчивый. Шапка на затылкѣ, папироса въ зубахъ, руки въ карманахъ, ноги далеко протянуты впередъ. Воплощеніе удали и залихватства.

«Если это правда, — думалъ онъ, — то намъ съ Гребомъ надо держать ухо востро, какъ говорятъ старики, и поосновательнѣе заняться новымъ дѣломъ. Иначе мы останемся на мели».