Чудесное посещение (Уэллс; Ликиардопуло) — ДО

Ночь Странной Птицы.

I.

Въ Ночь Странной Птицы, многіе жители Сиддертона (и нѣкоторые обитатели болѣе близкихъ селъ) увидали не то Зарево, не то Сіяніе надъ Сиддерфордской топью. Но въ самомъ Сиддерфордѣ никто не видалъ его, такъ какъ весь Сиддерфордъ уже спалъ.

Цѣлый день бушевалъ вѣтеръ, такъ что ласточки пугливо чирикали у самой земли или поднимались только для того, чтобы вѣтеръ, подобно сухимъ листьямъ, ихъ снова развѣялъ. Солнце сѣло среди кровавой груды тучъ, и луна такъ и не показалась.

Какъ разсказываютъ, Зарево это или Сіяніе, было золотого цвѣта, будто лучъ сорвавшійся съ неба, неровное, словно разодранное изогнутыми вспышками, напоминавшими взмахи мечей. Вспыхнуло это Сіяніе лишь на мгновеніе и снова ночь стала темной и непроглядной. По поводу этого страннаго явленія появились «письма въ редакцію» журнала «Природа» и даже грубый чертежъ его, который, впрочемъ, какъ увѣряли всѣ, былъ очень мало похожъ. (Вы можете сами посмотрѣть его, если хотите, — этотъ чертежъ, который былъ такъ не похожъ на самое сіяніе — на стр. 42-й, CCLX-го тома выше названнаго изданія).

Никто въ Сиддерфордѣ не видалъ сіянія, но Анни, жена Хукера Дергана, которой не спалось въ эту ночь увидала отраженіе его — дрожащій золотой языкъ — заплясавшій было на мгновеніе на стѣнѣ.

Она, кромѣ того, была одной изъ тѣхъ, которые услыхали звукъ. Другіе, слышавшіе звукъ, были: полоумный Лёмпи Дёрганъ и мать Эймори. Они разсказывали, что это былъ звукъ похожій на пѣніе дѣтей и на переливы струнъ арфы, сопровождаемыхъ быстрымъ рядомъ потъ, вродѣ тѣхъ, которыя иногда исходятъ изъ органа. Начался этотъ звукъ и кончился какъ открываніе и закрываніе двери, и до него и послѣ, они ничего не слыхали, кромѣ ночного вѣтра, воющаго надъ Топью и шума пещеръ подъ Сиддерфордскимъ мысомъ. Мать Эймори говорила, что ей захотѣлось заплакать, когда она услыхала его, а Лёмпи только жалѣлъ, что музыка такъ скоро кончилась.

Вотъ все, что кто-нибудь можетъ вамъ разсказать о Сіяніи на Сиддерфордской Топи и о якобы сопровождавшей его музыкѣ. И имѣли ли эти явленія какую нибудь связь со Странной Птицей, исторія которой изложена ниже, право, не могу сказать. Но я привожу все это здѣсь, по соображеніямъ, которыя станутъ болѣе очевидными по мѣрѣ развитія разсказа.

Появленіе Странной Птицы.

II.

Санди Брайтъ спускался по дорогѣ отъ Спиннера, неся большой ломоть свиного сала, который онъ получилъ въ обмѣнъ за стѣнные часы. Свѣта или сіянія онъ не видалъ, но зато услыхалъ и увидалъ Странную Птицу. Онъ внезапно услыхалъ хлопанье крыльевъ и какъ будто голосъ плачущей женщины; будучи же человѣкомъ нервнымъ и совершенно одинъ на дорогѣ, онъ сильно испугался и обернувшись, весь дрожа, увидалъ на неясномъ фонѣ кедровъ, вѣнчающихъ холмъ, — нѣчто большое и черное. Это нѣчто, казалось, прямо неслось на него, вслѣдствіе чего онъ уронилъ свое сало и и бросился бѣжать только для того, что-бы тотчасъ же споткнуться и растянуться во весь ростъ.

Напрасно онъ старался — такова ужъ была его растерянность — вспомнить, какъ начинается «Отче Нашъ». Странная Птица, шумя крыльями, пронеслась надъ нимъ: размѣрами она была немного больше человѣческаго роста, съ огромными крыльями, которыя, какъ показалось Санди Брайту, были чернаго цвѣта. Онъ вскрикнулъ и рѣшилъ, что погибаетъ. Но она пронеслась надъ нимъ, спускаясь внизъ по холму, и поднявшись надъ пасторскимъ домомъ, исчезла въ занесенной легкимъ утреннимъ туманомъ долинѣ, по направленію къ Сиддерфорду.

И долго еще лежалъ такъ, на животѣ, Санди Брайтъ, вглядываясь въ тьму во слѣдъ странной птицѣ. Наконецъ онъ вскарабкался кое какъ на колѣни и сталъ благодарить небо за милостивое спасеніе, не отрывая все время глазъ съ долины. Потомъ онъ всталъ и началъ спускаться къ селу, громко разговаривая съ собой и каясь въ грѣхахъ, изъ опасенія какъ бы снова не вернулась птица. Всѣ, услыхавшіе его, рѣшили, что онъ пьянъ. Но съ той ночи онъ сталъ совершенно другимъ человѣкомъ, пересталъ пить, и больше уже не надувалъ правительство продажей серебряныхъ украшеній безъ пробирнаго клейма. Кусокъ же сала пролежалъ на дорогѣ до утра, когда его нашелъ и подобралъ лавочникъ изъ Портбёрдока.

Слѣдующій человѣкъ, увидавшій Странную Птицу, былъ клеркъ нотаріуса изъ Айпингъ-Хангера, поднявшійся на холмъ передъ утреннимъ кофе, посмотрѣть восходъ солнца. Небо за ночь совсѣмъ очистилось, только мѣстами, кое гдѣ еще клубились небольшія тучки. Въ началѣ клеркъ подумалъ, что это орелъ. Показалась она на зенитѣ, невѣроятно далеко, крошечной свѣтлой точечкой надъ розоватой мглой, и чудилось, что мечется и бьется она, какъ билась бы запертая въ комнату ласточка о стекла окна. Потомъ она опустилась и попала въ тѣнь земли, пронеслась гигантской кривой на Портбердокъ, обогнула Хангеръ и затѣмъ исчезла за деревьями Сиддермортоновскаго Парка. На видъ птица казалась больше человѣка. За мгновеніе до того, какъ она скрылась, лучи восходившаго солнца вырвались изъ за края полей и коснулись ея крыльевъ, и онѣ заискрились яркостью пламени и заиграли красками драгоцѣнныхъ камней, и исчезли, оставляя клерка съ разинутымъ ртомъ.

Нѣкій землепашецъ, направлявшійся на работу вдоль каменной стѣны Сиддермортоновскаго Парка, увидалъ вдругъ Странную Птицу, пронесшуюся надъ нимъ мгновенной вспышкой и потомъ исчезнувшую среди мглистой сѣти березъ. Но онъ плохо успѣлъ разсмотрѣть окраску крыльевъ; единственно, что у него запечатлѣлось въ памяти, это — ноги птицы, розоватыя и голыя, и бѣлое въ крапинкахъ, тѣло ея. Она пронеслась словно стрѣла по воздуху и исчезла.

Вотъ это и были три первыхъ свидѣтеля, увидѣвшихъ Странную Птицу.

Въ наши дни никто уже не можетъ удержаться и не разсказать, если онъ испугается дьявола и собственныхъ грѣховъ, или увидитъ странныя свѣтящіяся крылья на разсвѣтѣ.

Молодой клеркъ нотаріуса разсказалъ о видѣнномъ своей матери и сестрамъ за утреннимъ завтракомъ; затѣмъ по дорогѣ въ Портбёрдокъ, направляясь на службу, сообщилъ новость Хаммерпондскому кузнецу и провелъ цѣлое утро со своими сотоварищами клерками, обсуждая диво, вмѣсто того, чтобы переписывать бумаги.

Санди Брайтъ отправился поговорить о своей душѣ и птицѣ съ м-ромъ Джекиллемъ, священникомъ — «примитивистомъ», а землепашецъ разсказалъ все старому Гю, а затѣмъ пастору, т. е. приходскому священнику въ Сиддермортонѣ.

— Нельзя сказать, чтобы здѣшніе жители обладали особенно яркой фантазіей — сказалъ Сиддермортоновскій Пасторъ — интересно было бы знать, сколько въ этомъ разсказѣ правды. Судя по описанію, если только отбросить коричневатость крыльевъ, это очень похоже на фламинго.

Охота за Странной Птицей.

III.

Сиддермортоновскій Пасторъ (Сиддермортонъ отстоитъ отъ Сидермаута на девять миль) былъ орнитологомъ. Одинокому человѣку въ его положеніи почти обязательно имѣть какое-нибудь такое увлеченіе, въ родѣ ботаники, изученія старины или мѣстнаго фольклора и т. п. Кромѣ орнитологіи онъ еще увлекался геометріей, изрѣдка помѣщая на страницахъ «Educational Times» неразрѣшимыя задачи; но въ орнитологіи онъ былъ особенно силенъ. Онъ уже прибавилъ два новыхъ имени къ списку случайно посѣщающихъ Англію птицъ. Имя его было извѣстно и часто встрѣчалось на страницахъ «Зоолога» (хотя боюсь, что теперь оно уже забыто, такъ какъ міръ быстро движется впередъ). А тутъ еще на слѣдующій день послѣ появленія Странной Птицы стали приходить то одинъ, то другой знакомый съ подтвержденіемъ разсказа землепашца и съ сообщеніемъ (хотя врядъ ли, казалось, это мотло имѣть какую нибудь связь) о Сіяніи, наблюдавшемся на Сиддерфордской Топи.

Надо вамъ знать, что у Сиддермортоновскаго Пастора было два соперника въ области его научныхъ изысканій: Гулли изъ Сиддертона, лично видѣвшій сіяніе и пославшій рисунокъ, изображающій его въ редакцію «Природы», и Борландъ, владѣлецъ зоологическаго магазина и морской лабораторіи въ Портбёрдокѣ. Пасторъ считалъ, что Борландъ собственно долженъ былъ бы ограничиваться своими копеподами, а вмѣсто этого онъ держалъ при своей лавкѣ чучельника и пользовался своимъ прибрежнымъ мѣстожительствомъ, чтобы подбирать экземпляры рѣдкихъ морскихъ птицъ. Изъ всего этого ясно было всякому, мало-мальски смыслящему въ коллекціонированіи, что не пройдетъ и сутокъ, какъ оба эти любителя будутъ шмыгать по всей округѣ въ поискахъ за рѣдкимъ и страннымъ посѣтителемъ.

Глаза Пастора, находившагося въ это мгновеніе въ своемъ кабинетѣ, остановились на корешкѣ переплета «Описанія Британскихъ Птицъ» Саундерса. Въ двухъ мѣстахъ этой книги уже имѣлись отмѣтки: «единственный извѣстный англійскій представитель этого вида былъ доставленъ его преподобіемъ Пасторомъ села Сиддермортонъ, К. Хилльеромъ». А теперь вдругъ прибавится третья такая отмѣтка! Онъ сомнѣвался удостоился ли когда-нибудь подобной чести другой коллекціонеръ.

Онъ взглянулъ на часы — два. Онъ только что позавтракалъ, и, обычно, послѣ этого «отдыхалъ». Онъ зналъ, что ему будетъ очень не по себѣ — головѣ въ частности, да и вообще — если онъ выйдетъ въ такую жару. Но Гулли, навѣрное, уже давно бродитъ и ищетъ. А вдругъ это дѣйствительно какой-нибудь рѣдкій, цѣнный экземпляръ и Гулли его возьметъ себѣ!

Ружье стояло въ углу. (У птицы были радужныя крылья и розовыя ноги! Эта хроматическая загадка, признаться, была очень заманчива!) И онъ взялъ ружье.

Онъ собрался было выйти черезъ стеклянную дверь на веранду, а потомъ черезъ садъ на дорогу, ведущую къ вершинѣ холма, чтобы его экономка не замѣтила. Онъ зналъ, что она не одобряетъ его ружейныхъ экспедицій. Но вдругъ онъ замѣтилъ, какъ по саду къ дому приближалась жена его викарія и ея двѣ дочери, неся въ рукахъ ракеты для тенниса. Это была молодая особа весьма рѣшительнаго характера, всегда игравшая въ теннисъ на его газонѣ, врывавшая его розы, неизбѣжно рѣзко расходившаяся съ нимъ по вопросамъ каноническимъ и критиковавшая его личное поведеніе по всему приходу. Онъ панически боялся ея, и всегда старался угодить ей. Но до сихъ поръ не могъ въ угоду ей отказаться отъ орнитологіи....

Но все таки, здѣсь, онъ не устоялъ и вышелъ не черезъ веранду, а черезъ парадную дверь.

IV.

Если бы не было коллекціонеровъ, то Англія безусловно была бы, если можно такъ выразиться, наводнена рѣдкими птицами, чудесными бабочками, замѣчательными цвѣтами и тысячами другихъ интересныхъ вещей. Но, по счастью, коллекціонеръ все это подрываетъ въ корнѣ, или убивая собственными руками, или скупая за высокую плату, заставляя людей низшихъ классовъ истреблять всякія такія эксцентричности судьбы, по мѣрѣ ихъ появленія. Это доставляетъ извѣстной категоріи людей средства къ существованію, не взирая ни на какія запретительные законы. Такъ, напримѣръ, коллекціонеръ уже почти свелъ на нѣтъ Корнуэлльскую галку, бѣлую Батскую бабочку, испанскую кудрявку. Кромѣ того, онъ можетъ гордиться окончательнымъ истребленіемъ Великаго Пингвина и сотни другихъ рѣдкихъ птицъ, растеній и насѣкомыхъ. Все это — дѣло рукъ коллекціонера и ему одному за это слава. Во имя Науки. И такъ и должно быть! Вѣдь въ сущности эксцентричность — безнравственна (подумайте объ этомъ хорошенько, если вы до сихъ поръ не пришли къ такому выводу); точно такъ же, съ другой точки зрѣнія, эксцентричность лишь одна изъ формъ безумія (готовъ биться объ какой угодно закладъ, что вы не найдете болѣе подходящаго общаго опредѣленія). И если какая-нибудь разновидность рѣдка, то изъ этого слѣдуетъ, что она не пригодна къ существованію. Въ концѣ концовъ коллекціонеръ, просто на просто исполняетъ роль пѣшаго воина эпохи тяжелыхъ доспѣховъ — онъ не трогаетъ бойцовъ, но только доканчиваетъ павшихъ. И благодаря этому, теперь лѣтомъ можно обойти. Англію отъ края до края и увидать только восемь или десять видовъ полевыхъ цвѣтовъ, наиболѣе распространенныхъ бабочекъ, и съ дюжину наиболѣе извѣстныхъ птицъ; и взоръ никогда не будетъ оскорбленъ какимъ либо нарушеніемъ однообразія, пятномъ неизвѣстнаго цвѣта или взмахомъ невѣдомаго крыла. Всѣ остальные виды «сколлекціонированы» много лѣтъ тому назадъ. Поэтому мы всѣ должны быть признательны коллекціонерамъ и всегда помнить, чѣмъ мы имъ обязаны, когда они намъ съ гордостью показываютъ свои коллекціи. Эти коробочки пахнущія камфорой, эти стеклянныя витринки, альбомы изъ пропускной бумаги — могилы Рѣдкаго и Прекраснаго, символы Торжества Досуга (съ пользой проведеннаго) надъ Радостями жизни.

(Какъ вы, навѣрное, справедливо замѣтите, все это не имѣетъ никакого отношенія къ Странной Птицѣ).

V.

Есть на Сиддерфордской Топи одно мѣсто; гдѣ черная вода блеститъ подъ густымъ мхомъ и волосатая «солнечная роса», поѣдающая неосторожныхъ насѣкомыхъ, протягиваетъ свои алчныя красныя щупальцы Творцу, отдающему свои созданія одно на поѣданіе другому. Тамъ, на узкомъ островкѣ растутъ березы съ серебристой корой и нѣжная зелень лиственницы переплетается съ темной зеленью елей. Туда, по жужжащему медовому вереску направился пасторъ, неся ружье подъ мышкой, ружье заряженное картечью для Странной Птицы. Въ свободной рукѣ онъ несъ платокъ, которымъ отъ времени до времени отиралъ вспотѣвшее лицо.

Онъ дошелъ до большого пруда и ключа, засыпаннаго коричневыми листьями, откуда беретъ свое начало Сиддеръ, и дальше по дорогѣ (сперва песчанистой, а потомъ мѣловой) къ калиткѣ, ведущей въ паркъ. Къ этой калиткѣ ведутъ семь ступеней и отъ нея по другую сторону — шесть (чтобы олени не могли удрать); такъ что когда пасторъ стоялъ усамой калитки, его голова была футовъ на десять или больше отъ земли.

При взглядѣ туда, гдѣ гуща папоротника заполняла углубленіе, между двумя группами березъ, ему вдругъ показалось, что тамъ мелькнуло и исчезло какое-то многокрасочное пятно. Его лицо, сразу просіяло и всѣ мускулы напряглись; онъ наклонилъ голову, схватилъ ружье обѣими руками и всталъ, какъ вкопанный. Потомъ не спуская глазъ съ того мѣста, сошелъ по ступенямъ въ паркъ, и, все еще крѣпко держа ружье обѣими руками, скорѣе проползъ, чѣмъ пошелъ къ гущѣ папоротника.

Ничто не шевельнулось и онъ рѣшилъ было, что глаза его обманули, пока не добрался до самаго папоротника и шурша имъ не забрался въ него по самую грудь. Тогда, вдругъ, нѣчто, сверкая всѣми цвѣтами радуги, поднялось аршинъ на двадцать передъ самымъ его носомъ и взмахнуло крыльями. Еще мгновеніе, и оно взлетѣло надъ папоротникомъ и широко развернуло крылья. Онъ увидѣлъ, что это было, испугался, и выстрѣлилъ чисто по привычкѣ и отъ удивленія.

Раздался крикъ какой-то сверхчеловѣческой боли, крылья дважды взмахнули и пораженная картечью жертва священника стала быстро спускаться наклонно къ землѣ, ударилась объ нее и въ результатѣ — безпомощно бьющаяся куча корчащагося въ судорогахъ тѣла, сломанныхъ крыльевъ и разлетающихся, запятнанныхъ кровью перьевъ, лежала на зеленомъ дернистомъ холмикѣ.

Пасторъ стоялъ съ разинутымъ ртомъ и еще дымящимся ружьемъ въ рукахъ. Оказалось, что это вовсе была не птица, а юноша съ прекраснымъ лицомъ, одѣтый въ длинную шафрановую одежду, съ радужными крыльями, по которымъ, когда онъ корчился отъ боли, гнались одна за другой огромныя цвѣтныя волны, вспышки пурпура и киновари, золотистой зелени и глубокой синевы. Никогда еще Пасторъ не видѣлъ такихъ роскошныхъ потоковъ красокъ; ни цвѣтныя стекла соборовъ, ни крылья бабочекъ, ни даже богатства хрустальныхъ призмъ, никакія земныя краски не могли сравняться съ ними. Дважды Ангелъ попытался было встать, только для того, чтобы снова упасть на бокъ. Потомъ біеніе крыльевъ стало утихать, испуганное лицо поблѣднѣло, потокъ красокъ сталъ тускнѣть и вдругъ вздохнувъ, онъ вытянулся, мѣняющаяся радуга сломанныхъ крыльевъ быстро потухла и смѣнилась однообразнымъ густосѣрымъ оттѣнкомъ.

— О! Что случилось со мной? — спросилъ Ангелъ (такъ какъ что былъ Ангелъ), сильно вздрагивая, вытянутыми руками хватаясь за землю; потомъ сразу затихъ.

— Боже мой! — сказалъ Пасторъ — я не зналъ.

Онъ осторожно приблизился.

— Простите меня — сказалъ онъ, но кажется я васъ подстрѣлилъ.

Безусловно, это было самое умѣстное, что онъ могъ сказать.

Ангелъ какъ будто теперь, только впервые замѣтилъ его присутствіе. Съ помощью одной руки онъ чуть чуть было приподнялся, карими глазами вглядываясь въ Пастора. Потомъ, охнувъ отъ боли, и кусая нижнюю губу, съ трудомъ вскарабкался въ сидячее положеніе и осмотрѣлъ Пастора съ ногъ до головы.

— Человѣкъ! — сказалъ Ангелъ, хватаясь за лобъ. — Человѣкъ въ нелѣпѣйшей черной одеждѣ и безъ одного перешка. Значитъ я не ошибся. Значитъ я дѣйствительно попалъ въ Страну Сновъ!

Пасторъ и Ангелъ.

VI.

Бываютъ вещи прямо невозможныя. Самый недалекій человѣкъ согласится, что такое явленіе, какое я только что описалъ, невозможно. «Атенеумъ», если онъ рѣшится дать отзывъ объ этой книгѣ, по всей вѣроятности скажетъ то же самое. Освѣщенный солнечными пятнами папоротникъ, густыя березы, пасторъ и ружье — все это достаточно пріемлемо. Но Ангелъ — это ужъ другое дѣло. Трезвые, здравомыслящіе люди, врядъ ли будутъ читать дальше такую нелѣпую книгу. И Пасторъ тоже вполнѣ ясно давалъ себѣ отчетъ въ невозможности описаннаго, но у него не хватило рѣшимости. И по этой причинѣ, онъ на этомъ не остановился, какъ вы сейчасъ узнаете. Ему было жарко, онъ только что покушалъ, и у него не было настроенія для разныхъ умственныхъ тонкостей. Ангелъ попался ему не во время, и отвлекъ его отъ единственнаго возможнаго логическаго исхода непочтительной радужностью своего оперенія и сильнымъ біеніемъ крыльевъ. Въ эту минуту и въ голову не пришло Пастору спросить себя, возможенъ ли Ангелъ или нѣтъ. Онъ допустилъ возможность его въ общей сумятицѣ, вызванной моментомъ и бѣда стряслась. Поставьте себя на мое мѣсто, милый рецензентъ «Атенеума». Вы вышли на охоту съ ружьемъ. Выстрѣлили. Во что-то попали. Одно это, навѣрное, смутило бы васъ. Вы открываете, что попали въ Ангела, онъ съ минуту корчится передъ вами отъ боли, потомъ поднимается въ сидячее положеніе и обращается къ вамъ съ вопросомъ. Онъ даже не извиняется за невозможность своего появленія. Наоборотъ, онъ бросаетъ камешекъ въ вашъ огородъ, обвиняетъ васъ въ призрачности: — «Человѣкъ!» — говоритъ онъ, указывая на васъ — «человѣкъ въ нелѣпѣйшей черной одеждѣ и безъ единаго перышка. Значитъ я не ошибся. Я дѣйствительно въ Странѣ Сновъ!»

Вы должны же ему отвѣтить. Или пуститься бѣжать. Или же прострѣлить ему голову оставшимся зарядомъ двустволки, и этимъ покончить со спорнымъ вопросомъ.

— Страна Сновъ! Простите мнѣ, если я позволю замѣтить, что вы сами только что вышли изъ этой страны — замѣтилъ священникъ.

— Какимъ же это образомъ? — спросилъ Ангелъ.

— Ваше крыло, — сказалъ Пасторъ, — истекаетъ кровью. Прежде, чѣмъ мы начнемъ бесѣдовать, можетъ быть, вы мнѣ разрѣшите удовольствіе — печальное удовольствіе — перевязать его? Я искренно огорченъ…

Ангелъ тронулъ рукой свою спину и лицо его передернулось отъ боли.

Пасторъ помогъ своей жертвѣ встать. Ангелъ съ серьезнымъ видомъ повернулся къ нему спиной и Пасторъ, съ безчисленными отрывочными, но ничего не значащими замѣчаніями, сталъ внимательно осматривать прострѣленныя крылья. (Онъ съ интересомъ замѣтилъ, что они соединялись съ туловищемъ съ помощью небольшой впадины на внѣшнемъ и верхнемъ краю лопатки. Лѣвое крыло мало пострадало: оно потеряло лишь нѣсколько перьевъ, да въ ala spuria попало нѣсколько дробинокъ, но зато плечевая кость праваго была очевидно сломана). Пасторъ остановилъ, какъ только умѣлъ, кровоизліяніе и забинтовалъ сломанную кость носовымъ платкомъ и шарфомъ, который экономка заставляла его носить во всякую погоду.

— Боюсь, что нѣкоторое время, вамъ не придется летать — сказалъ онъ, ощупывая кость.

— Мнѣ не нравится это новое ощущеніе — сказалъ Ангелъ.

— То есть боль, которую вы испытываете, когда я притрогиваюсь къ кости?

— Что? спросилъ Ангелъ.

— Боль.

— Ахъ, вы это называете — «Боль»? Да, мнѣ эта «Боль» опредѣленно не нравится. Много у васъ этой Боли въ Странѣ Сновъ?

— Да, порядочно — сказалъ Пасторъ. — А развѣ это ощущеніе вамъ ново?

— Совершенно! — отвѣтилъ Ангелъ. — Оно мнѣ не нравится.

— Какъ странно! — замѣтилъ Пасторъ и зубами прикусилъ край платка, чтобы завязать узелъ.

— Пожалуй, пока придется ограничиться этой перевязкой — продолжалъ онъ — я въ свое время прошелъ курсъ подачи первой помощи и перевязки, но мнѣ никогда еще не приходилось перевязывать раненыхъ крыльевъ. Вашей Боли теперь не легче?

— Она какъ-то теперь ровно горитъ, а не вспыхиваетъ, какъ прежде — сказалъ Ангелъ.

— Боюсь, что она еще нѣкоторое время будетъ горѣть — замѣтилъ Пасторъ, сосредоточивъ все свое вниманіе на ранѣ.

Ангелъ пожалъ крыломъ и оглянулся, чтобы еще разъ осмотрѣть Пастора.

Все время пока они бесѣдовали, онъ старался разсмотрѣть его черезъ плечо. Съ приподнятыми отъ удивленія бровями онъ теперь оглядѣлъ его съ ногъ до головы, и по прекрасному, съ нѣжными чертами лицу его расплылась улыбка.

— Какъ странно — сказалъ онъ со сладкимъ смѣшкомъ, — стоять и разговаривать съ Человѣкомъ!

— А знаете — сказалъ Пасторъ — теперь, когда я объ этомъ думаю, Мнѣ одинаково кажется страннымъ, что я разговариваю съ Ангеломъ. Видите ли, я человѣкъ довольно обыденный, простой. Приходскій священникъ невольно принужденъ быть такимъ. И поэтому я всегда считалъ Ангеловъ — художественными концепціями…

— Точь въ точь, какъ мы смотримъ на людей!

— Но вы вѣдь, навѣрное, видѣли много людей?…

— До сегодняшняго дня — ни разу. На картинкахъ и въ книжкахъ, конечно, очень часто. Но съ восхода солнца я сегодня видѣлъ нѣсколько настоящихъ живыхъ людей, да еще пару лошадей — знаете этихъ животныхъ, похожихъ на Единороговъ, только безъ рога — и много этихъ неуклюжихъ, смѣшныхъ звѣрей, которыхъ зовутъ «коровами». Я естественно испугался, увидавъ такое количество миѳическихъ чудовищъ и спрятался здѣсь въ ожиданіи пока опять не стемнѣетъ. Вѣдь, навѣрное, опять потемнѣетъ какъ давеча? Уфъ! Эта ваша боль не очень пріятная вещь! Хоть бы скорѣе мнѣ проснуться!

— Я васъ не совсѣмъ понимаю! — сказалъ Пасторъ, хмуря брови и хлопая себя по лбу плоской ладонью. «Миѳическое чудовище!». Самая худшая брань, какую онъ когда либо слышалъ по своему адресу за всю свою жизнь, было опредѣленіе «средневѣковый анахронизмъ», данное ему сторонникомъ Отдѣленія Церкви, отъ Государства. Правильно ли я понимаю, что вы считаете меня чѣмъ-то… чѣмъ-то… въ вашемъ снѣ?

— Ну, разумѣется — сказалъ Ангелъ, улыбаясь.

— И этотъ міръ, насъ окружающій, эти вѣтвистыя деревья, широкіе папоротники…

— Скажите, все у васъ такъ похоже на сонъ? — спросилъ Ангелъ. Такъ похоже на то, что снится, или, что… воображаютъ художники?

— Какъ, и у васъ среди Ангеловъ тоже имѣются художники?

— Самые разнообразные художники, Ангелы, съ чудеснымъ воображеніемъ, которые выдумываютъ людей и коровъ и орловъ и тысячу неправдоподобныхъ существъ.

— Неправдоподобныхъ существъ? — сказалъ Пасторъ.

— Да, неправдоподобныхъ существъ — отвѣтилъ Ангелъ. — Сказки!

— Но я живой, настоящій человѣкъ сказалъ Пасторъ. — Увѣряю васъ, что я — настоящій.

Ангелъ пожалъ крыльями, поморщился отъ боли и улыбнулся.

— Я всегда знаю, когда вижу сонъ — сказалъ онъ.

— Вы… видите сонъ? — воскликнулъ Пасторъ и оглянулся вокругъ себя.

— Вы… видите сонъ? — повторилъ онъ. Голова его ходила кругомъ, мысли отказывались работать.

Онъ вытянулъ руку и зашевелилъ пальцами.

— Ахъ, понимаю! — сказалъ онъ. — Я начинаю видѣть въ чемъ дѣло.

Въ мозгу его зарождалась поистинѣ блестящая мысль. Не даромъ же, въ концѣ концовъ, онъ изучалъ математику въ Кембриджѣ.

— Назовите мнѣ, пожалуйста, нѣсколько животныхъ и звѣрей изъ вашего міра… изъ Міра Дѣйствительности, понимаете, настоящихъ звѣрей.

— Настоящихъ животныхъ и звѣрей? — спросилъ Ангелъ, улыбаясь. Да, вотъ хотя бы, напримѣръ… Грифы… Драконы… Жаръ-Птицы… Херувимы… Сфинксы… Гиппогрифы… Русалки… Сатиры… и еще…

— Благодарю васъ — сказалъ Пасторъ, видя, что Ангелъ начинаетъ все больше и больше увлекаться. — Благодарю васъ. Этого вполнѣ достаточно. Я начинаю понимать.

Онъ на мгновеніе умолкъ, нахмуривъ лицо.

— Да… Я начинаю все видѣть…

— Что видѣть? — спросилъ Ангелъ.

— Грифовъ и Сатировъ и такъ далѣе… Это такъ же ясно…

— Но я ихъ не вижу, — возразилъ Ангелъ.

— Да, дѣло именно въ томъ, что ихъ нельзя видѣть въ этомъ нашемъ мірѣ. Но наши люди, люди одаренные воображеніемъ и фантазіей, видите ли, намъ все о нихъ разсказали. И даже я временами… но есть мѣста въ этой деревнѣ, гдѣ приходится принимать все то, что тебѣ преподносятъ, иначе кого нибудь обидишь… такъ вотъ, я говорю, я тоже видѣлъ въ снахъ своихъ и Жаръ-Птицу и Мандрагоровъ и Привидѣнія… Но, видите ли, съ нашей точки зрѣнія это созданія Сновъ.

— Созданія Сновъ! сказалъ Ангелъ, — какъ странно! Это очень, должно быть, странные сны. Какіе то сны вверхъ дномъ. Вы называете людей — дѣйствительностью, а ангеловъ — сказкой. Можно, пожалуй, подумать, что какъ будто существуетъ два міра…

— По меньшей мѣрѣ два міра — поправилъ Пасторъ.

— Которыя гдѣ-то лежатъ почти рядомъ, близко другъ къ другу, даже не подозрѣвая…

— Такъ же близко, какъ двѣ послѣдующія страницы книги.

— Проникая другъ къ другу, живя каждый своей отдѣльной жизнью. Да, это поистинѣ прекрасный сонъ! И ни одному въ голову не приходитъ, что существуетъ другой.

— Только когда людямъ снятся сны!

— Да! — сказалъ Ангелъ задумчиво. — Должно быть, это что-нибудь въ этомъ родѣ. Кстати это мнѣ напомнило. Иногда, когда я, бывало, только что засыпалъ, или дремалъ подъ полуденнымъ солнцемъ, я видѣлъ, какъ мимо меня проходили такія лица въ складкахъ, точь въ точь какъ ваше, видѣлъ деревья съ зелеными листьями, и такую же странную, неровную землю какъ эта… Да, должно быть это такъ. Я попалъ въ другой, невѣдомый міръ.

— Иногда, — началъ пасторъ, — когда наступалъ часъ ложиться въ постель, и я находился какъ разъ на послѣдней грани сознанія, я видѣлъ лица столь же прекрасныя, какъ ваше, странныя ослѣпительныя видѣнія, невѣдомую, прекрасную картину, проносившуюся мимо меня, надъ которой рѣяли крылатыя фигуры, и проносились взадъ и впередъ чудесные, иногда ужасные образы. Въ ушахъ моихъ звенѣла сладкая музыка… Можетъ быть, когда мы отвлекаемъ наше вниманіе отъ міра здраваго смысла, отъ міра, который насъ давитъ со всѣхъ сторонъ, когда мы переходимъ въ сумерки отдохновенія, то другіе міры… Такъ же точно, какъ мы видимъ звѣзды, видимъ мы эти другіе міры въ пространствѣ, въ часъ, когда гаснетъ свѣтъ дня… И художники-мечтатели, видящіе все яснѣе насъ…

Они взглянули другъ на друга.

— И какимъ то непонятнымъ путемъ я упалъ изъ своего міра въ этотъ вашъ міръ! — сказалъ Ангелъ. — Въ міръ моихъ сновъ, ставшій дѣйствительностью!

Онъ оглянулся кругомъ.

— Въ міръ моихъ сновъ.

— Но это крайне смущаетъ меня — сказалъ Пасторъ — это почти заставляетъ повѣрить, что быть можетъ, въ концѣ концовъ, дѣйствительно (хм! хм!) существуетъ четвертое измѣреніе. Въ такомъ случаѣ, конечно… — поспѣшилъ онъ прибавить, такъ какъ любилъ всякаго рода геометрическія теоріи и до нѣкоторой степени гордился своими познаніями въ этой области — вполнѣ возможно, что рядышкомъ другъ съ другомъ, совсѣмъ не подозрѣвая одинъ о существованіи другого, лежитъ безчисленное множество вселенныхъ трехъ измѣреній. Быть можетъ міръ лежитъ на мірѣ, вселенная на вселенной! Это вполнѣ возможно. Нѣтъ ничего болѣе невѣроятнаго, чѣмъ абсолютно возможное. Но мнѣ хотѣлось бы знать, какимъ образомъ вы попали изъ вашего міра въ мой?..

— Господи! — сказалъ ангелъ. — Смотрите! Вонъ олени! Совсѣмъ какъ ихъ рисуютъ на старинныхъ гербахъ! Да что я, дѣйствительно, не сплю?

Онъ сталъ протирать глаза руками.

Сквозь деревья подошли гуськомъ полдюжина крапчатыхъ оленей и остановились.

— Да, это не сонъ!.. Я, дѣйствительно, настоящій Ангелъ, Ангелъ изъ плоти и крови, попавшій въ Страну Сновъ — сказалъ Ангелъ.

Онъ засмѣялся. Пасторъ стоялъ и глядѣлъ на него. Преподобный джентельменъ, по закоренѣлой привычкѣ, вытянулъ ротъ на бокъ и медленно гладилъ рукой подбородокъ. Онъ самъ себя спрашивалъ, не попалъ ли онъ также въ Страну Сновъ?…

VII.

Какъ вскорѣ узналъ Пасторъ изъ послѣдующихъ бесѣдъ, въ странѣ Ангеловъ, оказывается, нѣтъ ни боли, ни страданія, ни смерти, ни брака, ни рожденія, ни забвенья. Иногда только начинаются новыя вещи. Это — страна безъ горъ и долинъ, чудесная ровная страна, вся сверкающая странными зданіями, гдѣ безпрестанно свѣтитъ солнце или полная луна, и безъ конца легкіе вѣтерочки колышатъ эоловы арфы вѣтвистыхъ деревьевъ. Это — Сказочная Страна, гдѣ на небѣ висятъ искрящіяся моря, по которымъ проносятся, никто не знаетъ куда, странные корабли. Тамъ цвѣты распускаются на небѣ, а звѣзды сіяютъ подъ ногами, и дуновеніе жизни — радостно. Страна эта тянется безъ конца, безъ конца — тамъ нѣтъ ни солнечной системы, ни междузвѣздныхъ пространствъ, какъ въ нашей вселенной — и воздухъ поднимается высоко, мимо солнца, въ безпредѣльную бездну ихъ неба. И тамъ нѣтъ ничего, кромѣ Красоты — вся красота нашего искусства лишь слабая передача слабыхъ отраженій того чудеснаго міра, и наши композиторы, наши лучшіе композиторы, это тѣ, которые слышатъ, очень очень смутно, пыль мелодій, которую гонятъ передъ собою вѣтры того міра. И тамъ, взадъ впередъ, несутся и летаютъ Ангелы и чудесныя чудовища изъ бронзы и мрамора и пылающаго пламени.

Это страна Порядка и Закона. Такъ какъ все, что существуетъ въ жизни — подчинено Закону. Но всѣ ея законы, какимъ то страннымъ образомъ, рѣзко отличаются отъ нашего. Ихъ геометрія совершенно отлична отъ нашей, такъ какъ ихъ пространство имѣетъ изгибъ, и всѣ ихъ плоскости — цилиндричны; и ихъ законы тяжести не находятся въ отношеніи обратно пропорціональномъ квадратамъ разстояній. И у нихъ двадцать четыре основныхъ цвѣта, а не три, какъ у насъ. Большинство фантастическихъ явленій нашей науки тамъ лишь самыя обыкновенныя, и вся наша земная наука имъ казалась бы самыми безумными снами. Такъ, напримѣръ, на ихъ растеніяхъ не растутъ цвѣты, а вспышки разноцвѣтныхъ огней. Это вамъ, конечно, покажется просто чепухой, такъ какъ вы ничего не понимаете. Большинство того, что Ангелъ разсказалъ Пастору, послѣдній такъ и не понялъ, такъ какъ его личный опытъ, ограниченный этимъ міромъ матеріи, противился его пониманію. Все это было слишкомъ невѣроятнымъ и страннымъ, чтобы можно было его представить себѣ.

Но ни Ангелъ, ни Пасторъ не могли ни понять, ни объяснить, что именно столкнуло эти двѣ вселенныхъ другъ о друга и дало возможность Ангелу попасть въ Сиддерфордъ. Впрочемъ, не можетъ объяснить этого и авторъ настоящей повѣсти. Автора интересуютъ только самые факты, а объяснять ихъ у него нѣтъ ни желанія, ни увѣренности. Объясненія — заблужденія научнаго вѣка. И кардинальный фактъ описываемаго случая сводится къ тому, что 4 го августа 1895 года, посреди Сиддерфортоновскаго Парка, все еще нося на себѣ слѣды какого то чудеснаго міра, гдѣ нѣтъ ни печали, ни слезъ, стоялъ ослѣпительный, прекрасный Ангелъ и говорилъ съ Сиддерфортоновскимъ приходскимъ священникомъ о множественности міровъ. Авторъ, если нужно, можетъ дать клятву, что тамъ былъ Ангелъ; но больше никакихъ объясненій онъ давать не намѣренъ.

VIII.

— У меня странное ощущеніе — сказалъ Ангелъ, указывая на животъ, — вотъ здѣсь. Съ разсвѣта. И не помню, чтобы когда-нибудь было какое нибудь ощущеніе именно вотъ въ этомъ мѣстѣ.

— Надѣюсь у васъ тамъ не болитъ? — спросилъ Пасторъ.

— О, нѣтъ, это не боль. Это совсѣмъ другое ощущеніе… ощущеніе какой то пустоты.

— Быть можетъ атмосферное давленіе немного отлично отъ того, къ которому вы привыкли — началъ было Пасторъ, снова гладя подбородокъ.

— И знаете ли, у меня еще престранное ощущеніе во рту — какъ будто-это такъ нелѣпо! — какъ будто мнѣ хочется его чѣмъ-то напихать.

— Господи! — сказалъ Пасторъ. — Ну разумѣется! Вы голодны!

— Голоденъ!? — спросилъ Ангелъ. — Это что?

— Вы развѣ не ѣдите?

— Ѣдите? Это совершенно новое для меня слово.

— Да какъ бы вамъ объяснить., ну… класть пищу въ ротъ! Здѣсь приходится это дѣлать. Вы очень скоро научитесь. А если не будете ѣсть, то похудѣете, ослабнете, будете очень страдать — знаете: боль — и подъ конецъ умрете.

— Умрете! — сказалъ Ангелъ — вотъ опять незнакомое слово!

— Ну, здѣсь, оно вовсе не незнакомо! Это означаетъ — окончитъ жизнь, понимаете, — пояснилъ Пасторъ.

— Мы никогда не оканчиваемъ своей жизни — сказалъ Ангелъ.

— Ну, а въ этомъ мірѣ никогда нельзя предвидѣть, что съ вами случится — добавилъ Пасторъ, глядя на него въ раздумьи. — Вполнѣ возможно, если вы голодны и испытываете боль, и ваши крылья сломаны, то даже, можетъ быть, придется умереть прежде, чѣмъ вы снова выберетесь изъ этого міра. Во всякомъ случаѣ совѣтую вамъ попробовать поѣсть. Что касается меня — хм! — то по моему существуютъ куда болѣе непріятныя вещи, чѣмъ ѣда.

— Очевидно, мнѣ придется ѣсть — сказалъ Ангелъ. — Если это только не очень трудно. Мнѣ не нравится эта ваша «Боль», и этотъ вашъ «Голоденъ». Если ваше «Умереть» такъ же непріятно, то я предпочту кажется попробовать «ѣсть». Какой это странный міръ.

— «Умереть» — сказалъ Пасторъ — у насъ, обыкновенно, считаютъ хуже, чѣмъ «Боль» или «Голодать»… Конечно, это зависитъ отъ вкуса.

— Вы мнѣ это все потомъ объясните — сказалъ Ангелъ. — Если я только раньше не проснусь. Но пока, покажите мнѣ, пожалуйста, какъ надо «ѣсть». Если вамъ это не трудно. Чувствую, что больше не въ силахъ…

— Простите! сказалъ Пасторъ и предложилъ ему руку. — Если разрѣшите, то буду очень радъ пригласить васъ къ себѣ и накормить. Мой домъ находится вонъ тамъ — не больше двухъ миль отсюда…

— Вашъ домъ?! — переспросилъ Ангелъ, немного озадаченный.

Но онъ довѣрчиво, даже съ нѣкоторой нѣжностью, взялъ предложенную Пасторомъ руку, и оба они, бесѣдуя, тихонько поплелись по густому папоротнику, на который падали солнечныя пятна сквозь деревья, и дальше черезъ калитку въ паркъ, и потомъ внизъ по склону холма и по жужжащему пчелами вереску, домой.