Комета Галлея (Дерман) — ДО

Комета Галлея.

Семидневный романъ.

И взоромъ трепетнымъ и смутнымъ, Привставъ, окинемъ небосклонъ,— И отягченною главою, Однимъ лучемъ ослѣплены, Вновь упадаемъ, не къ покою, Но въ утомительные сны. (Тютчева.)

I.

Прямо отъ рѣшетчатой калитки шла вверхъ, плавно загибаясь направо, пологая, свѣтло сѣрая, бетонная лѣстница. По обѣ ея стороны тянулись темно зеленымъ бордюромъ старые, по поясъ, буксы и параллельно имъ сплошныя стѣны темныхъ кипарисовъ.

Въ томъ мѣстѣ, гдѣ ступени развернутымъ вѣеромъ уходили вправо и тамъ исчезали, — высились два старыхъ кипариса, видные отъ земли до острой верхушки, а межъ нихъ сіяла лазоревая щель южнаго неба. Эта простая торжественная лѣстница какъ будто никуда не вела или вела на небо, и у всякаго, кто вступалъ на нее, рождалось чувство высокаго и безпредметнаго устремленія.

Въ исходѣ апрѣля 1910 года, въ вечерній часъ, къ ней подкатала, мягко звеня бубенцами, ямщицкая тройка въ крымской рессорной плетенкѣ, и изъ нея вышелъ немолодой, бородатый, темнорусый человѣкъ съ худымъ и широкимъ лицомъ, въ очкахъ, круглой шляпѣ и въ старомодномъ лѣтнемъ пальто, обтянутомъ на лопаткахъ. Выйдя изъ экипажа, онъ тотчасъ кинулъ взглядъ на лѣстницу. Въ это самое время по ней медленно поднималась высокая женская фигура въ сѣромъ платьѣ, того же цвѣта, что и лѣстница, съ открытыми свѣтлыми волосами, тонкая въ таліи и широкая въ плечахъ — почти мужскихъ, угловатыхъ и суховатыхъ.

— Баринъ, прикажете дворника посвистѣть? — спросилъ татаринъ-ямщикъ.

Женщина обернулась и взглянула на пріѣхавшаго: не спѣша, но и непродолжительно. Потомъ опять медленно стала подниматься. Она шла, уже не оборачиваясь, а пріѣзжій господинъ глядѣлъ ей вслѣдъ и имъ овладѣло легкое, но странное чувство: она удалялась отъ него, уходила, исчезала по этой странной, никуда не ведущей лѣстницѣ… Вошла въ свѣтлый лазоревый прорѣзъ межъ двухъ кипарисовъ, выступивъ крупно-отчеканенной фигурой, потомъ сразу исчезла за поворотомъ…

Еще малую долю секунды оставалось это странное очарованіе, потомъ пріѣхавшій сдѣлалъ движеніе бровями, точно смахивая назойливую мысль, и торопливо отвѣтилъ ямщику:

— Да-да, виноватъ… Посвисти, пожалуйста.

Татаринъ, приложивъ къ губамъ пальцы, пронзительно свистнулъ и черезъ минуту сверху проворно сбѣжалъ круглолицый и бѣлобрысый дворникъ Власъ и по-солдатски гаркнулъ:

— Здравія желаю, Сергѣй Иванычъ, съ благополучнымъ пріѣздомъ вашу милость поздравляемъ!

— Благодарствуй. Какъ поживаешь, Власъ?

— Покорно благодаримъ, Сергѣй Иванычъ. Живемъ, какъ жили, младости не гонимъ, старости не кличемъ, грѣхъ жаловаться.

— Ну, вотъ возьми, пожалуйста, чемоданъ, а это я самъ заберу, — указалъ онъ на деревянный футляръ.

Онъ расплатился съ ямщикомъ и вошелъ въ калитку, которую распахнулъ передъ нимъ Власъ и которая запѣла привычную тягучую мелодію. Онъ сразу почувствовалъ себя жильцомъ на этой дачѣ, съ этой калиткой, уже шестой разъ за девять лѣтъ встрѣчавшей его все той же пѣснею.

На поворотѣ лѣстницы, на площадкѣ, стояла та же высокая женщина. Держа ломоть хлѣба въ одной и стаканъ молока въ другой рукѣ, онъ глядѣла на приближающихся прямымъ, спокойнымъ, твердымъ и внимательнымъ взглядомъ большихъ сѣрыхъ глазъ, свѣтившихся изъ-подъ громаднаго, бѣлаго и чистаго лба.

Каждое оригинальное лицо оригинально какимъ-нибудь рѣзкимъ несоотвѣтствіемъ. Такимъ было и лицо дѣвушки: его наивная гимназическая полнота, даже пухлость не соотвѣтствовала твердости и спокойной проницательности взгляда и опредѣленной красотѣ мраморнаго лба. Взглядъ ея былъ таковъ, точно предъ ней было то самое, очень интересное, что ей нужно и чего она ждала. Пріѣхавшій невольно взглянулъ на стаканъ и хлѣбъ въ ея рукахъ, и она это замѣтила, но не отвернулась и чуть-чуть улыбнулась; онъ уловилъ и понялъ ея улыбку, сконфузился и ускорилъ шаги

— Вотъ и новый жилецъ пріѣхалъ, Елена Севастьяновна, — услыхалъ онъ сзади себя глубокій, полновѣсный и низкій женскій голосъ. Онъ догадался, что это голосъ высокой дѣвушки.

— Барышня больная изъ Москвы, третій мѣсяцъ у насъ живетъ, — сказалъ Власъ, когда они добрались до верхняго близъ бесѣдки флигелька въ одну комнату, въ которомъ всегда останавливался пріѣзжій. — Трутовская по фамиліи — добавилъ онъ. — Пойду, Сашу покличу, пущай воды принесетъ. Прощайте, Сергѣй Иванычъ.

«Больная барышня» — подумалъ Сергѣй Иванычъ словами дворника. И вдругъ точно выпалъ у него изъ души интересъ къ новому человѣку, съ которымъ предстоитъ встрѣчаться и жить цѣлую недѣлю.

Сергѣй Иванычъ Стукачевъ, химикъ-лаборантъ столичнаго университета по профессіи и астрономъ по влеченію, съ привычной аккуратностью принялся за свои «очередныя дѣла»: распаковалъ багажъ, вынулъ и разложилъ по мѣстамъ книги, бѣлье, письменныя принадлежности; почистился съ дороги. Оглядѣлъ небо и занесъ въ книжку облачность. Изъ-за горъ, наползали тучи, и оставалось мало надежды, что видна будетъ комета. Легкая досада отразилась на его лицѣ, выразительномъ и подвижномъ, но вмѣстѣ сосредоточенномъ лицѣ человѣка, привыкшаго много переживать въ одиночку.

Явилась горничная Саша съ кувшиномъ воды, поздравила съ пріѣздомъ, убрала багажныя веревки.

— Вамъ кушать наверхъ принести, или прикажете для васъ къ табельдоту накрыть? — спросила она.

— Нѣтъ, ужь потрудитесь сюда принести.,

— Съ удовольствіемъ.

Немного погодя, она принесла на подносѣ пару котлетъ, кусокъ пуддинга, чай въ чайникѣ и посуду.

— Благодарствуйте, Саша, — сказалъ Стукачевъ, — я еще хочу васъ попросить. Скажите Тарасу — онъ живъ еще?

— Какъ же. Стукотитъ.

— Ну, такъ скажите, чтобы онъ въ два часа меня разбудилъ.

— Кометой интересуетесь? — улыбнулась она, бросивъ отчужденно-любопытный взглядъ на приборы, которые Стукачевъ, вынувъ изъ футляровъ, разставилъ на столѣ.

— Да, хочу поглядѣть.

— Барышня у насъ живетъ. Изъ Москвы. Тоже кометой заинтересована.

— Это хорошо, — отвѣтилъ онъ машинально и вышелъ на площадку передъ своей комнатой. Саша, шурша гравіемъ, стремительно сбѣжала внизъ; и, тоже шурша гравіемъ, но очень медленно, снизу поднимались чьи-то шаги. Потомъ изъ-за обрѣза горы показалась свѣтловолосая голова и высокая фигура Трутовской. Она сказала, обернувшись назадъ, обращаясь къ кому-то, оставшемуся внизу:

— Ничего, къ чаю поспѣю, я ненадолго.

И такъ же медленно прошла къ верхнему саду мимо Стукачева, взглянувъ на него своими твердыми, спокойными и внимательными глазами.

Стукачевъ вернулся къ себѣ, опустился на стулъ, снялъ очки, помялъ рукою свое широкое, ординарное лицо съ крупными кой-какъ слаженными чертами — только чтобъ было неглупое человѣческое лицо — и задумался, опустивъ голову.

— Да, полнозвучная какая-то, — произнесъ онъ мысленно и улыбнулся. Затѣмъ подсѣлъ къ столу, быстро и машинально проглотилъ незатѣйливый ужинъ и налилъ въ стаканъ чаю. Съ верхней дорожки донеслось опять шуршаніе гравія и онъ неожиданно для себя сдѣлалъ движеніе, чтобы подняться. Но остался на мѣстѣ и только дрогнулъ бровями.

Шаги приблизились, потомъ стали удаляться, а Стукачевъ, отхлебывая съ ложечки крѣпкій чай, отдался мысли, которая занимала его съ самаго утра: о томъ, что въ астрономіи тѣсно сливаются наука съ искусствомъ; онъ уже давно думалъ объ этомъ, но сегодня это томило его съ особенной настойчивостью. По опыту онъ уже предчувствовалъ, что за томленіемъ послѣдуетъ радость, — клочки и обрывки мыслей выльются въ энергическую кованную формулу.

— Крайняя степень точности и безкрайность воображенія, — произнесъ онъ вслухъ и его преображенное лицо стало прекраснымъ… Онъ взволнованно прошелся нѣсколько разъ взадъ и впередъ по комнатѣ.

Еще съ полчаса онъ почиталъ. Потомъ легъ въ постель, погасилъ свѣчу и сразу погрузился въ зыбкій сонъ ожиданія. И, какъ всегда въ такихъ случаяхъ, ему показалось, что тотчасъ же его и разбудили:

— Вставайте, баринъ, планиду глядѣть! — глухо гудѣлъ знакомый простуженный басъ сторожа Тараса, сопровождаемый стукомъ въ двери.

Стукачевъ въ пять минуть одѣлся и высунулся наружу; о наблюденіяхъ не могло быть рѣчи: сверху покрапывалъ теплый весенній дождь, а на небѣ не видать было ни единой звѣздочки.

— Съ пріѣздомъ вашу милость, — раздался внезапно голосъ невидимаго въ густыхъ потемкахъ Тараса.

— Благодарю. Караулишь?

— Такъ точно…

Тарасъ помолчалъ, но не уходилъ, а затѣмъ сказалъ:

— Баринъ, какъ вы посовѣтуете?..

— А что такое?

— Извольте видѣть! телеграмму принесли барышнѣ Трутовской. Сейчасъ отдать, ай до утра оставить?

— Какъ знаешь.

— Инъ до утра оставлю, чай не канетъ… Вотъ вы, господа, завсегда такъ, все норовите ночью: телеграмма ночью, планида — опять ночью. Ужели вамъ дня мало?

— Да вѣдь днемъ-то ея не увидишь.

— Чего и видѣть-то? Что съ хвостомъ, Господи прости, только и всего! Эка невидаль! Я ихъ, можетъ, сколько перевидалъ, а толку никакого. Хуже вотъ развѣ стало. Урожаи что ни годъ меньше, а прочее — какъ было, такъ и есть: и море тебѣ та же, и суша та же, и солнца та же… Вотъ и барышня Трутовская: спать бы, — ночное время. Нѣтъ, буди васъ… И какая надобность, мать честная… Видно, вы умнѣй насъ, дураковъ…

Онъ тяжело заскребъ сапогами по гравію и долго, удаляясь, хрустѣли его шаги, примѣшиваясь къ тихому шелесту ночного дождя.

Стукачевъ захлопнулъ дверь и легъ въ постель. Какія-то впечатлѣнія просились въ воображеніе, но Стукачевъ началъ думать о рожденной имъ наканунѣ формулѣ астрономіи и сладко потонулъ въ представленіи безпредѣльности.

II.

Утромъ, передъ тѣмъ, какъ должны были принести ему кофе, Стукачевъ отправился повидаться съ владѣлицей дачи, вдовой-итальянкой Еленой Севастьяновной. Оказалось, что она вчера же уѣхала въ коляскѣ, которая привезла Стукачева, въ ближній поселокъ, а оттуда на катерѣ въ Ялту за провизіей. Ее ждали только къ вечеру слѣдующаго дня.

Стукачевъ вернулся къ себѣ, дождался завтрака, который подавался въ 10 часовъ, потомъ, рѣшивъ, что въ первый денекъ можно «пошалить», отправился къ морю. Невдалекѣ отъ дачи онъ обогналъ Трутовскую объ руку съ какой-то невысокой и очень полной дѣвушкой; поровнявшись, онъ молча приподнялъ шляпу и, не ожидая отвѣтнаго поклона, прошелъ было впередъ, какъ услыхалъ медлительное и полновѣсное:

— Здравствуйте!

Онъ остановился и сказалъ:

— Вамъ, если не ошибаюсь, нынѣшней ночью телеграмму приносили…

— Да-да-да, — произнесла она, почти нараспѣвъ, — сторожъ говорилъ, что вы приказали меня не будить…

— И не думалъ! — воскликнулъ Стукачевъ испуганно…

Дѣвушка громко захохотала.

— Мнѣ и самой казалось, что онъ сочиняетъ. — И, обращаясь къ своей спутницѣ, она прибавила:

— Вы еще не знаете, какой этотъ Тарасъ фантазеръ и ворчунъ…

Стукачевъ вторично приподнялъ шляпу и отправился своею дорогой. Послѣ ночного дождя еще не совсѣмъ просохло. Берегъ былъ пустыненъ и по-весеннему ясенъ. Разбросанныя по прибрежнымъ склонамъ дачи выступали полуобнаженныя въ молодыхъ, недавно распустившихся садахъ и въ голыхъ, щетинистыхъ, бурыхъ виноградипкахъ, всползавшихъ на горы. Островки особенно яркой объ эту пору зелени, бѣлыхъ и розовыхъ купъ цвѣтущаго абрикоса, яблони, какъ красные платки въ толпѣ сѣрыхъ армяковъ, весело пестрѣли въ прозрачныхъ, одноцвѣтныхъ даляхъ. Вершина Бабугана курилась дымнымъ облакомъ, но оно сдвигалось и таяло. И это предвѣщало хорошую погоду.

Стукачевъ прошелъ версты двѣ вдоль берега, взглянулъ на давно знакомый мощный хребетъ припавшаго къ водѣ лобастаго каменнаго медвѣдя, постоялъ, вздохнулъ и повернулъ домой. Немного погодя онъ замѣтилъ опять двухъ дѣвушекъ. Невысокая поминутно нагибалась и Стукачевъ догадался, что она ищетъ сердолики — обычное въ Крыму увлеченіе. Трутовская, усмѣхаясь, поглядывала на нее сверху и что-то говорила.

Когда Стукачевъ, сидя у себя наверху въ бесѣдкѣ, читалъ, до него долетѣло пѣніе калитки, и черезъ минуту знакомый, звучный и глубокій голосъ произнесъ, очевидно, къ кому-то обращаясь:

— Да-да-да, отлично прогулялись.

Обѣдъ подавали Стукачеву въ комнату. Онъ уставалъ отъ длиннаго сидѣнія за табльдотомъ и вѣчно одинаковыхъ дачныхъ разговоровъ, въ которыхъ изъ учтивости приходилось участвовать. Ему приходилось послѣ этого «ради дезинфекціи» читать путешествія, чтобы вернуть нужное умѣнье сосредоточиться на формулахъ и цифрахъ. И на дачѣ уже знали его привычки.

Послѣ обѣда, убирая посуду, Саша — въ бѣломъ крахмальномъ чепцѣ и фартукѣ — попросила у него совѣта. У нея на сосѣдней дачѣ живетъ сестра, у которой былъ женихъ, ушедшій на военную службу. Сестра ему посылала деньги, а онъ, по возвращеніи, женился на другой и открылъ лавочку, а денегъ не отдаетъ… Предлагаетъ паевое участіе въ лавочкѣ «и чтобы квасъ дѣлать». До этихъ поръ Стукачевъ еще понималъ, по, начиная отъ кваса, пошли какія-то тонкости: кому и сколько приходится платить за ледъ, на чей счетъ бой посуды, «патентъ», аренда, табачное свидѣтельство… Стукачевъ не сразу понялъ, при чемъ тутъ табачное свидѣтельство, но Саша пояснила, что «квасъ съ папиросами, вообще, идетъ заодно» и что выпившій квасу обыкновенно покупаетъ и папиросы, такъ что несправедливо, чтобы вся прибыль отъ продажи папиросъ доставалась солдату. Надо дѣлить, а какъ ее раздѣлишь? Въ этомъ состоялъ вопросъ. Стукачевъ попытался тогда устранить изъ разсчета квасъ. Оказалось, что квасъ-то всего важнѣе — «безъ квасу немыслимо»…

Стукачевъ напрягался, по путался, и у него даже заболѣло въ вискахъ, по ничего по выходило. Саша, видимо неудовлетворенная, холодно и безнадежно поблагодарила и ушла. А Стукачевъ два часа послѣ этого ничего не въ состояніи былъ дѣлать.

И опять наверхъ ходила Трутовская и, проходя мимо, твердо глядѣла на него, точно онъ-то и былъ то, самое интересное, чего она ждала. И опять онъ слышалъ доносящимся снизу ея пѣвучій голосъ. И опять то Власъ, то Тарасъ, то Саша произносили ея имя, словно знали про что-то тайное и обиняками напоминали ему, чтобы онъ не забылъ. Какъ будто одно это имя и одинъ этотъ человѣкъ были здѣсь самое важное, вокругъ чего все вертѣлось. Засыпая, онъ будто слышалъ шаловливое погромыхиваніе грома, улавливалъ легкое, бѣглое и неуловимое поблескиваніе дальней молніи, какъ будто неясно чувствовалось приближеніе грозы, которая уже незримо носилась въ воздухѣ и налагала на душу смутную и радостную тревогу.

III.

И опять:

— Баринъ, вставайте планиду глядѣть!

— Ладно, слышу, ступай съ Богомъ…

— То-то…

Стукачевъ высунулся, взглянулъ на небо: оно все было усѣяно звѣздами, и обычная передъ ночными наблюденіями тревожная радость прихлынула къ его сердцу. Онъ одѣвался со своею быстрой методичностью и особенныя ночныя видѣнія въ безшумномъ ритмическомъ бѣгѣ скользили въ его приподнятомъ воображеніи… «Вѣроятно, — думалъ онъ — о такихъ минутахъ говорили нѣкогда пророки, когда предвѣщали воскресеніе мертвыхъ. Меня разбудилъ ворчунъ Тарасъ, а они говорили про трубы архангеловъ. Но вѣдь здѣсь и тамъ одинаковая жажда тайны». И вдругъ странная картина того пробужденія возникла въ умѣ, сливаясь съ впечатлѣніями этой безпокойной ночи… Заторопятся всѣ… ничего не готово… волнуются, въ рукава сразу не попадаютъ…

А потомъ суета, впечатлѣнія… встрѣчи… Палачи встрѣтятъ казненныхъ ими… Застыдятся, вѣроятно, обратно въ могилы запросятся! Безвѣстно погибшіе объявятся… Андрэ откуда-то изъ полярныхъ льдовъ подымется, милый, — кого онъ перваго встрѣтитъ? Архимедъ сейчасъ къ своимъ circuli кинется, чудакъ, — подумалъ Стукачевъ съ тонкой, нѣжной и сочувственной улыбкой. — Потомъ Кеплеръ, Коперникъ, Ньютонъ, — какія интересныя встрѣчи!.. Старичокъ, флорентинскій астрономъ… Маша сестра къ своему несчастному убитому жениху кинется… Бѣдняжка, какъ исхудала!

…А меня-то кто встрѣтитъ? Кто же меня встрѣтитъ? — подумалъ онъ съ внезапной грустью…

Свѣтя карманнымъ электрическимъ фонарикомъ, онъ одѣвался быстро и, забравъ съ вечера приготовленные инструменты, вышелъ.

Ночь была тихая, безлунная, росистая… Только успѣлъ Стукачевъ закрыть за собою дверь и шагнуть во тьму, какъ ничего промежуточнаго, средняго между нимъ и ночью не осталось, — ихъ двое — и только. Надъ самой головой, казалось, даже слегка касаясь волосъ, нависло тяжелое, торжественное небо, но глазъ, впиваясь въ него, ясно чувствовалъ и различалъ безконечную глубину. Темное поле было пересѣчено кипящимъ космическимъ потокомъ, и этотъ Млечный дымъ вселенной былъ такъ бѣлъ, ясенъ и живъ, что въ мертвомъ молчаніи ночи будто доходилъ до чуткаго уха дальній гулъ клокотанія и сотрясенія горнихъ міровъ, и какое-то эхо наполняло пространство.

Точно чьи-то нѣжные и осторожные ночные голоса, снизу доносилось мѣрное позваниваніе умиротвореннаго морского прибоя. Гдѣ-то далеко въ морѣ мигалъ жалкій красноватый сигнальный огонекъ на суднѣ и Стукачевъ грустно занесъ на скрижали своего сердца образъ безпокойнаго человѣческаго духа, подавленнаго непомѣрной тяжестью морского простора и глухой ночи. Справа ночное небо было срѣзано невидной горой, клавшей черное, какъ сажа, пятно на звѣздное поле; слѣва, мелькая и путаясь со звѣздами, шевелились острыя верхушки кипарисовъ и оттуда вѣяло крѣпікимъ смолистымъ благовоніемъ. Освоившись съ темнотой, глазъ едва различалъ въ ней бѣловатыя купы яблонь, и черные кипарисы уже выступали на темномъ фонѣ, точно; высѣченныя изъ угля острыя пирамиды. И, когда Стукачевъ, съ оптическими приборами въ рукахъ, двинулся въ разступавшееся и тотчасъ замыкавшееся, внятное, но молчаливое, жуткое, но манящее пространство глухой ночи, онъ попыталъ знакомое, странное и сладостное чувство, — то самое, что переживаетъ пытливый морякъ, уплывающій на утломъ суденышкѣ въ тяжкую даль океана: бодрую и тревожную радость.

Неторопливо и машинально онъ спустился по лѣстницѣ, открылъ уныло запѣвшую калитку и привычной дорогой по узкой долинкѣ зашагалъ къ морю. Оно было такъ неподвижно, что только у самой линіи берега едва ломались и морщились на прибрежныхъ камняхъ отраженія звѣздъ въ водяной глади и время отъ времени съ легкимъ звономъ плескала чуткая зыбь; но немного подалѣе отъ берега море лежало тяжкой, неподвижной, безграничной и тусклой чашей съ ровнымъ полемъ отраженныхъ звѣздъ, съ зыбкимъ свѣтлымъ столбомъ, падавшимъ отъ громаднаго Юпитера… Здѣсь еще болѣе внятно, чѣмъ наверху, царила та особенная ночная чуткость, въ которой чудится затаенная преднамѣренность, точно земля замерла, чтобы дать человѣку уловить отдаленный гулъ небесъ, точно сама она робко, чутко и печально къ нему прислушивается… Когда кажется, что еще одно изощренное и послѣднее усиліе, — и наконецъ поймешь эти величавые хоралы, различишь важные, торжественные гимны и позади нихъ — устрашающіе и изступленные голоса…

Стукачевъ установилъ свои приборы, присѣлъ на камень и сталъ глядѣть въ небо. Все тамъ было для него живо, знакомо и таинственно, каждая звѣзда открывала ему свой собственный и неповторяемый ликъ, каждая имѣла свою по большей части сказочно-прекрасную исторію и біографію. Ни одна не была мертва, всѣ біографіи заканчивались этимъ моментомъ, когда онъ сидѣлъ на берегу и взволнованно упивался ихъ синимъ, краснымъ, зеленымъ, бѣлымъ, оранжевымъ сверканіемъ.

Какъ жадно міръ души ночной

Внимаетъ повѣсти любимой! —

произнесъ онъ свои любимые стихи.

Гдѣ-то далеко въ сѣдыхъ вѣкахъ, смутно терявшихся въ громадной перспективѣ, внезапно возникшей въ его порывистомъ воображеніи, почему-то опираясь на жезлы, стояли съ длинными бѣлыми бородами ассирійскіе жрецы и странными знаками записывали на камняхъ жизнеописаніе звѣздъ. А въ самомъ концѣ этой перспективы сидѣлъ онъ самъ на камушкѣ и, замирая отъ робости и счастья, видѣлъ на этомъ тысячелѣтнемъ пути и Птоломея, и Пиѳагора, и Галилея, и Кеплера, и даже совсѣмъ близко отъ себя стараго юношу, узника съ простенькой бородкой, въ очкахъ и въ наивномъ сюртучкѣ.

— Неужели и меня примутъ въ свою компанію? — думалъ онъ съ радостно-недовѣрчивымъ и счастливымъ выраженіемъ ребенка, не смѣющаго вѣрить, что надъ нимъ, проснувшимся, склонилась мать, по которой онъ тайно и долго тосковалъ. — Вѣдь и я, какъ они, безкорыстенъ, — оправдывался онъ робко и смущенно — и только въ этомъ одномъ и этимъ однимъ живу. А что я въ этомъ малъ, такъ ужь не по моей винѣ, не отъ лѣни. Въ мѣру отпущеннаго я честенъ, — не прогонятъ… И какъ я одинокъ… — опять подумалъ онъ съ грустью.

Онъ посвѣтилъ фонарикомъ на циферблатъ часовъ. Черезъ нѣсколько минутъ уже должна была появиться комета. Ночь чернѣе прежняго охватила его, когда погасъ синій свѣтъ электрическаго фонарика. Стукачевъ повернулся лицомъ къ востоку и сталъ ждать.

IV.

Минутъ двадцать онъ неподвижно вглядывался въ тьму. И вотъ — слабый, невѣрный, призрачный, тусклый, но несомнѣнный свѣтъ робко проступилъ въ созвѣздіи Рыбъ на черномъ востокѣ. Въ тотъ моментъ, какъ Стукачевъ позналъ его, онъ былъ еще такъ безсиленъ, что не вѣрилось зрѣнію, казалось, что это обманъ напряженнаго ожиданія, что густая, какая-то матеріальная тьма чуть-чуть дохнула слабымъ дыханіемъ, которое расплылось неуловимымъ, жалкимъ пятномъ и которое въ слѣдующее мгновеніе безсильно растаетъ и умретъ. Но оно не умирало, а все дышало и дышало и, нехотя, хмурясь, съ трудомъ — тьма разрѣжалась и сѣрѣла, а отвоеванное поле ширилось, свѣтлѣло и теплѣло… Это была настоящая борьба, упорная и захватывающая, какъ поединокъ враждебныхъ и на первый взглядъ рѣзко неравныхъ силъ. Жидкій свѣтъ все шире и шире разливался по небу тихими вздрагивающими волнами, какъ круги отъ камня на водяной глади, и вдругъ — на краю горизонта скользнулъ живой лучъ, и, точно зрачокъ въ глазномъ яблокѣ, огненный мячикъ сверкнулъ въ свѣтломъ пятнѣ яркимъ, переливчатымъ и холоднымъ блескомъ. Сверкнулъ и тотчасъ кинулъ отъ себя короткій и свѣтлый снопъ лучей, словно не поспѣвавшихъ за ядромъ и отторгнутыхъ отъ него порывомъ его быстраго движенія.

Это, дѣйствительно, походило на полетъ дальняго ядра. Стукачевъ жадно вглядывался въ новое, странное, трепетное тѣло и какъ бы чувствовалъ его страшный, могучій бѣгъ, его колоссальное устремленіе и его тревожный приветъ! Это было совсѣмъ не то, что онъ наблюдалъ въ обсерваторіи двѣ недѣли назадъ… Здѣсь она подступала къ самому сердцу.

Бурно и взволнованно онъ думалъ, глядя на комету, что не даромъ во всѣ времена люди ищутъ какихъ-то важныхъ указаній въ пламенныхъ знакахъ, изрѣдка являющихся на небесахъ: этотъ живой и кипучій блескъ такъ выразителенъ и страстенъ, какъ неотразимый взглядъ, и такъ же онъ загадоченъ и такъ же манитъ къ себѣ какой-то тайной. Онъ одинъ, небольшой и не сильный, повисшій среди цѣлаго моря небеснаго пламени, рѣзко измѣнилъ выраженіе лица ночи, властно нарушилъ установившійся ночной смыслъ. Все сдѣлалось нервнѣе, подвижнѣе и выразительнѣе съ появленіемъ этого кипящаго комочка, — было новое свѣтило на новомъ небѣ, и нова была ночь…

И, какъ ни ждалъ Стукачевъ появленія кометы, она захватила его врасплохъ. Съ блаженнымъ лицомъ, вздрагивая всѣмъ тѣломъ, онъ возился надъ своими приборами, задерживая дыханіе, чтобы не нарушить этихъ ночныхъ священнодѣйствій. Онъ давно привыкъ къ молчанію и рѣдко бесѣдовалъ съ живыми людьми, но слова-то, вѣроятно, своимъ чередомъ прозябаютъ и зрѣютъ въ душѣ! И теперь они дружной и взволнованной толпой готовы были побѣжать съ его устъ и оживить этотъ пустынный берегъ и молчаливую ночь… Хотѣлось пѣть, какъ нѣкогда пиѳагорейцы пѣли свои гимны на встрѣчу восходящему солнцу. Но пѣть и говорить наединѣ съ самимъ собою было совѣстно. И какая-то разъѣдающая грусть тихо осѣнила его душу.

Еще безпокойнѣе, еще тревожнѣе становится тревожный привѣтъ кометы. Чувствуется, какъ она, свистя, сверлитъ въ страстномъ бѣгѣ пугливо разступающіяся пространства, какъ вихорь вселенной отметаетъ ея пламенѣющія косы. Меркнутъ звѣзды на похолодѣвшей, невыразимо-нѣжной, изумительной лазури востока… Только злой тревогой искрится огненный мячикъ кометы, и кажется, что онъ сжегъ и уничтожилъ ночныя звѣзды. Но вотъ слѣва отъ него на посвѣтлѣвшемъ фонѣ изъ-за горизонта проступило какое-то кроткое и сдержанное въ своей силѣ мерцаніе, дрогнуло, усилилось, затрепетало, и вдругъ весь востокъ радостно озарился счастливымъ свѣтомъ Венеры, точно божественное лицо въ избыткѣ цѣломудренной радости улыбнулось и засіяло. Какая чистота, какое святое очарованіе въ этомъ кроткомъ, но побѣдномъ сіяніи, какое величавое умиротвореніе!

Сколько разъ уже Стукачевъ любовался Венерой и утренней и вечерней зарею, — и всегда эта радость пополамъ съ грустью. И сейчасъ грусти даже больше, чѣмъ бывало…

Невидимо склоняясь и хладѣя,

Мы близимся къ началу своему, —

съ покорной грустью произнесъ онъ мысленно. Онъ выждалъ, когда свѣтъ кометы растаялъ въ рождавшейся зарѣ, вынулъ изъ кармана книжку, занесъ свои наблюденія и, забравъ приборы, не ожидая полнаго разсвѣта, отправился на дачу.

Одно окно въ верхнемъ этажѣ, видное изъ долинки, было освѣщено. Чей-то силуэтъ отразился на занавѣскѣ и немного погодя исчезъ, и Стукачеву показалось, что то была Трутовская. Ему вспомнилась фигура дѣвушки, и онъ тихо, невесело, но спокойно улыбнулся. Онъ взглянулъ на’Венеру, уже поблѣднѣвшую, но все еще счастливую и какъ будто еще болѣе прекрасную, и подумалъ:

— Вотъ она, моя возлюбленная.

V.

Въ обычное время Стукачевъ проснулся, быстро одѣлся и сѣлъ за работу для астрономическаго журнала, которую онъ проконспектировалъ еще въ вагонѣ по дорогѣ въ Крымъ. Потомъ позавтракалъ и на время уборки комнаты отправился на короткую прогулку въ гору, къ шоссе. Пережитое имъ ночью волненіе удивило его самого своей силой, когда онъ, припоминая детали появленія кометы, оглядывалъ мысленно проведенные съ нею ночные часы; оно не успѣло еще улечься, но надъ нимъ уже остылъ и затянулся слой дневныхъ мыслей, чувствъ и твердой дневной воли.

— Только бы погодка подержалась, не нагадила бы только погодка, — думалъ Стукачевъ, возвращаясь съ прогулки и подходя къ бесѣдкѣ, — а ужь мы-то ничего не пропустимъ…

На послѣднемъ поворотѣ тропки онъ вдругъ остановился: въ десяти шагахъ отъ него, въ бесѣдкѣ, поднялась ему на встрѣчу высокая фигура Трутовской. Онъ почувствовалъ вдругъ легкое волненіе, какія-то мятежныя движенія кинулись со дна души вмѣстѣ съ прихлынувшей къ головѣ кровью. Но это продолжалось мгновеніе. Удивляясь на себя, онъ приблизился, учтиво приподнялъ шляпу, и, не подавая руки, спросилъ офиціально:

— Виноватъ, вы ко мнѣ?

— Да…

— Чѣмъ могу служить?

— Позвольте представиться, — сказала она, протягивая руку, — Трутовская. Вашу фамилію я знаю. Я, однако, вамъ не помѣшаю?

— Нѣтъ, нисколько. Чѣмъ могу служить? — повторилъ онъ съ нескрываемой сухостью.

— Тогда разрѣшите мнѣ присѣсть.

Они сѣли другъ противъ друга и Стукачевъ, сложивъ на колѣняхъ руку-на-руку, приготовился слушать съ холоднымъ вниманіемъ экзаменатора.

— Мнѣ говорили, что вы занимаетесь астрономіей и пріѣхали сюда ради наблюденій надъ кометой Галлея. Мнѣ также говорили, что у васъ есть оптическіе приборы и что наблюденія вы производите каждую ночь…

— Всѣ эти слухи болѣе или менѣе основательны, — сказалъ Стукачевъ непріязненно. Онъ не любилъ, когда посторонніе люди объ немъ знали больше того, что требовалось для дѣловыхъ отношеній.

— Виновата, я не кончила, — просто замѣтила дѣвушка. — Я хочу васъ просить, не позволите-ли вы мнѣ присутствовать при вашихъ наблюденіяхъ? Очень прошу: если это можетъ вамъ помѣшать, — откажите.

— Если не будете мѣшать, то и не помѣшаете, — замѣтилъ Стукачевъ серьезно, расположенный къ тому ея дѣловымъ тономъ.

— Объ этомъ можете не безпокоиться. — Она поднялась, собираясь уходить. Поднялся и Стукачевъ и сказалъ, пожимая ея широкую руку:

— Такъ, стало быть, если небо будетъ ясное, къ двумъ часамъ приготовьтесь. Но. только… вы легко можете разочароваться: комета ничего особенно эффектнаго не представляетъ.

Чуть замѣтно промелькнула у Трутовской въ глазахъ спокойно-ироническая усмѣшка.

— Ради этого не стоитъ въ два часа ночи подниматься съ постели, не такъ-ли?

— Пожалуй… — нехотя отвѣтилъ Стукачевъ.

— Ну, а за двѣ тысячи верстъ пріѣхать стоило? — сказала она и вдругъ звучно, полновѣсно и коротко засмѣялась. Стукачевъ невольно улыбнулся открытой ясности и спокойствію этого смѣха.

— Различныя бываютъ степени интереса, — замѣтилъ Стукачевъ.

— Что же даетъ вамъ основаніе думать, что… степень моего интереса такъ ничтожна по сравненію съ вашей?

Она такъ ясно и прямо ставила свои вопросы, что Стукачеву захотѣлось отвѣтить такъ же прямо:

— То, что вы женщина.

— И только?

— Да.

Она устремила на Стукачева внимательные, изучающіе глаза. Въ нихъ было удивленіе, но ни тѣни обиды. Преобладало выраженіе интереса.

— Я полагаю, — сказала она — что достоинство человѣка отчасти измѣряется характеромъ и степенью его интересовъ?

— Совершенно согласенъ.

— Стало быть, вы очень низко цѣните или женщину, или… астрономію. Послѣднее маловѣроятно… Значитъ?..

— Совершенно вѣрно, — произнесъ Стукачевъ твердо. — Я цѣню астрономію. Заключеніе можете сдѣлать, какое вамъ будетъ угодно.

— Я его пока что не сдѣлаю, ваша посылка останется при васъ. Но я припоминаю… ну, Гипатію александрійскую, напримѣръ… Вѣдь это имя и вамъ говоритъ нѣчто?

— Да, очень многое…

— Я его потому и напомнила. Лично я не считаю этотъ аргументъ убѣдительнымъ, но при голословныхъ обобщеніяхъ… годится…

Стукачевъ сказалъ, неожиданно для самого себя:

— Вы, кажется, хорошо спорите…

Она весело улыбнулась и опять огонекъ ироніи засвѣтился въ ея умныхъ, сѣрыхъ глазахъ, пристально глядѣвшихъ изъ-подъ великолѣпнаго, бѣлаго, широкаго лба.

— Мнѣ остается признать себя крайне польщенной. Но… какъ же быть съ безсмертнымъ афоризмомъ о «женской логикѣ»?

Стукачевъ досадливо поморщился и къ нему сразу вернулся сухой и непріязненный тонъ. Онъ сказалъ:

— Я вамъ, m-lle Трутовская, ни слова не говорилъ о женской логикѣ, и, совершенно меня не зная, вы могли бы не приписывать мнѣ пошлостей чужого изобрѣтенія.

— Пожалуй, — проговорила она въ высшей степени спокойно — но вы должны припомнить, что и вы тоже, не зная меня, пытались лишить меня права на интересъ къ астрономіи только потому, что я — женщина. Вѣдь и это, простите, тоже легкомысленное огульное обобщеніе.

Стукачевъ посмотрѣлъ на дѣвушку, немного задумался и сказалъ серьезно:

— Многихъ споровъ можно бы избѣжать, еслибы каждый побольше спорилъ съ самимъ собой. Наши аргументы такъ часто не убѣдительны для насъ же самихъ!

— Вѣрно! — воскликнула она — много разъ я думала это даже этими вотъ самыми словами. До свиданія.

Она ушла. Длинный рядъ впечатлѣній шевелился гдѣ-то за порогомъ сознанія. Чтобы отогнать ихъ, Стукачевъ досталъ латинскую «Этику» Спинозы и погрузился въ сказочный просторъ человѣческой мысли.

Все дальнѣйшее, что втеченіе этого дня проплывало мимо него и даже касалось его, — онъ воспринималъ машинально, ни на минуту не уходя изъ зданія мысли, воздвигаемаго философомъ, казалось, у него на глазахъ. Ему принесли съ почты письмо, которое онъ вскрылъ, пробѣжалъ глазами и спряталъ въ карманъ. Ему принесли обѣдъ, потомъ вечерній чай съ ужиномъ — онъ машинально проглатывалъ принесенное; но еслибы вдвое больше принесли — онъ такъ же автоматично проглотилъ бы, и еслибы ничего не принесли, то и этого не замѣтилъ бы. Ему принесли домовую книгу съ просьбой вписать свой документъ, — онъ машинально исполнилъ. Но вечеромъ, уже закрывъ «Этику» и, по привычкѣ, доставая памятную книжку, чтобы просмотрѣть «порядокъ дня», не забыто ли что, онъ вмѣстѣ съ книжкой вытащилъ и письмо, удивился, прочелъ его, словно въ первый разъ, и тутъ же написалъ отвѣтъ.

Надо было успѣть выспаться до двухъ часовъ; сдѣлавъ постель, онъ приготовился укладываться. И, снимая съ себя ботинки, задумался. Спустя двѣ-три минуты онъ опомнился, но ужь было поздно: онъ понялъ, что чтеніе — чтеніемъ, а задумался онъ все-таки объ утреннемъ разговорѣ съ Трутовской. Значитъ, это неизбѣжно, — тотчасъ рѣшилъ онъ — только не теперь: поздно. Послѣ подумаю, — пообѣщалъ онъ, — ему часто случалось заключать съ самимъ собой договоръ, устанавливая порядокъ мыслей.

— А сейчасъ — произнесъ онъ вслухъ — спать и спать.

Онъ легъ, задулъ свѣчу и, какъ всегда, тотчасъ же заснулъ своимъ зыбкимъ сномъ. Но немного погодя проснулся, зажегъ спичку и взглянулъ на часы: онъ проспалъ минутъ двадцать… «Сплюшка кричитъ»… а это древесная лягушка — «крымскій соловей» — называлъ онъ то, что могло мѣшать ему заснуть; это было испытанное средство: причина, точно уличенная и обезсиленная, устранялась. Чьи-то голоса, смягченные далью, доплыли снизу до его слуха — ужь не Трутовской ли это голосъ? — подумалъ онъ. И вдругъ во мракѣ выплылъ ея образъ, и Стукачевъ понялъ сразу и не размышляя, что незримо и туманно этотъ образъ все время пребывалъ здѣсь… И именно туманность образа пробудила его отъ сна, настойчиво требуя проясненія.

«…Лобъ прекрасный, рѣдкой красоты… — нехотя сдаваясь, мысленно сказалъ Стукачевъ. — Что-то въ ней женственное, но не женское… Плечи мужскія, руки неизящныя… Манера говорить, повадка какая-то солидная, ясность, точность… Грація діалектики! — нашелъ онъ съ радостью нужное опредѣленіе…

«…Завтра объ этомъ можно было бы подробнѣе… Голосъ подкупающій — вслѣдъ за этимъ подумалъ онъ. — Этакъ, пожалуй, и не заснешь… — Сочный, не столько низкій, сколько… напоенный выраженіемъ… Умный голосъ, — снова обрадовался онъ. — Смѣшныя щеки, у мужиковъ въ урожайный годъ на Рождествѣ такія бываютъ, или нѣтъ, у шестиклассницъ послѣ лѣтнихъ каникулъ, вотъ именно гимназическія… Какъ это я допустилъ себя до раздраженія? А она ни капельки. Удивительное спокойствіе, точно въ аудиторіи сидѣла… Я и не замѣтилъ. Не раздражаются въ спорѣ либо лощеныя безпринципности, либо люди съ большой привычкой къ мысли. Она не лощеная, безусловно…

«…Великолѣпная иронія! Безъ подчеркиваній, напряженности, безъ торжества надъ противникомъ, безъ мелкой злобности, — настоящая философская. Есть сознаніе своеи силы, это несомнѣнно, но не кокетничаетъ, не рисуется, не пускаетъ пыль въ глаза… учится. Что-то изумительно культурное! — назвалъ онъ.

Цѣпь мелкихъ и отрывочныхъ черточекъ еще не разъ и не два замыкалась желанными опредѣленіями и вмѣстѣ съ ними приходилъ глубокій, но живой покой.

И, еще не зная смысла того, что съ нимъ происходило, не думая о немъ, Стукачевъ отодвинулъ проясненный имъ и ставшій послушнымъ образъ и заснулъ.

VI.

И опять:

— Баринъ, вставайте планиду глядѣть!

— Ладно, слышу. Ступай съ Богомъ.

— То-то. — И глухой, ночной, старческій кашель…

Въ пять минутъ Стукачевъ одѣлся, захватилъ инструменты и направился внизъ по лѣстницѣ. Высокій силуэтъ выдвинулся изъ темноты, когда Стукачевъ поровнялся со средней площадкой, и полновѣсный звучный голосъ спросилъ его:

— Мы къ самому морю сойдемъ?

И Стукачевъ почувствовалъ, что этого голоса и силуэта онъ ждалъ, не ожидая, ждалъ, потому что понялъ по охватившей его радости, что этого ему недоставало. Почувствовалъ и удивился и, замедливъ отвѣтомъ, сказалъ съ несоотвѣтственной словамъ торопливостью: