Петр Басманов (Волкова) — ДО

Петръ Басмановъ.

Историческій разсказъ (изъ временъ царя Бориса Годунова).

1604—1606 гг.

Е. Волковой.

«Да вѣдаютъ потомки православныхъ Земли родной минувшую судьбу». Пушкинъ.

ГЛАВА I. Пріѣздъ воеводы Басманова въ Новгородъ-Сѣверскій.

Тихій вечеръ спустился надъ Украйной. Въ небѣ зажглись звѣзды. Воздухъ былъ свѣжъ и чистъ. Стоялъ ноябрь мѣсяцъ 1604 года. Необычное въ вечернюю пору движеніе замѣчалось на улицахъ Новгорода-Сѣверскаго. Взадъ и впередъ ходили кучки народа… слышались оживленные разговоры, споры, смѣхъ… Всякъ по своему, всѣ обсуждали событіе нынѣшняго дня — пріѣздъ изъ Москвы воеводы Басманова. Извѣстно было всѣмъ, зачѣмъ прислалъ его сюда великій государь, Борисъ Федоровичъ. Въ толпѣ попадались зеленые кафтаны московскихъ стрѣльцовъ, которые прибыли съ новымъ воеводой. Они самоувѣренно оглядывали новгородсѣверскихъ гражданъ, точно хотѣли сказать: «Гдѣ ужъ вамъ безъ нашей помощи обойтись».

Болѣе всего народъ толпился на главной улицѣ города, гдѣ красовались большія деревянныя хоромы, украшенныя вычурной рѣзьбой. Самые любопытные подходили къ крыльцу хоромъ и безуспѣшно старались проникнуть взглядомъ за деревянныя ставни, которыми плотно были закрыты слюдяныя оконца дома. И не удивительно было такое любопытство: здѣсь, въ этихъ богатыхъ хоромахъ, остановился только что пріѣхавшій воевода.

Потолкавшись часъ, другой, новгородсѣверцы разбрелись по своимъ домамъ, и скоро весь городъ спалъ крѣпкимъ сномъ. Только въ домѣ новаго воеводы свѣтился огонь. Не до сна было Петру Федоровичу Басманову. Сейчасъ только ушелъ отъ него старый бояринъ, воевода новгородсѣверскій. Много кое чего поразсказалъ онъ московскому гостю, и, видно, не изъ пріятныхъ былъ разсказъ его.

Крѣпко задумался Петръ Федоровичъ по уходѣ стараго воеводы. Облокотившись на большой дубовый столъ, онъ долго сидѣлъ, не двигаясь съ мѣста. На его молодомъ, красивомъ лицѣ поперемѣнно смѣнялись выраженія гнѣва, досады и молодецкой удали.

— Злодѣй, обманщикъ идетъ на Москву добывать царскій престолъ! — воскликнулъ онъ, наконецъ, и поднялся съ мѣста. Густыя брови молодого боярина сурово сдвинулись, а рука его, дрожащая отъ волненія, быстро разстегнула шитый золотомъ воротъ богатаго кафтана.

Да, не добрыя вѣсти повѣдалъ ему старый бояринъ. Не впервой слышитъ Петръ Федоровичъ о дерзкомъ самозванцѣ, который называетъ себя сыномъ Грознаго царя, Ивана Васильевича, царевичемъ Дмитріемъ, что десять лѣтъ тому назадъ погибъ въ Угличѣ. Въ послѣднее время въ Москвѣ не мало тоже говорили о немъ. И нашелъ гдѣ объявиться, у поляковъ, исконныхъ враговъ московскаго царя! Спасли-де его, настоящаго царевича, близкіе къ нему люди, а, въ Угличѣ убитъ другой младенецъ. Выдумаютъ тоже! А въ народѣ вѣрятъ этимъ толкамъ. Милостивъ еще царь Борисъ Федоровичъ, приказалъ бы перевѣшать всѣхъ измѣнниковъ, которые распускаютъ эти слухи.

Такъ думалъ онъ въ Москвѣ, а теперь…

Молодой бояринъ сѣлъ на лавку, покрытую пестрымъ, узорчатымъ ковромъ и опустилъ голову на грудь.

Какъ хотѣлось ему, чтобы царь отпустилъ его съ войскомъ на Украйну, онъ хвастался передъ друзьями, что добудетъ обманщика живымъ или мертвымъ и тѣмъ заслужитъ милости царя. Бояринъ былъ честолюбивъ. Онъ былъ сынъ знаменитаго любимца Ивана IV, Федора Басманова. Безъ него Грозный царь не могъ «ни веселиться на пирахъ, ни свирѣпствовать въ злодѣйствахъ». Федоръ Алексѣевичъ былъ однимъ изъ самыхъ близкихъ совѣтниковъ его въ страшныхъ дѣяніяхъ, онъ изобрѣталъ новыя пытки, жестокія казни для мнимыхъ измѣнниковъ царя. Казненный въ свою очередь по подозрѣнію въ измѣнѣ, Федоръ Басмановъ оставилъ послѣ себя жену и двухъ малолѣтнихъ сыновей. Жена вскорѣ вышла замужъ за князя Голицина. Унаслѣдованныя мальчиками отъ отца черты характера сгладились подъ хорошимъ вліяніемъ вотчима, изъ нихъ не вышли достойные сыновья знаменитаго опричника. Борисъ Федоровичъ Годуновъ вывелъ Басмановыхъ изъ опалы, въ которую они попали благодаря казни отца. Онъ приблизилъ обоихъ братьевъ къ себѣ, пожаловалъ каждаго изъ нихъ саномъ окольничьяго. Басмановы всѣмъ были обязаны царю и всей душой были преданы ему. Старшій Иванъ погибъ годъ тому назадъ, начальствуя надъ войскомъ, высланнымъ противъ разбойничьей шайки Хлопка Косолапа. Младшій, Петръ Федоровичъ, мечталъ о подвигахъ, о славѣ. Побѣда надъ самозванцемъ могла дать ему случай выдвинуться. Ему ли, опытному въ ратномъ дѣлѣ, бояться дерзкаго негодяя? Не испугала его вѣсть о томъ, что называющій себя царевичемъ Дмитріемъ съ войскомъ вступилъ въ область московскаго государства и взялъ пограничный городъ Моравскъ. Что мудренаго! Некому было защитить маленькій городишко; народъ тамъ все голытьба, бѣжавшая изъ Москвы въ голодные годы. Станутъ они разбирать, истинный ли это царевичъ! небось какъ увидѣли польское войско, такъ со страху сейчасъ же и присягнули обманщику. Слышно было въ Москвѣ, что въ войскѣ нежданно-негаданно объявившагося царевича много казаковъ. Ну, это народъ вольный, гулящій, ему бы только воля была, а то всякому негодяю служить будетъ. Нѣтъ, не испугали Петра Федоровича эти вѣсти! Много еще у царя вѣрныхъ слугъ, сумѣютъ они отстоять своего государя. И молодой бояринъ всей душой рвался на югъ. Слухи о томъ, что самозванецъ послѣ взятія Моразска, двигается съ войскомъ къ Чернигову, ускорили дѣло. Царь поспѣшилъ отправить своего вѣрнаго слугу на защиту южнаго города и далъ ему отрядъ изъ 600 стрѣльцовъ.

Какъ сейчасъ помнитъ Басмановъ встревоженное лицо Бориса Федоровича. Сильно измѣнился царь за послѣдніе годы. Государстинныя дѣла и заботы, небывалый голодъ, отъ котораго погибло столько людей два года тому назадъ, семейныя неудачи, смерть любимаго жениха его единственной дочери, царевны Ксеніи, разстроили крѣпкое здоровье царя. Всякая малость его тревожитъ....

И Петръ Федоровичъ въ порывѣ преданности своему государю, далъ торжественную клятву до послѣдней капли крови защитить городъ отъ дерзкаго негодяя. Не думалъ онъ, не гадалъ о томъ, что ожидало его впереди. Полный смѣлыхъ, честолюбивыхъ надеждъ двинулся Басмановъ изъ Москвы, и тутъ-то на пути услыхалъ онъ неожиданную вѣсть: городъ Черниговъ сдался самозванцу, сдался добровольно, безъ борьбы. Жители Чернигова, православные люди, подданные Московскаго царя, сами собственными руками связали своего воеводу и сдали городъ негодяю, признавъ его истиннымъ царевичемъ. Не помня себя отъ негодованія, Петръ Федоровичъ поспѣшилъ остановиться въ ближайшемъ къ Чернигову Новгородѣ-Сѣверскомъ: сюда, говорили, направляется изъ Чернигова войско новаго царя. Новый царь! Да что на нихъ креста что ли нѣтъ? Какая нечистая сила опутала ихъ? Вотъ тоже и старый воевода говорилъ сегодня, не сдобровать Новгороду? Много войска ведетъ съ собой названный царевичъ Дмитрій.

Отъ него узналъ Басмановъ, что не одинъ только безпріютный, оборванный людъ пристаетъ къ самозванцу. Старый бояринъ разсказалъ ему, что вся Украйна охвачена мятежномъ, народъ волнуется, казаки толпами переходятъ къ нему на службу, да что казаки, служилые люди начинаютъ колебаться… Въ Новгородѣ-Сѣверскомъ почитай что больше половины готовы присягнуть обманщику, А тотъ, видно, чувствуетъ свою силу, во всѣ города шлетъ грамоты къ воеводамъ, купцамъ и чернымъ людямъ.

Вспомнилось Басманову, что въ Москвѣ слышалъ онъ про эти грамоты, да тогда онъ и вниманія то на это не обратилъ, а теперь выходитъ дѣло не шуточное. Видно, не перевѣшаешь всѣхъ измѣнниковъ. Одни за другими сдаются села и деревни дерзкому негодяю, сказываетъ воевода. Мало того, когда приближается его войско, жители селъ и деревень выходятъ имъ навстрѣчу, надаютъ передъ нимъ на колѣни, благодарятъ Бога за его чудесное избавленіе отъ смерти, кричатъ ему: многія лѣта, да здравствуетъ государь нашъ Дмитрій Ивановичъ! — А самъ воевода Новгородсѣверскій? Кто знаетъ, какія думы таитъ онъ въ себѣ. Что то ужъ больно много говорилъ онъ объ ласковомъ обхожденіи названнаго царевича съ плѣнными воеводами Моразска и Чернигова, а уходя, какъ то странно посмотрѣлъ на него и сказалъ:

— Кто жъ его знаетъ, кто онъ такой, только не легко бороться съ нимъ. Всякому своя голова дорога.

Что означали эти слова? Неужели и въ сердце стараго боярина закралась измѣна? Гдѣ же тогда вѣрные слуги царя, на кого надѣяться?

Басмановъ въ волненіи прошелъ нѣсколько разъ по горницѣ. Вдругъ лицо его приняло рѣшительное выраженіе. Такъ нѣтъ же, не бывать тому, онъ покажетъ имъ, измѣнникамъ, что на Руси есть одинъ истинный царь, Борисъ Федоровичъ, онъ загородитъ обманщику дорогу въ Москву! Долго будутъ помнить воеводу Басманова!

Было далеко за полночь, когда Петръ Федоровичъ ложился на приготовленную ему на широкой лавкѣ постель. Все, что услыхалъ онъ отъ стараго боярина, только разожгло его сердце. Больше чѣмъ когда либо, въ эту минуту онъ вѣрилъ, что названный царевичъ дерзкій обманщикъ, и страстно хотѣлось ему поскорѣй вступить съ нимъ въ борьбу и покрыть себя славой.

ГЛАВА II. Польскій отрядъ подступаетъ къ Новгороду-Сѣверскому. — Переговоры поляковъ съ москвитянами.

Было одиннадцатое ноября. День выдался ясный, солнечный. Съ юго-запада, по дорогѣ, покрытой снѣжной пеленою, приближался къ Новгороду-Сѣверскому военный отрядъ. Впереди ѣхали поляки. Ихъ богатые доспѣхи, блестящія латы и кольчуги ослѣпительно сверкали на солнцѣ, а рослые, здоровые кони были красиво убраны. За ними, въ нѣсколько рядовъ, на крѣпкихъ, невысокихъ лошадяхъ слѣдовали казаки. Ихъ было не болѣе двухсотъ человѣкъ. Вооруженные луками, копьями и стрѣлами, они спокойно помахивали плетками, висѣвшими на мизинцѣ правой руки. Отрядъ подвигался медленно.

Предводители отряда, польскіе паны съ любопытствомъ посматривали на раскинувшійся передъ ними на высокомъ берегу рѣки Десны городъ. Высокая, толстая деревянная стѣна окружала со всѣхъ сторонъ Новгородъ-Сѣверскій. Надъ нею во многихъ мѣстахъ возвышались каменныя башни. И въ самой стѣнѣ, и въ башняхъ было множество небольшихъ оконцевъ и узкихъ отверстій, откуда въ случаѣ надобности можно было стрѣлять изъ пушекъ и пищалей. Вокругъ стѣны шелъ глубокій ровъ. Въ лѣтнее время этотъ городъ, раздѣленный быстрой рѣкой на двѣ части, былъ очень живописенъ со своими деревянными строеніями, съ церквами и монастырями, утопающими въ зелени многочисленныхъ садовъ. Но теперь, окутанный зимнимъ покровомъ, онъ имѣлъ довольно однообразный видъ.

— Ужъ, кажется, близко подъѣхали, а что то никого не видно, — проговорилъ gдинъ изъ передовыхъ всадниковъ, невысокій, худой старикъ съ длинными сѣдыми усами, обращаясь къ своему сосѣду, высокому, тучному поляку.

Янъ Бучинскій (такъ звали послѣдняго) покрутилъ усы и съ самоувѣренной усмѣшкой замѣтилъ:

— Какой ты, скорый, панъ, тебѣ бы, какъ въ Моравскѣ, за три мили вышли встрѣчать съ хлѣбомъ солью.

Но у стараго пана, видно, не было такой самоувѣренности, какъ у главнаго предводителя отряда. Онъ недовѣрчиво покачалъ [головой и проговорилъ:

— Сказываютъ, воевода то въ Новгородѣ Сѣверскомъ не чета другимъ, нарочно изъ Москвы пріѣхалъ…

— Полно, панъ, — перебилъ его Янъ Бучинскій, — видали мы этихъ воеводъ. Самъ помнишь, какъ скрутили ихъ въ Черниговѣ свои же люди, да выдали намъ, такъ, небось, тутъ же присягнули царевичу. Что ужъ тутъ говорить, счастье на нашей сторонѣ.

И затѣмъ, понизивъ голосъ, прибавилъ:

— Кто жъ его знаетъ, настоящій онъ царевичъ, или нѣтъ, только хорошо намъ будетъ, какъ сядетъ онъ на Московскій престолъ. Не забудетъ онъ и наши заслуги.

Путники замолчали и поѣхали дальше, отрядъ тихо слѣдовалъ за ними.

Вотъ уже совсѣмъ близко городъ, а все попрежнему никого не видать кругомъ. Люди словно вымерли всѣ, ни одна душа не попадется навстрѣчу.

— Лѣтъ, видно, не ждать здѣсь добровольной покорности, — подумалъ старый панъ и проговорилъ, указывая на Новгородъ-Сѣверскій.

— Стѣна то, погляди-ка какая толстая, а башенъ то что, да выступовъ, какъ начнутъ палить оттуда, такъ пожалуй нескоро одолѣешь.

— Что стѣна то крѣпка, не мудрено: съ тѣхъ поръ какъ въ тысяча пятьсотъ третьемъ году Новгородъ-Сѣверскій утвердился за московскимъ царемъ, наши войска то и дѣло тревожатъ его, — замѣтилъ Бучинскій, а ты взгляни, какую они намъ встрѣчу готовятъ.

Теперь уже не трудно было разглядѣть, что у башенныхъ оконцевъ лежали груды припасенныхъ камней и кольевъ, а изъ отверстій, продѣланныхъ въ стѣнѣ, выглядывали пушки. Стѣна была усѣяна множествомъ воиновъ, вооруженныхъ стрѣлами.

Вдругъ раздался пушечный залпъ, и поляки увидѣли, какъ съ городской стѣны полетѣло вверхъ нѣсколько шапокъ.

— Москвитяне говорить хотятъ, — пронеслось среди поляковъ. Янъ Бучинскій приказалъ отряду оставаться на мѣстѣ, а самъ въ сопровожденіи одиннадцати воиновъ поскакалъ къ стѣнѣ.

— Чего хотите вы? — спросилъ онъ, обращаясь къ москвитянамъ.

Въ эту минуту на стѣнѣ показался высокій, статный воинъ, одѣтый въ кольчугу и въ латы. Въ рукахъ онъ держалъ зажженый фитиль. Лицо его дышало какой-то рѣшимостью, глаза вызывающе глядѣли на польскихъ всадниковъ.

Не дремалъ молодой воевода, Петръ Федоровичъ Басмановъ. Со дня своего пріѣзда въ Новгородъ-Сѣверскій онъ выказалъ такую распорядительность, какой удивлялись самые опытные, зрѣлые, люди. Онъ выжегъ всѣ посады, всѣ строенія въ окрестности города, чтобы непріятелю негдѣ было укрѣпиться, и въ нѣсколько дней сумѣлъ внушить жителямъ Новгорода-Сѣверскаго такой страхъ къ себѣ, что ни одинъ изъ нихъ не осмѣлился и подумать о добровольной сдачѣ города. Самые слабые, колеблющіеся не роптали и безпрекословно исполняли его приказанія. Городъ приготовился къ самой продолжительной осадѣ. И вотъ теперь, закованный въ желѣзо, онъ съ высоты стѣны спокойно оглядывалъ остановившійся на пригоркѣ отрядъ казаковъ.

— Что нужно тебѣ, зачѣмъ пожаловалъ сюда? — обратился онъ къ Яну Бунинскому.

Бунинскій приблизился съ самой стѣнѣ.

— Я присланъ, — началъ онъ смѣло, — моимъ всемилостивѣйшимъ государемъ, сыномъ блаженной памяти великаго князя Ивана Васильевича, Дмитріемъ Ивановичемъ. Небесный Промыселъ сохранилъ его отъ смерти, приготовленной въ Угличѣ измѣнникомъ Борисомъ; онъ здравствуетъ и черезъ меня, слугу своего, объявляетъ, что если вы, подобно жителямъ Чернигова и Моразска, покоритесь ему и ударите челомъ, какъ законному государю, то будете помилованы, если же не согласитесь, то знайте, что всѣхъ васъ предастъ онъ смерти, и мужей, и женъ, и старыхъ, и малыхъ, самимъ младенцамъ не будетъ пощады.

Гнѣвомъ зажглись глаза воеводы Басманова, онъ выхватилъ саблю и, потрясая ею, закричалъ:

— Одинъ у насъ есть царь и великій государь Борисъ Федоровичъ. Тотъ же, кого ты называешь царевичемъ Дмитріемъ, воръ и негодяй. Скоро мы посадимъ его на колъ вмѣстѣ со всѣми его помощниками. А ты убирайся туда, откуда пришелъ, если не хочешь смерти.

Съ этими словами Басмановъ сошелъ со стѣны, и въ ту же минуту раздался новый пушечный залпъ.

Жители Новгорода-Сѣверскаго давали знать, что они не думаютъ о добровольной сдачѣ и готовы къ упорной борьбѣ.

ГЛАВА III. Успѣхи самозванца. — Причины этого успѣха. — Мятежныя рѣчи Новгородсѣверскихъ гражданъ.

Вотъ уже больше двухъ недѣль, какъ длится осада Новгорода-Сѣверскаго, но нѣтъ удачи войску самозванца.

Всѣ попытки поляковъ взять городъ приступомъ безуспѣшны. Осажденные стойко выдерживаютъ осаду, то и дѣло палятъ ихъ пушки, а со стѣнныхъ башенъ сыплется въ непріятеля цѣлый градъ камней. Не мало уже народу перебито и перекалѣчено ими. Воевода Басмановъ не знаетъ усталости. Онъ зорко слѣдитъ за борьбой, отдаетъ приказанія, поддерживаетъ бодрость осажденныхъ.

— Не робѣйте, братцы, — говоритъ онъ, показываясь то тутъ, то тамъ на городской стѣнѣ, — постоимъ за истиннаго государя нашего Бориса Федоровича, глядите, ужъ слабѣютъ силы непріятельскія…

Дѣйствительно, отрядъ непріятеля съ каждымъ днемъ становился все меньше и меньше. Польскіе вожди призадумались и стали поговаривать объ отступленіи, но тутъ случилось неожиданное событіе.

Рано утромъ въ концѣ ноября Новгородскіе воины замѣтили въ непріятельскомъ лагерѣ необычное оживленіе. Поляки словно пріободрились и молодецки гарцовали на своихъ коняхъ.

Въ тотъ же день осажденные узнали печальныя вѣсти:

Девятнадцатаго ноября главный городъ Сѣверской области, Путивль добровольно сдался «измѣннику и вору», называющему себя царевичемъ Дмитріемъ, и выдалъ ему своихъ воеводъ. Тоже самое сдѣлалъ пять дней спустя сосѣдній съ Путивлемъ большой городъ Рыльскъ.

Пріуныли Новгородсѣверскіе граждане. Попрежнему палятъ ихъ пушки, попрежнему летятъ въ осаждающихъ тучи стрѣлъ и кучи камней, но бодрость и вѣра въ успѣхъ словно покинули осажденныхъ. Напрасно Петръ Федоровичъ Басмановъ старается вселить въ нихъ надежду, напрасно старается ободрить ихъ, они словно глухи къ словамъ своего храбраго вождя, и въ ихъ повиновеніи уже нѣтъ прежняго воодушевленія.

Въ вечерніе часы, когда, утомленные продолжительной борьбой, осаждающіе и осажденные располагались на отдыхъ, въ лагерѣ поляковъ зажигались огни: тамъ раздавались хвастливыя рѣчи Яна Бучинскаго и веселыя пѣсни казаковъ. Эти пѣсни доносились до осажденныхъ и повергали ихъ въ еще большее уныніе. Все чаще стали собираться вмѣстѣ Новгородсѣверскіе граждане, и простой народъ, и купцы, и служилые люди, и все охотнѣе говорили они о самозванцѣ; и въ ихъ сужденіяхъ о немъ уже не слышалось прежняго негодованія.

— Нѣтъ, братцы, видно самъ Богъ за него, — говорилъ кто нибудь въ корчмѣ цѣлой толпѣ собравшихся слушателей, — тоже шутка ли, Черниговъ да Рыльскъ не маленькіе города, а вѣдь не пошли же противъ него.

И слушатели не пытались возражать говорившему. Въ отвѣтъ на такія слова, они сочувственно кивали головами и говорили:

— Что толковать, противъ Бога не пойдешь, напрасно только старается воевода Московскій Петръ Федоровичъ…

Нѣкоторые посмѣлѣе шли еще дальше:

— Говоритъ, крестъ цѣловали царю Борису Федоровичу, сами всѣмъ народомъ выбрали его на царство. Да кто выбиралъ то, одна Москва, ну и пусть стоитъ за него. Тоже не мало натерпѣлся отъ него народъ, ужъ коли нѣтъ Божьяго благословенія, такъ, видно, ничего не подѣлаешь.

И эти слова оставались безъ возраженій. Слушавшіе ихъ точно подзадоривали другъ друга и одинъ за другимъ вставляли свои замѣчанія.

— Видно, не больно сладко живется за избраннымъ то царемъ, коли народъ толпами бѣжитъ сюда на Украйну, — говорили одни.

А новый то царь, сказываютъ, милостивъ, воеводъ, что шли противъ него въ городахъ, всѣхъ простилъ, да и казакамъ то нашимъ отъ него большое жалованье идетъ… — говорили другіе.

Такія мятежныя рѣчи стали все чаще раздаваться и на постоялыхъ дворахъ и на улицахъ Новгорода-СѢверскаго. Говорилъ ихъ не только простой людъ, говорили ихъ, озираясь по сторонамъ и служилые люди города. Самъ старый воевода Новгородсѣверскій, притворившись больнымъ, не шелъ къ воеводѣ Басманову и въ кругу своихъ ближнихъ высказывалъ свои опасенія.

— Говорилъ я тогда, не будетъ удачи, гдѣ ужъ тутъ бороться, коли вся Украйна на его сторонѣ. Не хуже Новгорода Сѣверскаго городъ Путивль, пушки то тамъ еще получше нашихъ будутъ… Молодъ еще Петръ Федоровичъ, никого знать не хочетъ, ничьихъ совѣтовъ не принимаетъ, все бы ему первому вездѣ быть. Вонъ князь Трубецкой, главнымъ воеводой сюда присланъ, а куда тутъ! Его и не слыхать, надъ всѣми верховодитъ Басмановъ. Прытокъ больно! Ну, да кто знаетъ, долго ли первенствовать то придется, вонъ народъ волнуется, того и гляди свяжутъ насъ, да силой заставятъ покориться самозванцу… Ужъ лучше бы добромъ…

Такія рѣчи сѣяли измѣну въ городѣ, и многіе уже склонялись на сторону самозванца. Голодные годы, тяжелыя повинности, разныя неустройства въ Московскомъ государствѣ создали огромное количество недовольныхъ людей въ русской землѣ. Недовольные невольно начинаютъ искать виновника своихъ бѣдствій. Такимъ виновникомъ въ глазахъ русскихъ людей явился царь Борисъ Федоровичъ Годуновъ. Не любили его родовитые люди, бояре оскорблялись его незнатнымъ происхожденіемъ, не любилъ его и народъ. Всѣ невзгоды, всѣ несчастія готовъ онъ былъ приписать ему одному. Погибъ въ Угличѣ царевичъ Дмитрій, народъ, не задумываясь, обвинилъ въ его смерти Бориса Федоровича,

— Это онъ, Годуновъ, погубилъ младенца, чтобы самому овладѣть Московскимъ престоломъ, — говорили всѣ. Наступилъ страшный голодъ въ 1602 году. Народъ погибалъ тысячами, и въ этомъ бѣдствіи винилъ Бориса Годунова: — Богъ не благословилъ его царствованіе, говорили многіе, и караетъ за него русскую землю. Всѣ распоряженія царя Бориса, всѣ указы его толковались народомъ по своему и вызывали только одно недовольство. Такъ не мало бѣдъ вызвалъ его указъ о запрещеніи крестьянамъ переходить отъ одного помѣщика къ другому. Тяжело жилось крестьянину у одного помѣщика, но у него была надежда, что вотъ настанетъ желанный Юрьевъ день, въ который можно было уйти поискать лучшаго мѣста. Указомъ запрещался этотъ переходъ. — «Вотъ тебѣ, бабушка, и Юрьевъ день», — говорилъ народъ со злобой въ сердцѣ противъ Бориса Годунова. Съ каждымъ годомъ усиливалась эта нелюбовь къ царю. Отъ голода, отъ жестокихъ помѣщиковъ, отъ которыхъ нельзя было уйти по закону, отъ непосильныхъ налоговъ, отъ неправильнаго суда, отъ взяточничества чиновныхъ людей, народъ толпами бѣжалъ на югъ, въ южно-русскія степи. Весь этотъ голодный, безпріютный, недовольный людъ находилъ себѣ пристанище по низовьямъ рѣки Волги, Дона, Днѣпра и готовъ былъ пойти, очертя голову, за тѣмъ человѣкомъ, который обѣщалъ бы ему лучшую, привольную жизнь. Что же мудренаго, что все это, разсѣянное по городамъ, селамъ и деревнямъ южной Руси недовольное населеніе съ радостью откликнулось на призывъ самозванца. Самозванецъ называлъ себя сыномъ покойнаго царя Ивана Грознаго, царевичемъ Дмитріемъ, чего же лучше! За человѣкомъ съ такимъ именемъ можно пойти, скорѣй можно расчитывать на успѣхъ. Нелюбовь къ царю Борису заговорила въ ихъ сердцахъ еще сильнѣе, всѣ радовались, что нашелся, наконецъ, человѣкъ, которому они помогутъ отнять у Годунова Московскій престолъ. Никто и не думалъ разбирать, былъ ли это истинный царевичъ, всѣмъ хотѣлось этому вѣрить и всѣ вѣрили.

Первые откликнулись на призывъ самозванца донскіе и волжскіе казаки. Какъ разъ около этого времени у нихъ произошли столкновенія съ московскимъ царемъ. Выведенный изъ терпѣнья ихъ разбоями и нападеніями на торговыя волжскія суда, Борисъ Ѳедоровичъ рѣшилъ наконецъ принять противъ нихъ строгія мѣры и приказалъ тѣхъ, что приходили въ какой-либо городъ, хватать и сажать въ тюрьмы.

Это ожесточило казаковъ, и они подняли бунтъ; между прочимъ напали на царскаго родственника, окольничаго Степана Годунова, плывшаго въ Астрахань, и разбили его конвой, такъ что самъ онъ съ трудомъ спасся бѣгствомъ. Названный Дмитрій воспользовался этимъ тревожнымъ настроеніемъ казаковъ, и послы его нашли у нихъ полное сочувствіе. За казаками приставали къ самозванцу и многіе другіе люди, недовольные порядками въ Московской землѣ… И самыя нелѣпыя мысли, самыя несбыточныя надежды волновали ихъ…

— Поможемъ ему сѣсть на отчій престолъ, такъ, небось, не забудетъ онъ нашей службы, сумѣетъ наградить за услуги прирожденный то государь. Первыя мѣста займемъ, въ чести тогда будемъ…

Такъ говорили и въ Новгородѣ-Сѣверскомъ, и уже многіе изъ его гражданъ готовы были покинуть городъ и перейти въ непріятельскій лагерь.

ГЛАВА IV. Казнь за мятежныя рѣчи. — Новые успѣхи самозванца. — Волненіе въ Новгородѣ-Сѣверскомъ.

Зимнее утро только что занималось надъ городомъ. На улицахъ было тихо, но не безлюдно. То и дѣло отворялись ворота домовъ, и оттуда, боязливо оглядываясь по сторонамъ, выходили новгородсѣверскіе люди. Ни слова не говоря, они шли по направленію къ городской площади. Страхъ сковалъ ихъ уста. Не до разговоровъ было: впереди ожидала ихъ ужасная картина.

Вся площадь была уставлена висѣлицами. На перекладинахъ между двумя столбами какъ то безпомощно болтались человѣческіе трупы… Утро выдалось вѣтряное, холодное, вѣтеръ развѣвалъ края одежды мертвецовъ, игралъ ихъ волосами… У подножья висѣлицъ слышались рыданья.

« — Отцы родные, что-жъ это будетъ! — заговорила вдругъ женщина, стоявшая возлѣ крайняго столба.

— Будетъ ревѣть то, — остановилъ ее грубый голосъ одного изъ стрѣльцовъ, стоявшихъ на стражѣ.

— Окаянные, злодѣи, что надѣлали, вѣдь одинъ онъ у меня былъ кормилецъ то! — продолжала причитать женщина.

— Замолчи, говорятъ, коли хочешь жива остаться; не своей волей сдѣлали, по приказу воеводы Петра Ѳедоровича…

При имени воеводы Басманова женщина вся съежилась, и, судорожно обхвативъ столбъ висѣлицы, смолкла.

Становилось свѣтлѣе. Первые лучи солнца заиграли на позолоченныхъ верхушкахъ церквей и яркимъ свѣтомъ залили и зловѣщіе трупы, и унылыя фигуры горожанъ, пришедшихъ еще разъ поплакать надъ казненными родственниками.

Не зналъ пощады воевода Петръ Федоровичъ. Видно, заговорила въ немъ въ эти минуты отцовская кровь. Зорко слѣдилъ онъ за всѣмъ, что дѣлалось и говорилось въ Новгородѣ-Сѣверскомъ. И на базарныхъ площадяхъ, и на постоялыхъ дворахъ то и дѣло сновали его клевреты, подслушивали, подсматривали и обо всемъ доносили воеводѣ. Не тайной остались для него мятежныя рѣчи новгородсѣверскихъ людей о царевичѣ Дмитріи, онъ чуялъ измѣну въ ихъ сердцахъ, онъ зналъ, что они колеблются и готовы перейти на сторону самозванца. И жестокая расправа постигла мятежниковъ. Что ни день, то новыя висѣлицы воздвигались на площадяхъ. Воевода казнилъ по малѣйшему подозрѣнію, за каждое неосторожное слово. Трупы повѣшенныхъ не снимались съ висѣлицъ.

— Пускай висятъ на страхъ другимъ! Пускай новгородцы узнаютъ, какъ говорить мятежныя рѣчи. Я имъ не путивльскій воевода, сумѣю расправиться съ измѣнниками. Пусть-ка теперь попробуютъ сказать, что на Руси есть другой царь, а не Борисъ Федоровичъ… Всѣхъ перевѣшаю, никому не будетъ пощады!

Такъ говорилъ Петръ Федоровичъ, и страшной злобой дышало въ эти минуты его лицо. Слова воеводы передавались въ Новгородѣ изъ устъ въ уста и наполняли ужасомъ многія сердца. Уже доносчикамъ нечего больше дѣлать, смолкли мятежныя рѣчи. Запуганные граждане притихли, не слышно было больше разговоровъ объ измѣнѣ.

А осада все продолжалась. Устрашенные Басмановымъ, новгородсѣверцы мужественно отражали приступы непріятеля. Враги уже утомились ихъ долгимъ сопротивленіемъ и рѣшились на крайнее средство. Въ одну темную ночь кучка поляковъ, прикрываясь досчатыми забралами, тихо подошла почти къ самой крѣпости; за ними шло до 300 человѣкъ казаковъ, они несли солому и хворостъ: непріятели задумали зажечь деревянную стѣну города, взорвать крѣпость и тѣмъ положить конецъ продолжительной осадѣ. Но злой умыселъ не удался. Осажденные во время замѣтили опасность: со стѣнъ крѣпости раздались пушечные выстрѣлы, посыпался цѣлый градъ камней. Жестоко поплатились поляки за свою попытку — болѣе ста человѣкъ ихъ пало на мѣстѣ; остальные едва успѣли убѣжать въ лагерь. Вся ночь прошла у нихъ въ совѣщаніяхъ о томъ, что дѣлать. Огорченные неудачей, поляки потеряли надежду на взятіе крѣпости.

— Только попусту время проводимъ, — говорили они, и многіе подали голоса за отступленіе.

Отъ новгородсѣверцевъ не укрылось это настроеніе непріятельскаго лагеря. На другой и на третій день послѣ пораженія поляковъ все было спокойно, непріятель не рѣшался больше подступать къ городу. Новгородсѣверцы уже заранѣе торжествовали свою побѣду.

— Чего-жъ они еще дожидаются, — говорили между собою осажденные, — убирались бы поскорѣй во свояси. Видно, близокъ локоть, да не укусишь.

Но тутъ случилось то, чего они никакъ не ожидали. Въ холодный декабрьскій день осажденные съ удивленіемъ замѣтили, что съ восточной стороны къ непріятельскому лагерю приближаются новые отряды. Не трудно было узнать въ легко вооруженныхъ воинахъ казаковъ, впереди которыхъ ѣхали польскіе всадники.

Призадумались жители Новгорода-Сѣверскаго.

— Видно, помощь идетъ ляхамъ, — говорили они, посматривая въ сторону непріятельскаго лагеря, и кто же помогаетъ, все нашъ братъ, православный людъ, казаки…

Въ тотъ же день отъ непріятельскаго лагеря отдѣлилась небольшая группа всадниковъ. То приближался къ осажденному городу небольшой отрядъ казаковъ; но на этотъ разъ не польскіе паны ѣхали во главѣ его. Отрядомъ предводительствовали русскіе военачальники. Завидѣвъ отрядъ, воины новгородскіе принялись палить. Но казаки замахали шапками. Осажденные остановились въ недоумѣніи.

— Что имъ нужно, о чемъ еще хотятъ говорить эти измѣнники? — пронеслось среди передовыхъ рядовъ стрѣльцовъ, стоявшихъ у самой стѣны. Но за этими вѣрными помощниками воеводы Басманова стояли толпы городской черни, въ ней мелькали шитые кафтаны служилыхъ людей. Всѣ старались протиснуться впередъ и скорѣе съ любопытствомъ, чѣмъ съ негодованіемъ глядѣли на приближающихся слугъ новаго царя.

Предводитель отряда въ высокой шапкѣ, какія носили знатные русскіе люди, подъѣхалъ ближе, почти къ самой стѣнѣ Новгорода и громко началъ:

— Царь и великій князь Дмитрій Ивановичъ, сынъ блаженной памяти великаго князя Ивана Васильевича…

Но лишь только произнесъ онъ эти слова, какъ съ новгородсѣверской стѣны послышались громкіе крики:

— Знать не хотимъ никакого царя, Дмитрія Ивановича, есть только одинъ царь на Руси, Борисъ Федоровичъ.

Но говорившій словно и вниманія не обратилъ на эти слова. Онъ дождался, пока голоса смолкнутъ и снова тѣмъ же спокойнымъ тономъ продолжалъ:

… — прислалъ онъ меня сказать вамъ свое милостивое слово. Не хочетъ онъ гибели вашей, ему нужны храбрые воины. Шлетъ онъ вамъ свои царскія милости, обѣщаетъ свое царское жалованье, если не будете упорствовать и сдадитесь…

— Ждемъ милостей отъ одного только царя Бориса Ѳедоровича, а не отъ васъ, измѣнниковъ, предателей. Убирайтесь къ своему царю, покуда живы! — раздался со стѣны громкій властный голосъ.

Это говорилъ воевода Басмановъ, только что взошедшій на стѣну, но и его властный голосъ не испугалъ слугу самозванца.

— Не больно кричи, воевода Басмановъ, не испугались тебя, — сказалъ онъ и обратился къ стоявшимъ у стѣны воинамъ и гражданамъ новгородскимъ съ такими словами:

— А вѣдомо ли вамъ, новгородскіе люди, что самъ Богъ помогаетъ тому, кого вы называете обманщикомъ. Что ни день, то новые полки умножаютъ его рать. Велика теперь его сила. Одинъ за другимъ сдаются ему русскіе города. Вся волость Комарницкая въ его рукахъ. Города: Борисовъ, Сѣвскъ, Бѣлгородъ, Осколъ, Воронежъ, Ливны, Елецъ выдали своихъ воеводъ… вездѣ съ радостью встрѣчаютъ своего законнаго государя; покоренныя волости высылаютъ ему на помощь свои отряды. Долго ли вы будете упорствовать, еще вчера изъ Путивля привезли пушки, смотрите, крѣпка ли ваша стѣна…

Эти слова ошеломили новгородскихъ людей. Сдалась цѣлая волость Комарницкая, сдались Сѣвскъ, Воронежъ, Бѣлгородъ… они шлютъ свои полки и пушки на Новгородъ-Сѣверскій… Съ минуту длилось молчаньи.

— Замолчишь ли ты, негодяй! — внѣ себя отъ гнѣва закричалъ воевода Басмановъ, — пускай сдаются другіе города и кланяются обманщику. Скажи своему царю, покуда живъ воевода Басмановъ, не видать ему Новгорода-Сѣверскаго. Самъ сожгу его стѣны, перевѣшаю его людей, коли задумаютъ измѣну, а ужъ не бывать тому, чтобы я измѣнилъ своему Государю и своими руками сдалъ его городъ вору и мошеннику!

И не помня себя, воевода далъ приказъ палить изъ пушекъ. Едва успѣлъ ускакать отрядъ непріятельскій.

Въ эту ночь долго не спали въ Новгородѣ-Сѣверскомъ. Въ корчмахъ, въ глухихъ переулкахъ собравшіяся кучки новгородскихъ людей обсуждали все случившееся нынѣшній день. Всѣ были возбуждены, рѣчи говорившихъ носили тревожный характеръ. Вѣсть о томъ, что названному царевичу покоряются цѣлыя волости, взволновала и чернь и лучшимъ людей Новгорода.

— Что же это такое, долго ли мы будемъ тѣшить московскаго воеводу? Хлѣба нѣтъ, припасы всѣ вышли. Осадѣ конца не видать… — жаловались одни.

— Гдѣ конецъ! Силенъ, видно, новый царь, не устояли противъ него Путивль и Сѣвскъ, а гдѣ ужъ намъ тягаться. Сказываютъ, цѣлыя волости покоряются ему, видно, и вправду, самъ Богъ за него. Кто-жъ ихъ знаетъ, можетъ и вправду тогда въ Угличѣ не того младенца убили. Съ чего бы это ему чужое имя брать. Не ладно что то тутъ, — говорили другіе.

— А слышали, братцы, что давеча воевода то Басмановъ сказалъ; говоритъ, сожгу городъ, перевѣшаю всѣхъ людей Новгородскихъ, а ужъ не покорюсь злодѣю.

— Какъ бы не такъ, не скоро тоже перевѣшаешь, какъ бы самому худо не пришлось!

— Да что тутъ толковать, возьмемъ, да побросаемъ всѣ копья, да стрѣлы, не хотимъ, молъ, больше тебя слушать, или въ Москву къ своему царю, а у насъ есть свой воевода, свой есть царь…

И разгоряченные собственными рѣчами новгородскіе люди хотѣли было уже сейчасъ исполнить свое намѣреніе и пойти къ воеводѣ Басманову.

— Нѣтъ, братцы, грозенъ воевода, — тутъ же спохватился кто то. — Нѣтъ въ его сердцѣ жалости… Помните, небось, что было тогда…

Передъ говорившими встали всѣ ужасы недавнихъ дней, они вспомнили висѣлицы на площадяхъ, качающіеся трупы своихъ родственниковъ, казненныхъ за мятежныя рѣчи, и невольно притихли.

— Добромъ бы съ нимъ, упросить бы его, можетъ и сжалится надъ нашими головами, — предложилъ кто то.

Почти такія же рѣчи велись въ эти поздніе часы во всѣхъ углахъ Новгорода-Сѣверскаго. Когда усталые, взволнованные новгородскіе люди расходились по своимъ домамъ, одно рѣшенье было у всѣхъ въ головѣ: завтра поутру, чѣмъ свѣтъ, идти къ старому воеводѣ. Что онъ присовѣтуетъ, такъ тому и быть.

ГЛАВА V. Новгородскіе люди просятъ Басманова сдать городъ самозванцу. — Рѣчь Басманова.

Не легко досталась эта ночь и Петру Федоровичу. До самаго свѣта онъ не могъ сомкнуть очей и все думалъ, и думы тѣ были тревожны. Печальныя вѣсти смутили и его храброе сердце. Нѣтъ вѣрности въ слугахъ царя Бориса Федоровича, не отдали, бы они своихъ городовъ, не присягнули бы Злодѣю. Въ преданной душѣ молодаго воеводы ни разу не шевельнулось сомнѣнье, онъ попрежнему глубоко, непоколебимо вѣрилъ, что названный царевичъ Дмитрій наглый обманщикъ. На городской стѣнѣ, при всемъ народѣ новгородскомъ онъ клялся не уступать ему. А каково сдержать эту клятву! Не явись онъ давеча вовремя на городскую стѣну, чего добраго, слова измѣнниковъ прельстили бы новгородскихъ людей. Чуетъ онъ неладное. Угрозами да казнями удержалъ онъ ихъ тогда отъ измѣны, а надолго ли; утомились они, ослабѣли… Долго-ль до грѣха, связали же воеводу въ Путивлѣ… И храброму воину представилось, какъ его связаннаго но рукамъ и ногамъ волокутъ въ лагерь самозванца… не поклонится онъ негодяю, не возьметъ грѣха на душу, не измѣнитъ своему государю… и прости тогда волюшка вольная… Милуетъ злодѣй измѣнниковъ царскихъ, не помилуетъ его вѣрнаго слугу. Снимутъ съ плечъ буйную головушку, и прощай тогда удаль молодецкая, прощай Москва златоглавая, прости Государь батюшка. Не летать больше, тебѣ, добрый молодецъ, на конѣ своемъ по ратному полю, не тѣшить себя больше думами смѣлыми.

— Да что же это я въ самомъ дѣлѣ, хороню самъ себя прежде времени, — вдругъ перебилъ онъ свои думы, — кто знаетъ, что еще будетъ впереди.

И въ долгую безсонную ночь молодой воевода пробовалъ ободрить себя надеждами на лучшее. Вотъ онъ побѣдитель, везетъ съ собой въ Москву плѣнникомъ самозванца. Царь жалуетъ его помѣстьями, новыми чинами…

Но мысли радостныя не шли на умъ. На сердцѣ было тяжело, и черныя, неотвязныя думы такъ и лѣзли въ голову. Уже свѣтать стало, когда воевода Петръ Федоровичъ забылся тяжелымъ, тревожнымъ сномъ.

Но спать пришлось не долго. Шумъ на дворѣ рано разбудилъ воеводу. «Что бы это значило», думалъ онъ, наскоро одѣваясь. Какъ же удивился Петръ Федоровичъ, когда дверь въ переднюю горницу отворилась, и на порогѣ ея появился старый воевода новгородсѣверскій, за нимъ стояли служилые люди, посадскіе.