Переписка с Эрн. Ф. Тютчевой

Front matter

Гладкова Л. В. Вступительная статья: Переписка П. А. Вяземского с Эрн. Ф. Тютчевой (1849—1850) // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 2011. — [Т. XX]. — С. 515—517.

http://feb-web.ru/feb/rosarc/rak/rak-5152.htm

ПЕРЕПИСКА П. А. ВЯЗЕМСКОГО С ЭРН. Ф. ТЮТЧЕВОЙ (1849—1850)

Публикация подготовлена при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ). Проект № 08—04—00148 а.

Переписка П. А. Вяземского с Эрн. Ф. Тютчевой охватывает 1847—1869 годы и состоит из 120 писем. 41 письмо написано Эрн. Ф. Тютчевой, 79 писем — П. А. Вяземским. Судя по контексту, переписка сохранилась не полностью. Вероятно, часть своих писем к Вяземскому уничтожила сама Эрнестина Федоровна Тютчева, как она уничтожила почти все свои письма к Ф. И. Тютчеву.

Недоступность до сих пор этих материалов для исследователей объясняется трудоемкой археографической подготовкой текста — все письма на французском языке, почерк корреспондентов, особенно П. А. Вяземского, трудно поддается чтению. Исследователями цитировались некоторые письма в литературе о Тютчеве («Литературное наследство» — т. 90. Кн. 2), но целиком эта ценная переписка не публиковалась и не анализировалась. Кроме того, из-за купюр и неправильного прочтения текста при публикации неоднократно искажался смысл написанного. Например перевод слова «pays». Его часто переводят как страна, в смысле государство. Но Тютчев и русские той поры употребляли это слово в значении местность. И когда Тютчев пишет, что он терпеть не может эту страну (pays), речь идет не о России — он терпеть не может местность, чаще всего речь идет о Петербурге с его сырым холодным климатом.

Дружба Вяземского с Тютчевым общеизвестна. Переписка, существовавшая между ними, плохо сохранилась. Известно десять писем Тютчева, и одно письмо Вяземского, в котором он пишет: «читая французские газеты, я всегда испытываю потребность сверить свои впечатления с вашими».

Жена поэта Эрн. Ф. Тютчева посылала Вяземскому стихи и статьи Тютчева, комментировала обстоятельства их создания, посвящала Вяземского во все семейные тайны. Благодаря переписке П. А. Вяземского с Эрн. Ф. Тютчевой выявляются обстоятельства и даты создания стихотворений (например, цикла «Наполеон», «Почтеннейшему имениннику Филиппу Филипповичу Вигелю») и политических статей («Россия и Запад», «Папство и римский вопрос») Ф. И. Тютчева; проясняются общественно-политические взгляды Тютчева и Вяземского, прежде всего на восточный вопрос, в период Крымской войны. Мы находим в этих письмах отклики на смерть Николая I, Гоголя и Жуковского.

Отзывы Вяземского и Тютчева о европейских политических деятелях — Тьере, Наполеоне III и о литераторах — Ламартине, Гюго и др.

Ф. И. Тютчев несомненно является героем этой переписки: о нем справляются, сообщают друг другу оба корреспондента, к нему адресуется Вяземский через Эрн. Ф. Тютчеву. Рефрен его писем — «а что думает об этом ваш муж?» Вяземский порой подчеркивает близость своих взглядов с тютчевскими, порой полемизирует с Тютчевым или иронизирует над ним. Эрнестина пересказывает содержание разговоров в петербургских гостиных со слов мужа.

В 1849 г. Вяземский с женой Верой Федоровной приехал к сыну Павлу Петровичу в Константинополь, служившему в российском посольстве, и прожил там более года. В настоящую публикацию мы включили переписку его с Эрн. Ф. Тютчевой за этот период.

Вяземский делится свежими впечатлениями о крае, затрагивает восточный вопрос, такой актуальный в России и особенно интересующий Тютчева, посвятившего ему стихи и политические заметки. Многие свои письма к Эрн. Ф. Тютчевой Вяземский называет политическими бюллетенями, предназначенными для Тютчева. Вяземский в это время пишет, что заболел политикой: «Вот что значит жить в эпицентре событий».

Свои письма к Тютчеву Эрнестина Федоровна, к сожалению, уничтожила, поэтому важно, каким в этой эпистолярной беседе представляется образ Тютчева и какой предстает в письмах к известному писателю и другу семьи Вяземскому сама жена поэта, которую он называл своим «земным провиденьем».

Эрн. Ф. Тютчева происходила из знатного эльзасского рода баронов Пфеффелей фон Кригельштейн. Ее дед Кристиан Фридрих Пфеффель (1726—1807) историк и дипломат, юрисконсульт французского короля, автор исторических трудов по истории Германии и Франции. Министр иностранных дел де Верженн называл его «ходячим архивом», а «король Людовик XVI всякий раз, когда ему предстояло подписать договор или поставить свое имя под важным дипломатическим актом, неизменно обращался к своему министру: „А что скажет Пфеффель?“». Его личная библиотека, состоящая из 500 томов, посвященных в основном истории и праву Германии XVII—XVIII вв., была приобретена в 1768 г. графом Шуазелем и в 1792 г. передана им в Министерство иностранных дел Франции, где и хранится поныне". Особенно прославился его брат Готлиб Конрад Пфеффель (1736—1809), известный эльзасский писатель, баснописец, открывший колледж в своем родном городе Кольмаре в Эльзасе, существующий поныне и носящий имя своего создателя. Эрнестина Пфеффель гордилась своим дедом и отдавала дань его памяти. Письмо к сестре Эрнестине 2 октября 1870 г. Карл начинает словами: «144-я годовщина со дня рождения нашего деда!»

Отец Эрнестины Тютчевой, Кристиан Гюбер Пфеффель (1765—1834), унаследовал таланты своего отца и прослужил также в департаменте иностранных дел вплоть до Французской революции, в 1793 г. эмигрировал и проявил себя позднее в баварской дипломатии, был баварским министром в Лондоне и Париже; с 1821 г. — почетный член Баварской Академии наук. «Это его и некоторых его коллег, как и он, выходцев из Франции, имел в виду князь Меттерних, когда сказал, что ни одна великая держава не имеет такой сильной дипломатии, как это маленькое королевство с четырьмя миллионами жителей». После смерти первой жены, матери Эрнестины и Карла, Пфеффель женился на Марии Марте Филиппе (1792—1872). Похоронен в Париже, на кладбище Пер-Лашез.

Помимо научной ценности, в том числе и для тютчеведения, эта переписка является литературным памятником. Вяземский придавал ей большое значение и отмечал дар своей корреспондентки: «Вы прирожденный журналист в лучшем смысле этого слова, журналист в духе г-жи де Севинье, и если когда-нибудь наша переписка станет достоянием потомства, то я обещаю вам эпистолярную и литературную славу, которая переживет ваших детей и внуков» (24 марта / 5 апреля 1850).

Ниже предлагается переписка Вяземского с Тютчевой за 1849—1850 гг., когда Вяземский находился в Константинополе, в эпицентре событий, связанных с европейскими революциями 1848—1849 гг. и их последствиями. Начинается и заканчивается публикация письмами Вяземского из Одессы — первое, от 28 июня 1849 г., при отплытии в Константинополь и последнее, от 18 августа 1850 г., после возвращения оттуда. При публикации слова, написанные в оригинале по-русски, в переводе выделяются звездочками.

Полностью переписка П. А. Вяземского и Эрн. Ф. Тютчевой, подготовленная совместно с РГАЛИ, выйдет отдельным изданием в 2013 г.

1. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ — ЭРН. Ф. ТЮТЧЕВОЙ

Je ne sais trop jusqu'à quel point votre mari a raison de prétendre qu’il nous serait facile de nous emparer de Constantinople. Quant à moi, je suis convaincu qu’il est vrai difficile d’y parvenir. Vous supposiez probablement que nous y étions déjà. Détrompez-vous. Nous ne sommes encore qu'à Odessa. Après un voyage pénible nous sommes arrivés ici le 17 soir harcelés, brisés, grillés, exténués de faim et de soif, et nous n’avons pas eu le courage — du moins moi, je ne l’ai pas eu — de nous embarquer sur le bateau à vapeur de 20, et je me suis décidé à attendre celui de 30. J’avais besoin d’une halte de plusieurs jours pour reposer mes membres, mes esprits et mon humeur fortement tracassés et détraqués par cette longue course à travers des steppes brulés par le soleil et obscurcis par des tourbillons de poussière. En général je n’ai pas la bosse des voyages. Nous perdions beaucoup de temps et cependant nous ne saurons pas nous ménager à propos quelques heures de repos. Nos haltes étaient toujours intempestives et déplacées. Ce n’est qu'à Poltawa que nous avons passé une bonne journée grâce à Général Gouverneur qui nous avait accordé à Charkow la permission de nous arrêter dans son beau château, et grâce à la ville même qui est charmante et un vrai océan de verdure dans cette plaine aride et monotone qui s'étend jusqu'à Odessa. Cette ville est coupée de jardins et comme inondée d’ombrage et de verdure. Une végétation magnifique de beaux peupliers lancés comme ceux d’Italie, des acacias blancs, des plantes odoriférantes, des fleurs et profusion, quelque chose de doux, d’embaumé, de suave dans l’air, avec cela de beaux édifices et puis une belle tradition historique qui donne un intérêt intellectuel et moral à cette localité, déjà belle par elle-même.

Quant à Odessa, votre instinct, à mon avis, ne vous a point trompé. Cette ville est belle, si l’on veut, remarquable sous plusieurs rapports, mais pas sympathique.

Elle manque d’unité, d’individualité. C’est une ville et une population complexe, mais cette variété n’est ni pittoresque, ni poétique. La nature y est triste à mourir, hors les clairs de lune qui sont magiques. La végétation y est pauvre et ingrate, malgré tous les efforts que l’on fait pour la cultiver. Les marais, témoin notre cher Pétersbourg, sont beaucoup plus faciles et accomodants que les steppes opiniâtres et rebelles. Tout autour d’Odessa vous avez une campagne désolée et désolante. Les arbres n’y donnent pas d’ombrage, et quand ils sont agités par le vent, ils secouent sur vous une pluie de poussière, qui est le cinquième ou plutôt l'élément dominant et absorbant d’Odessa, pas moyen de s’en garantir ni hors de la maison, ni dans la réduite la plus secrète. Tout ce que vous touchez est recouvert des plusieurs couches d’une poussière fine et cendreuse. On se croirait exposé à une pluie de cendre du Vésuve. Je plains les amants d’Odessa. Ils ne peuvent se donner que des baisers poudreux, et comme la chaleur est excessive et que l’on prend durant les 24 heures — pardonnez-moi l’expression — un bain de mer, ce mélange de poussière incessante et de moiteur intarissable finit par se résumer en un mastic qui n’a rien de propre, ni de parfumé. Nous avons horriblement souffert de la chaleur les premiers huit jours. Du matin au soir on était sur le gril et pendant la nuit on cuisait dans son jus. Depuis trois jours le vent a changé et nouw avons une température quasi pétersbourgeoise, moins l’humidité et l'âpreté de l’air. Avec tout cela le séjour d’Odessa offre quelques ressources et avantages qui ont leur prix. Votre mari y trouverait des journaux, mais assez arrières, car ils doivent passer par la censure de Pétersbourg. Les librairies sont bien fournies. Mad. Séniavina dirait que l’on y trouve des intellectualités assez remarquables. Nous y avons rencontré quelques anciennes bonnes connaissances et fait de nouvelles très obligeantes et agréables. Nous sommes logés dans un hôtel assez mal tenu, mais bien situé. Nous avons devant les yeux et sous nos pieds le boulevard de la mer. Cela pourrait être recréatif et rafraîchissant, mais vu la poussière et mon humeur, ce n’est ni l’un, ni l’autre. Nous avons de bonnes nouvelles de Constantinople, et l’on nous y attend avec impatience. Il paraît que nous n’aurons pas de lettre de vous ici. Nous vous avons écrit d’Orel. Ne nous oubliez pas à Constantin et adressez en attendant vos lettres в одесскую таможню à mon nom. Mes amitiés à votre mari. C’est de Constantinople que j’espère lui donner quelques nouvelles politiques. L’absence de P Worontsoff fait que l’on est assez arriéré à Odessa. Joukowsky doit être à Pétersbourg, mais sans sa femme, au commencement de juillet. Ma femme vous dit mille choses amicales. J’embrasse les enfants et vous baise tendrement les mains.

28 juin 1849.

На конверте: «Ее превосходительству Ернестине Федоровне Тютчевой. Орловской губернии в город Брянск».

Перевод:

Я не знаю, насколько ваш муж прав, полагая, что нам легко будет овладеть Константинополем1. Что касается до меня, я как раз убежден, что нам будет стоить труда туда добраться. Вы, наверное, полагаете, что мы уже там.

Не заблуждайтесь. Мы все еще в Одессе. После тяжелого путешествия мы приехали сюда 17-го вечером измученные, разбитые, изнуренные жарой, страдающие от голода и жажды, и мы не имели мужества — по крайней мере, я не имел его — сесть на пароход 20-го, и я решил дожидаться следующего парохода, отплывающего 30-го. Я нуждался в остановке на несколько дней, чтобы прийти в себя телом и духом, изрядно потрепанным и расстроенным за время долгого путешествия по степям, раскаленным солнцем и покрытым облаками пыли. Вообще-то, у меня нет шишки путешественника. Мы потеряли много времени, и вместе с тем не сможем вполне оправиться за несколько часов отдыха. Все наши остановки оказывались несвоевременными и неуместными. Только в Полтаве мы провели очень хороший день благодаря генерал-губернатору2, который дал нам разрешение остановиться в Харькове в его прекрасном дворце, а также благодаря очарованию самого города и настоящему океану зелени среди бесплодной и однообразной равнины, простирающейся до самой Одессы. Город, перерезанный садами, словно утопает в тени и зелени. Великолепная растительность — пирамидальные тополя, как в Италии, белая акация, благоухающие растения, изобилие цветов, в воздухе что-то нежное, ароматное, сладкое. И в дополнение прекрасные здания и прекрасная историческая традиция, придающая умственный и нравственный интерес этой местности, которая прекрасна уже сама по себе.

Что касается до Одессы, ваш инстинкт, на мой взгляд, вас не подвел. Город прекрасный, если хотите, даже замечательный во многих отношениях, но не симпатичный. Ему недостает цельности, индивидуальности. Это город с разношерстным населением, но в этом разнообразии нет ничего ни живописного, ни поэтического. Природа здесь тосклива и печальна, кроме разве лунного света, который великолепен. Растительность бедна и бесплодна, несмотря на все усилия, прилагаемые для ее произрастания. Болота, и тому свидетель наш Петербург, гораздо благоприятнее и податливее, чем упрямые и непокорные степи. Деревья здесь не дают тени, и когда их колеблет ветер, они сыплют на вас целый дождь пыли, которая является пятой или скорее главной и всепоглощающей стихией Одессы; нет никакого средства, чтобы от нее спастись вне дома, даже в самом укромном уголке. Все, к чему вы прикасаетесь, покрыто многослойной пылью, тонкой, как пепел. Чувствуешь себя как под дождем из пепла Везувия. Мне жаль одесских влюбленных. Они могут дарить друг другу только пыльные поцелуи, и поскольку жара стоит страшная, то все 24 часа — простите за выражение — купаешься в соленом поту. Эта смесь постоянной пыли и пота превращается в настоящую мастику, отнюдь не отличающуюся ни чистотой, ни благоуханием. Первую неделю мы страшно страдали от жары. С утра до вечера жарились в пекле, а ночью варились в собственном соку. Три дня назад ветер переменился, и у нас стоит почти петербургская погода, только без ее резкого и влажного воздуха. Вместе с тем пребывание в Одессе дает некоторые возможности и преимущества.

Ваш муж нашел бы здесь газеты, но довольно старые, потому что они должны проходить через петербургскую цензуру. Библиотеки хорошо оснащены. Г-жа Сенявина3 сказала бы, что здесь встречаются довольно замечательные интеллектуальности. Мы повидали здесь несколько старых добрых знакомых и обрели новых, весьма любезных и приятных. Остановились мы в гостинице с дурным содержанием, но хорошим местоположением. Перед нашими глазами и у наших ног Морской бульвар4. Это могло бы быть весело и привлекательно, но ввиду пыли и моего настроения это не так. Мы получили добрые вести из Константинополя, и нас там ждут с нетерпением5. Похоже, что мы не получим здесь от вас письма. Мы писали вам из Орла. Не забывайте нас в Константинополе, а пока адресуйте ваши письма в *одесскую таможню* на мое имя. Кланяюсь вашему мужу. Надеюсь написать ему какие-то политические новости из Константинополя. Отсутствие князя Воронцова6 причиною тому, что мы так задержались в Одессе. Жуковский должен быть в Петербурге в начале июля, но без жены7. Моя жена8 вам дружески кланяется. Я обнимаю детей и нежно целую ваши ручки.

28 июня 1849.

2. П. А., В. Ф. ВЯЗЕМСКИЕ — ЭРН. Ф. ТЮТЧЕВОЙ

<Рукой П. А. Вяземского:>

Buïuk-déré. 14/26 juillet 1849.

Enfin nous sommes au port. Nous avons débarqué à Buïuk-déré le 2 juillet à cinq heures du matin et avons trouvé Paul, sa femme et toute la famille en bonne santé et fort heureux de nous voir et nous avoir. Notre attente n’a point démentie, la femme de Paul est charmante, bonne, prévenante, d’une simplicité du coeur et de tenue sans pareille. Ils sont heureux et son ménage fait du bien à voir. C’est tout ce que je puis et ce que je tenais à vous dire pour le moment, connaissant le tendre intérêt que vous portez à tout ce que nous concerne. Quant à mes impressions bosphoriques, ne vous prenez pas de me questionner. Je ne me suis point encore assez orientalisé, ni même orienté pour y voir clair. C’est très beau, le panorama, les décorations sont admirables, mais le sentiment de la jouissance ne s’est point encore suffisamment réveillé en moi. Je suis comme un malade sans appétit qui se trouve devant une table couverte de mets délicats et succulents. Il les apprécie par le jugement, mais ne se sent ni le besoin, ni la faculté de les goûter.

Votre mari sait-il que son mémoire était recueilli en Allemagne par Mr Paul de Bourgoing qui lui a donné en France la publicité d’un très petit nombre d’exemplaires sous le titre de mémoire présenté à l’Empereur Nicolas depuis la révolution de février par un Russe, employé supérieur des affaires intérieures (voyez la «Revue des Deux Mondes» du 15 juin). «Une indiscrétion habilement calculée a mis en circulation dans les salons diplomatiques de l’Allemagne un document quasi-officiel qui apporte sur la politique latente du Czar avec de nouvelles considérations mystiques, quelques lumières précieuses t d’une couleur originale», — et puis suivent quelques extraits du mémoire.

Comme vous ne recevez probablement pas la «Revue des Deux Mondes», je crois vous apprendre quelque chose de nouveau. Quant aux nouvelles politiques nous sommes assez en retard. Ce n’est que font les 10 jours que nous recevons les journaux de Paris. Cela me ne conviendrait pas trop à l’appétit de votre mari. Au reste, bien des choses ne lui conviendrait pas ici. C’est une vie de privations, et si on le condamnait à vivre à Constantinople, il maudirait bientôt ses voeux et ses projets d’envahissement. Nous en parlerons plus tard.

Pour le moment je dois finir. Il est temps de remettre ma lettre à la chancellerie. La vôtre nous est parvenue à Odessa au moment où nous allions monter sur le bateau à vapeur. Vos voeux ont été éxaucés, notre traversée a été bonne, sauf les dernières heures où nous avons souffert du mal de mer.

Je vous baise tendrement les mains et me recommande au bon souvenir de toute la famille.

Wiasemski

<Рукой В. Ф. Вяземской:>

Je vous embrasse aussi tendrement que précipitamment, nous avons tardé comme de coutume pour l’envoi des lettres.

На конверте: «Ее превосходительству Ернестине Федоровне Тютчевой. В Брянске Орловской губернии».

Перевод:

Бююк-дере. 14/26 июля 1849.

Наконец-то мы на месте. Мы высадились в Бююк-дере1 2 июля в пять часов утра и нашли Павла, его жену и всю семью в добром здравии и очень счастливыми нас видеть и нас принимать. Наше ожидание нас не обмануло, жена Павла прелестна, добра, предупредительна, сердечной простоты и манер беспримерных. Они счастливы, и видеть их семейство приятно. Вот все, что я собирался вам сказать, зная, с каким нежным вниманием относитесь вы ко всему, что касается нас. Что до моих впечатлений от Босфора, не вздумайте меня расспрашивать. Я еще недостаточно сориентализировался и сориентировался, чтобы видеть ясно. Здесь очень красиво — панорама, восхитительные виды, но чувство наслаждения еще недостаточно проснулось во мне. Я словно больной, страдающий отсутствием аппетита, перед столом, ломящимся от тонких и лакомых блюд. Он ценит их умом, но не испытывает ни потребности, ни способности их отведать.

Известно ли вашему мужу, что его записка была получена в Германии г-ном Полем Бургуэном2, который опубликовал ее во Франции в небольшом количестве экземпляров под названием «Записка, представленная Императору Николаю после февральской революции русским чиновником высшего разряда Министерства иностранных дел» (смотрите «Ревю де Дё Монд» от 15 июня)3. «Ловко просчитанная неосторожность пустила гулять по дипломатическим салонам Германии полуофициальный документ, проливающий некоторый свет на скрытую политику царя и руководствующийся новыми мистическими соображениями оригинального характера», — и далее следуют отрывки из записки. Поскольку вы, вероятно, не получаете «Ревю де Дё Монд», я думаю, что сообщил вам новость. Что касается до политических известий, то мы довольно отстаем. Мы получаем парижские газеты с опозданием на 10 дней. Это бы не пришлось по вкусу вашему мужу. Впрочем, очень многое здесь ему бы не подошло. Это жизнь, полная лишений, и если бы его приговорили к жизни в Константинополе, он скоро бы проклял свои мечты и планы завоевания.

Поговорим об этом позже. Теперь я должен заканчивать. Пора отправлять мое письмо в канцелярию. Ваше мы получили в Одессе4 в ту минуту, когда собирались подняться на пароход. Ваши молитвы были услышаны, наше путешествие прошло благополучно, исключая последние часы, когда мы страдали морской болезнью.

Нежно целую ваши ручки и кланяюсь всей семье.

Вяземский

<Рукой В. Ф. Вяземской:>

Я столь же нежно, сколь и торопливо обнимаю вас, мы, как всегда, опаздываем к отправке писем.

3. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ — ЭРН. Ф. ТЮТЧЕВОЙ

Buïuk-déré. 23 juillet/4 août 1849.

Je commence mon bulletin politique à l’adresse de votre mari par une nouvelle qui probablement ne lui est point encore parvenue et qui nous a mis un peu en émoi. Behm à la tête d’un corps d’armée assez considérable a franchi la frontière de Moldavie, qui n'était gardée que par quelques centaines d’hommes du corps russe disposé dans cette principauté. Ils ont vaillament soutenu le combat pendant plusieurs heures, mais ont du finir par céder au nombre. L’ennemi s’est emparé de nos magazins d’approvisionnement et a répandu dans le pays une proclamation, où il engageait les habitants à se lever contre nous, leur promettant l’assentiment et la protection de la Porte. Voilà tout ce que nous savons d’officiel pour le moment. Les bruits qui circulent portent le cachet de la source d’où ils partent. Les uns y voient un événement grave l’attribuant à une défaite que Lieders aura dû subir en Transylvania, s’attendent à une complication facheuse pour nous, et l’autre jour sur le bateau à vapeur qui nous ramenait de Constantinople un arménien disait en notre présence avec joie et triomphe: «Vous savez que les Russes ont été rossés». J' ai bien craint un moment que Paul qui était avec nous ne se mit sur le champs à prendre la revanche sur le dos de l’orateur. Mais tout heureusement il se rendit maître de sa colère. Les autres, et nous dans le nombre, nous voyons dans cette invasion un coup de tête et de désespoir. On ignorait du commencement l’attitude que prendrait le gouvernement turc. Mais il paraît assez bien et assez consciencieusement disposé en notre faveur, et si l’on ne peut attendre beaucoup de vigueur et d'énergie d’un pouvoir aussi énervé et tiraillé de tous les côtés par diverses influences, il ne manquera pas de faire quelques démonstrations pour se disculper envers nous et l’Autriche de toute connivence avec nos ennemis. Quant aux autres nouvelles du théâtre de la guerre en Hongrie, elles continuent à être bonnes. J’oubliais de vous dire que les hospodars des principautés sont encore ici. Les dîners et fêtes en leur honneur se succèdent dans les différentes légations, et les dignitaires Turcs retardent leur départ pour leur soutirer de l’argent. L’autre soir c'était la République Franèaise qui s'était mise en frais pour les fêter. Le g<énér>al Aupick est un bon vieux tout simple et franc dans son allure et tout peu républicain, à ce que l’on dit, ainsi que toute la suite. Il est assez mal payé et représente très modestement sa glorieuse République, qui à en juger par la représentante est loin d'être la femme forte aux puissantes… (voyez Barbier). Je n’ai vu de ma vie quelque chose de plus chétif, de plus malingre, de moins représentatif et presque de moins présentable que la bonne Mad. Aupick. J’ai fait la connaissance de l’embassadeur d’Angleterre ou plutôt j’ai renoué connaissance avec lui, car je l’avais vu à Moscou. C’est un homme très comme il faut et aussi poli et prévenant dans ses relations privées, qu’il est, à ce que l’on dit, cassant et même peu loyal et consciencieux quand il s’agit de faire les affaires de la perfide Albion. Au reste quant au dehors, notre légation est dans de très bons rapports avec ses compagnes ou rivales. Tout est à l’eau de rose sur la scène et ce n’est que dans les coulisses que l’on se fait de petites noirceurs avec de l’encre et à coup de plume. Titoff a une très bonne tenue, calme, mais ferme, et je pense qu’il a su se faire estimer par tous les partis. Ici comme ailleurs nous sommes peu démonstratifs, nous n’avons pas le verbe haut, et notre diplomatie taillée sur le patron de son petit chancelier, ne se donne pas les allures d’un rodomont, mais au fond je crois que le diable n’y perd rien.

Quant à vous, chère Madame Tutcheff, je veux vous donner des nouvelles de la lune. On voit bien que c’est ici son pays de prédilection. Il est difficile de voir quelque chose de plus beau, de plus splendide que son globe d’or couronnant un ciel sans nuage et se réfléchissant dans l’azur du Bosphore. J’aurais aimé à vous voir l’autre jour avec nous dans le grand caïque qui nous portait à Thérapia vers la maison du Ministre de France. Il y avait quelque chose de magique dans cette course. Nous fendions légèrement et presque sans mouvement des sillons d’une vague toute limpide et scintillante d’or. Les rives assez escarpés du Bosphore, éclairés par la lune, formaient un cadre magnifique ou tableau qui se déroulait à nos yeux et dans lequel nous avions notre place et notre action. N’allez pas cependant croire après cette tirade poétique que je me sois déjà parfaitement orientalisé. Non, ce ne sont que les bouffées de poésie, mais la bête prosaïque, l’animal d’habitude par excellence ne s’est point encore apprivoisé. Quant à vous, vous auriez tout de suite pris racine sur ce sol. On y est chaud et rien à faire. On peut y jouïr d’un calme parfait, non plat, mais d’un calme de béatitude. Aujourd’hui que la quarantaine d’Odessa ne dure que quatre jours, vous devriez bien venir nous voir. C’est une promenade à faire comme toute autre. Nous avons une chambre à vous offrir, à vous et à votre mari. C’est donc dit et arrêté. Ainsi à revoir bientôt. En attendant je vous baise les mains. Avez-vous reèu notre lettre du 14/26. Envoyez-moi les vers bucoliques de votre mari.

На конверте: «Ее превосходительству Ернестине Федоровне Тютчевой. В Брянске — Орловской губернии».

Перевод:

Бююк-дере. 23 июля / 4 августа 1849.

Я начинаю мой политический бюллетень, предназначенный для вашего мужа, с новости, которая, возможно, еще не дошла до него и которая привела нас в некоторое волнение. Бем1 во главе весьма значительного армейского корпуса пересек границу Молдавии, охраняемую всего несколькими сотнями солдат русского корпуса, расположенного в княжестве. Они храбро в течение нескольких часов отражали натиск, но были вынуждены отступить перед превосходящими силами противника. Враг захватил наши продовольственные склады и распространил прокламацию, в которой призывал местных жителей подняться против нас, обещая им поддержку и защиту со стороны Порты. Вот все, что нам известно на сегодня из официальных источников. Ходят разные слухи. Но источники их не-определенны. Одни видят в этом событии серьезные последствия, грозящие для нас пагубными осложнениями, и приписывают его поражению Лидерса в Трансильвании2; на днях один армянин на пароходе, на котором мы плыли из Константинополя, радостно и торжествуя говорил в нашем присутствии: «Вы слышали, как вздули русских?» Я даже испугался на минуту, что бывший с нами Павел набросится на оратора, чтобы вздуть его в ответ. Но, к счастью, он вовремя овладел собой. Другие, и мы в том числе, видели в этом нападении жест упрямства и отчаяния. С самого начала было неизвестно, какую позицию займет турецкое правительство. Но, похоже, оно довольно благосклонно и разумно расположено к нам. И если нельзя ожидать слишком много силы и энергии от власти, столь вялой и раздираемой со всех сторон различными влияниями, то она все же готова сделать некоторые шаги, чтобы оправдаться перед нами и перед Австрией в отсутствии попустительства врагам с ее стороны.

Что касается других известий с театра военных действий в Венгрии, они продолжают оставаться хорошими. Я забыл сказать, что господари из княжеств3 все еще здесь. Обеды и торжества в их честь не прекращаются то в одном, то в другом посольстве, и турецкие сановники задерживают их отъезд, чтобы выманить деньги. Прошлым вечером был черед Французской республики раскошелиться. Генерал Опик4 славный старик, с очень простыми и искренними манерами и, как говорят, совершенно не республиканец, как, впрочем, и вся его свита. Ему очень мало платят и он весьма скромно представляет славную Республику, которая, судя по жене посланника5, женщина отнюдь не сильная, в смысле — могучая… (смотрите Барбье)6. Я в своей жизни еще не видал ничего более хилого, тщедушного, менее представительного и едва ли не менее подходящего для представительства, чем славная г-жа Опик. Я познакомился с английским посланником7 или, скорее, возобновил с ним знакомство, так как знаю его по Москве. Это очень порядочный человек, и он столь же вежлив и предупредителен в своих частных знакомствах, сколь резок и даже бесчестен и бессовестен, как говорят, когда речь заходит о делах туманного Альбиона. Впрочем, что касается до внешней стороны, наше посольство находится в добрых отношениях со своими друзьями или соперниками. На сцене все благоухает розовой водой и только за кулисами доставляют друг другу мелкие пакости с помощью пера и чернил. Титов8 держится превосходно — спокойно, но твердо, и я думаю, он сумел внушить уважение к себе со стороны всех партий. Здесь мы, как и всюду, не слишком экспансивны, мы не проявляем высокомерия, и наша дипломатия, скроенная по лекалам маленького канцлера9, не имеет бахвальской манеры, но в сущности, на мой взгляд, дьявол ничего от этого не теряет.

Что касается до вас, любезная г-жа Тютчева, я хочу рассказать вам о луне. Нет сомнения, что здесь ее родная обитель. Невозможно представить себе нечто более прекрасное, более великолепное, чем этот золотой шар, венчающий безоблачное небо и отражающийся в лазури Босфора. Мне бы хотелось, чтобы вы оказались рядом с нами на большом каике10, который доставил нас в Терапию11, в дом французского посланника. Было нечто волшебное в этой поездке. Мы легко и почти без движения рассекали прозрачную и сверкающую золотом волну. Довольно крутые берега Босфора, освещенные луной, представляли собой великолепную раму или картину, разворачивавшуюся перед нашим взором, участниками и действующими лицами были мы сами. Не думайте, однако, после этой поэтической тирады, что я уже совершенно ориентализировался. Нет, это всего лишь поэтические порывы, но прозаическое начало, зверь привычки в полном смысле этого слова еще не приручен. Что касается до вас, вы бы тотчас же пустили корни на этой почве. Здесь тепло и беззаботно. Здесь можно наслаждаться полным покоем, не просто заурядным, но покоем блаженным. Нынче, поскольку карантин в Одессе продолжается всего четыре дня, вы непременно должны приехать к нам. Это такая же прогулка, как и все прочие. Сказано и сделано! Так что до скорого свидания. А пока целую ваши ручки. Получили вы наше письмо от 14/26? Пришлите мне буколические стихи вашего мужа12.

4. П. А., В. Ф. ВЯЗЕМСКИЕ — ЭРН. Ф. ТЮТЧЕВОЙ

Buïuk-déré. 1/13 août 1849.

Ayez patience et rassemblez toutes vos forces pour lire ce griffonage physiquement et intellectuellement parlant.

Savez-vous bien ce que c’est qu’un Iftar? Savez-vous ce que c’est que le ramazan? En tout cas vous n’en avez probablement qu’une idée imparfaite. Je vais tâcher de compléter vos notions. Le ramazan est une espèce de grand carême et de carnaval à la fois. Pendant sa durée qui est à peu près d’un mois les Turcs jeûnent depuis le lever du soleil jusqu'à son coucher. Mais ils ne jeûnent pas à la chrétienne. C’est bien autre chose. Durant toute la journée ils ne prennent en bouche ni une miette de pain, ni une goutte d’eau, ni un bouffée de tabac. Aussi dès que le canon annonce aux vrai-croyants que le soleil s’est couché et le jeûne est levé, les Turcs commencent à faire bombance et passent toute la nuit en repas, promenades et réjouissances, le tout mêlé cependant de prières et de cérémonies religieuses. Les mosquées sont illuminées, les rues fourmillent de monde, les cafés (et il y en a à chaque pas), les boutiques, les étalages, stationnaires et ambulents qui obstruent le passage, tous assiégés de tous côtés. C’est un va-et-vient, un remue-ménage, un tourbillon d’hommes et de cris qui n’a rien de pareil ni à Rome, ni à Naples. L’illumination des minarets n’a rien de splendide, prise séparément, mais l’ensemble offre un beau spectacle, grâce au mouvement qui agite et bouscule le terrain sur lequel repose Constantinople avec les nombreux faubourgs. N’oubliez pas que tout ici est montagne et que les mosqués et les maisons montent les unes sur les autres et que le tout forme un chaos gigantesque. Nous avons été avec ma femme admirer ce spectacle du haut de la terrasse du palais de Russie à Péra. Ajoutez à tout cela une nuit magnifique, chaude, transparente qui recouvrait de son voile chaste et diaphane ce cauchemar de bois et de pierre connu, géographiquement parlant, sous le nom de Constantinople. Plus tard je suis allé rôder et me mêler à la foule trébuchant souvent un des chiens qui au milieu de cette foule et de ce bruit dormaient tranquillement et en grand nombre au milieu de la rue. Pour m’orientaliser complètement j’ai pris une tasse de café et sans craindre la peste, ni toute autre contagion de saleté, j’ai fumé un narguilé, moyennant la rétribution de quelques copecks. Il est à remarquer que la vie et la jouissance du peuple sont ici très à bon marché. Par contre, les besoins et les habitudes importés de l’occident sont très couteux et souvent impossibles à satisfaire. Pour être bien, il faut se faire Turc, adopter Mahomet et renoncer à Satan et à ses pompes, et à tout le bien-être auquel nous a habitué ce bon diable qui a présidé à notre civilisation. En fait de pompes à abjurer, il faut comprendre le pain qui est mauvais et la crème qui est un mélange de lait de vache (descendante d’une des cept vaches maigres) et du lait de chèvre et de buffle. Aussi quand vous nous enviez notre lune et notre Bosphore, c’est avec rage que je songe aux bons déjeuners que vous devez faire à la campagne. Et le beurre — que m’en direz vous? Le notre pour être un peu frais et mangeable doit être apporté de l’Angleterre. Ainsi le thé est devenu pour moi une abstraction. Que dirait Sophie Karamsine réduite à cette détresse? Это совершенное отчаяние pour mon honneur, je me flatte que vous ne comprendrez pas ce méchant calembour exhalé par ma mauvaise humeur et ma soif. Mais avouer qu’une belle lune qu’après tout on ne peut cependant prendre avec les dents, ne remplace pas toujours une bonne tasse de thé, bien savourée autour d’une table ronde et accompagnée de bons biscuits et de brioches qui me font venir l’eau et la bile à la bouche, quand je songe au passé et que je dois me résigner à l’impossibilité d’en jouir aujourd’hui. Mais revenons à notre ramazan. Je viens de vous en donner une idée imparfaite, en vous parlant de mon jeûne à moi, — et en vous présentant une légère esquisse de Constantinople vue de nuit à cette époque de l’année. Maintenant je vais vous conduire à l’Iftar du Grand Visir Rachid-pacha. On nomme Iftar le premier repas du roi sur lequel au signal du canon se jettent avec avidité les Turcs affamés, altérés, haletants de faim et de soif après le long jeûne d’une journée brulante. Grâce à Titoff j’ai assisté à un pareil repas chez Rachid-pacha, à sa maison de campagne sur la Bosphore. Nous étions en petit comité. En fait de Russes il y avait Titoff, André Mouravieff, le représentant du St-Synode Woytiechowicz et quelques jeunes gens de la légation. En fait de Turcs le Ministre des affaires étrangères Ali pacha, — et quelques militaires, personnages muets et peu intéressants. Nous étions déjà au salon que l’heure n’avait pas encore sonné. Aussi les Turcs tiraient-ils leurs montres à chaque instant et semblaient vouloir accélérer la marche du temps. Enfin les portes s’ouvrent et l’on place devant chaque convive une petite table garnie de petites assiettes avec de petits pâtés, des olives et une petite soupière qui renfermait une espèce de bouillon — le tout très richement et élégamment servi — argenterie, porcelaine etc, etc, etc. L’intérieur ne déparait pas l’extérieur, et le contenu était fort bien préparé. Puis vint le café dans une petite tasse enclavée dans une espèce de petit vase, je crois, en vermeil, — et qui remplace notre soucoupe. Après le café on nous apporta des pipes; les tuyaux, les bouts d’ombre étaient de toute beauté enrichis de pierres précieuses, de diamants. Si l’ambroisie et le nectar faisaient les délices des dieux de l’Olympe, on voit bien que la pipe doit être le passe-temps favori des bienheureux du paradis de Mahomet. Les Tchubandji, ces ganimèdes musulmans qui nous les présentaient, les genoux ployés à terre, déployaient une grâce et une dextérité élégante. J’oubliais de vous dire que la présentation des pipes fût précédée d’une ablution qui se répète encore avant de se mettre à table et après le repas. Une aiguière et un bassin d’argent, avec un savon parfumé sont présentés à chaque convive. Le tout comme de raison, ainsi que l’essuie-mains, dont les bords sont brodés d’or, d’une propreté exquise. Après la pipe le G Vizir nous demanda la permission de se retirer pour faire sa prière. Nous entendîmes alors dans la chambre à côté quelques chants nasillards et discordant qui durèrent quelques minutes. Rentré dans le salon, Rachid-pacha nous pria de passer dans la salle à manger, car tout ce que vous venez de voir n’est que le prélude du dîner, c’est notre закуска, notre водка. Quand nous prîmes nos places à table, on mit une soupière au milieu, le G Vizir y plongea la cuillière qu’il porta à la bouche et tous les convives firent de même. C’est èa que vous pouvez voir dans votre village, si vous entrez dans une cabane de paysans à l’heure du repas. On nous servit au moins trente à quarante mêts, mais ils ne stationnaient sur la table que quelques instants. Quoique nous eussions devant nous fourchette et couteau, nous ne nous en servions pas nous conformant à l’exemple donné par le maître de la maison. Nous plongions nos doigts dans le plat, et après une ou deux bouchées on l’emportait pour le remplacer par un autre. Le mélange, la macédoine de tous ces mets qui se succédaient avec une rapidité est impossible à décrire. C'était un plat de viande, puis un plat de douceur, une fricassée de poisson, de légumes, puis quelque chose de gras, et puis encore quelque chose de doux, et ainsi de suite. Je pensais à Michel Wielhorski et regrettais de ne pas l’avoir à mes côtés. Au reste tout était bien préparé et dans le nombre il y avait même des choses exquises, entr’autres une espèce de purée de poitrine de poulet avec du lait. Le goût en était délicat et friand. En général, la pâtisserie, les entremets sucrés et la macédoine de fruits sont parfaitement bien accomodés. Le G Vizir me disait que dans ses voyages et séjours qu’il avait fait dans les capitales de l’Europe, il avait perdu l’habitude de manger avec les doigts, mais que pendant le ramasan il revenait à la coutume du pays probablement pour ne pas choquer les vrai et vieux croyants, d’autant plus que lui, ministre du progrès et de la réforme, doit avoir beaucoup d’adversaires et d’ennemis. C’est comme chez nous. Bien de personnes font maigre, non par conviction et abstinence, mais pour sympathiser avec les domestiques. Pendant le ramasan la maison du G Vizir ainsi que celles des grands dignitaires sont ouvertes à tout le monde. Chacun peut venir y manger et boire, et nous avons vu dans la cour de Rachid-pacha un grand nombre de personnes de toutes classes assises par terre et attendant avec impatience le bienheureux coup de canon, non meurtrier, mais nourricier. Si le repas était parfaitement à la Turque, la conversation malheureusement ne pouvait pas l'être. Sous ce rapport nous étions en pleine Europe, les lieux communs de la politique et des journaux alimentaient la conversation qui d’ailleurs n’allait pas grand train. Rachid-pacha parle assez bien le franèais, mais en général il n’est pas très communicatif et causant. Aali-pacha parle plus facilement et plus volontiers, mais comme j’avais la place d’honneur, j'étais le partenaire du G Vizir et je n’ai pu échanger pour cette fois que quelques paroles avec le ministre des affaires étrangères qui est très timide, mais qui a quelque chose de plus sympathique que l’autre. En général, ces messieurs me faisaient de la peine. Tout en ayant maintenu avec fidélité et persévérance quelque uns de leurs croyances et pratiques religieuses, on voit bien que c’est un peuple qui se dénationalise sans cependant se civiliser, dans la bonne entente du mot.