Им привиделся сон (Вельтман) — ДО

Имъ привидѣлся сонъ. Повѣсть.

Chacun tourne en réalités Autant qu'il peut ses propres songes L'homme est de glace aux vérités; Il est de feu pour les mensonges. La Fontaime.

I.

ХОЛОСТАЯ БЕСѢДА.

Свѣтло смотрѣлъ полный мѣсяцъ въ зеркальныя воды Лимана, и его отраженіе искрилось серебряною браздою на поверхности. У береговъ, незамѣтная, робкая волна едва колыхалась, напоминая о жизни дремлющей воды. Вокругъ, ароматные кустарники, перевитые розовыми отпрысками дикаго винограду, перешептывались съ тихимъ ропотомъ волнъ — ночь, полная нѣги, обнимала землю.

На тигровой кожѣ, разостланной на террасѣ небольшаго загороднаго дому, лежала утомленная прекрасная женщина. Голова ея склонилась на пунцовую бархатную подушку, по которой разсыпались ея черныя кудри, и восточный профиль ея лица отдѣлялся на яркомъ полѣ античнымъ камеемъ. Полусонная красавица разметала легкія одежды свои; ихъ нѣжная драпировка обрисовывала мягкія линіи ея роскошнаго стана. Не въ дальнемъ отъ нея разстояніи, на низенькой кушеткѣ, развалился молодой сибаритъ-юноша, цвѣтущій здоровьемъ и красотою. Онъ смотрѣлъ на озаренную лучомъ мѣсяца лежащую женщину, и жаркія грезы роились въ головѣ его: одна ты знаешь тайну этихъ жгучихъ поцѣлуевъ, пылкая Еврейка, думалъ онъ. Подъ какимъ небомъ родилась ты? Что за пламень течетъ въ твоихъ жилахъ?

Молодой человѣкъ прижалъ къ пылающему лбу своему руку; сладкая свѣжесть ночи обливала распахнувшуюся грудь его. Онъ взглянулъ на тихое небо; чудное сіяніе и темный металлическій блескъ залива проникли въ душу его таинственной гармоніей. Жизнь — нескончаемое наслажденіе! воскликнулъ онъ мысленно. Природа — вѣчная красота! Кто не извѣдалъ духовнаго сочетанія съ тобою и Творцемъ твоимъ, тотъ не жилъ и не любилъ.... о, какая могучая сила любви наполняетъ меня! продолжалъ онъ безмолвно, снова взглянувъ на дремлющую красавицу: — я и тебя люблю, Сарра! Какая безграничная вѣра ублажаетъ душу мою — я и тебѣ вѣрю, Еврейка! Я не купилъ тебя дарами: я молодъ и красивъ, не правда ли, я добръ и ласковъ....

— Ты любишь меня, Сарра? воскликнулъ онъ въ какомъ-то упоеніи, бросившись къ лежащей женщинѣ, и сильною рукою схватилъ ея жемчужное ожерелье, которое разорвалось и разсыпалось по полу. На что тебѣ этотъ бисеръ? Ты сама безцѣнная жемчужина, моя красавица!

Внезапно пробужденная женщина дико взглянула на него, и въ какомъ-то неистовомъ испугѣ бросилась собирать катавшіяся всюду зерна богатаго ожерелья. Молодой мечтатель бросилъ ей оставшіяся въ рукѣ его дорогія нити, и вошелъ внутрь дома, унося съ собою впечатлѣніе отвратительнаго выраженія, мелькнувшаго на прекрасномъ лицѣ Сарры.

Тамъ, въ освѣщенномъ покоѣ, вседневные гости его разсѣянные по угламъ обширной залы, оканчивали одинъ изъ праздничныхъ вечеровъ, которые они давали себѣ по произволу, располагая пріятною щедростью молодаго друга, бросавшаго богатство свое не съ глупымъ тщеславіемъ добившагося до этой соблазнительной возможности, не въ хмѣльномъ угарѣ разгульнаго юноши: онъ тратилъ обезпеченные доходы свои съ любовью, съ прекраснымъ желаніемъ сдѣлать и другихъ причастниками чаши, которую вручило ему Провидѣніе. Пусть, говорилъ онъ, и скука и горе, и недостатокъ и заботы забудутся и заглушатся на веселыхъ пирахъ моихъ. Пусть потонетъ всякая вражда въ моихъ искрометныхъ винахъ!

Нѣсколько громкихъ голосовъ привѣтствовало его появленіе веселыми шутками, и звонкій, электрическій смѣхъ пробѣжалъ по собранію. Только въ одномъ углу отозвался этотъ аккордъ непріятнымъ эхомъ; тамъ сидѣлъ растрепанный, блѣдный отрокъ, на котораго хмѣль дѣйствовалъ какъ-то непріязненно. И въ нормальномъ положеніи бродящій мозгъ его, разгоряченный виномъ, выводилъ передъ нимъ всѣхъ демоновъ его внутренняго ада — и зависть и гордость и безсиліе терзали ничтожную душу; его смѣхъ прозвучалъ какимъ-то рыданіемъ, отъ котораго содрогнулось сердце амфитріона.

Его юное сердце, взлелѣянное судьбою, содрогалось отъ долетавшихъ до слуха его болѣзненныхъ воплей жизни.

Молодой человѣкъ былъ созданъ для счастія, и счастіе — это капризное божество, не могло избрать достойнѣйшаго любимца. Пламенная душа была призвана для широкихъ наслажденій; въ свѣтлой природѣ было одно сознаніе, что человѣкъ сотворенъ для рая — и это былъ не софистическій, философскій выводъ, и вдохновенный инстинктъ прекраснаго сердца, котораго младенческая неопытность жизни не могла сдѣлать анализа этого чутья — юношѣ снились чудныя грезы, въ восторженномъ заблужденіи онъ создавалъ изъ самаго яда упоительный напитокъ, туманившій его сладкимъ хмѣлемъ; и когда сквозь этотъ угаръ и мракъ обаянія лучъ истины пробивался на него ненарокомъ, она язвила его слабое зрѣніе и пугала робкое воображеніе.

До сихъ-поръ, огражденный очарованнымъ кругомъ, воспитанный въ этомъ искусственномъ мірѣ, гдѣ золоченые куполы возвышаются надъ избранною головою и охраняютъ ее отъ непогодъ жизни — онъ понимаетъ страданіе, какъ порожденное въ нарушенной природѣ зло, для котораго всюду расточены противоядія, и онъ хотѣлъ бы врачевать и цѣлить эти раны, но ихъ смрадное гніеніе возмущало его изнѣженныя чувства; отвращая взоръ, онъ спѣшилъ успокоить и разсѣять его. Пылкое его сердце, околдованное, обманутое, безумно расточая сокровища свои, не любило, не вѣровало одной истинѣ, — оно плодотворило божества свои и поклонялось имъ въ слѣпотѣ языческой! —

И трудно и невозможно становилось ему прозрѣть отъ этой слѣпоты среди театральной обстановки поддѣльнаго, очарованнаго міра, которая окружала его.

Отъ самаго его рожденія, казалось, благодѣтельныя феи слетѣлись отвсюду къ колыбели своего питомца. Высокое происхожденіе, обширное состояніе, атлетическое сложеніе, богатые задатки ума и сердца, всѣ привилегіи, всѣ права жизни были даны ему въ безграничное, роскошное распоряженіе, и съ ними въ его власти были всѣ блага и наслажденія.... Но какъ, по сказочному обыкновенію, на этихъ собраніяхъ добрыхъ волшебницъ является всегда одна суровая, непрошенная гостья, и на пиру его, усыпанномъ цвѣтами жизни, возсѣлъ угрюмый призракъ, неблагонамѣренный уродецъ, который, приподымая розовый покровъ, заслонявшій жизнь отъ глазъ юноши, представлялъ ему не живое дышущее тѣло ея, а отвратительный, страшный остовъ, который ужасалъ ребяческое зрѣніе.... Этотъ призракъ былъ врожденный инстинктъ сознанія себя въ ложной сферѣ, желаніе истины; но съ нею не могло еще сладить его робкое сердце.

Теперь, подъ омрачившимъ свѣтлыя думы его впечатлѣніемъ, смотрѣлъ онъ, чувствуя какую-то нравственную темноту, на туманнаго пріятеля, который, завладѣвъ вліяніемъ случайнаго вокругъ него собранія, на слухъ и зрѣніе котораго бархатный лафитъ хозяина успѣлъ уже навѣсить тройное покрывало, продолжалъ жаркое разсужденіе о занимавшемъ тогда нѣкоторыя головы изумительномъ явленіи, въ лицѣ подсудимой Маріи-Капеллы Лафаржъ. Молодой человѣкъ неистово защищалъ и оспаривалъ, не дожидаясь возраженій.

— Готовъ? сказалъ, махнувъ рукою, взглянувшій на него добрый малый, неизсякаемый болтунъ и весельчакъ, которому пары развязывали языкъ до нескромности. Ты долженъ быть теперь въ ударѣ, любезный. Произнеси-ко намъ какое-нибудь новенькое проклятіе, такое, какимъ ты умѣешь напутствовать каждую потопленную бутылку.

— Vivat! воскликнулъ, наполняя бокалъ, молодой человѣкъ. Глаза его засверкали, гипократовскій профиль его осклабился разительною чертою.

— Не дурно, сказалъ насмѣшникъ.

Разговоръ остановился на Лафаржъ. Изъ этого источника возникъ одинъ изъ тѣхъ споровъ мыслящаго общества, который степному дикарю показался бы, можетъ-быть, крупной перебранкой, отъ которой недалеко до Богъ знаетъ чего; а паркетному профану, пожалуй, рѣшеніемъ великаго государственнаго вопроса; но который въ сущности ровно ничего не значитъ, послѣ котораго, наговорившись и наслушавшись, расходятся, чувствуя только какую-то оскомину отъ терпкихъ умосилій.

— Ужъ больно расшумѣлись, сказалъ, вполголоса, хозяину, вставая изъ-за ломбернаго стола, пожилой толстякъ съ двумя звѣздочками въ петлицѣ. Не слышно собственной въ головѣ мысли, и объ чемъ хлопочутъ, подумаешь, прибавилъ онъ съ видимымъ негодованіемъ.

Амфитріонъ взглянулъ съ угодливою улыбкою на расходившихся говоруновъ.

Въ его обращеніи съ этимъ лицомъ была замѣтна какая-то особенная привѣтливость, какой-то отличный почетъ. Онъ проводилъ недовольнаго гостя до послѣдней комнаты, выслушалъ терпѣливо еще длинное, плодовитое неудовольствіе на праздную болтовню молодежи нашего времени, которая пустословитъ и умничаетъ и заставляетъ ставить ремизы, развлекая отъ головоломныхъ соображеній мастей и разсчетовъ.

— Мы, кажется, опять надоѣли ему, сказалъ веселый пріятель, когда хозяинъ возвратился въ залу.

— Онъ отправился доканчивать свою партію въ клубѣ.

— Кстати о немъ, продолжалъ словоохотный гость: послушай, пожиратель женщинъ, ты свелъ съума эту миленькую шалунью, въ которую я самъ влюбленъ по-уши. Бѣдняжка не знаетъ въ простотѣ ребяческаго сердца, какой несмѣтный рой миловидныхъ враговъ взбунтуетъ ея опасное появленіе въ ихъ рядахъ и какія безчисленныя притаенныя жалы теперь острятся на нее.

— Съ чего ты взялъ весь этотъ вздоръ? спросилъ молодой человѣкъ, тщетно усиливаясь не изобличить мелькнувшаго въ лицѣ его самодовольствія.

— Она высказываетъ это въ каждомъ словѣ и съ нею нѣтъ средства вести разговора обиняками. Ты вразуми ее, между прочимъ, прибавилъ онъ съ нѣкоторою важностію: скажи ей, что это неосторожно, ни къ чему не ведетъ и не годится.

— Она какъ-будто находитъ удовольствіе клеветать на себя, потому что я вовсе не могу похвалиться ея предпочтеніемъ, сказалъ съ добросовѣстною скромностью молодой человѣкъ.

— Шалишь, пріятель, лукаво замѣтилъ товарищъ. Я объясню тебѣ, если хочешь, эту нелѣпую страсть многихъ женщинъ, обнародывать тѣ задушевныя тайны, которыя, обыкновенно, тщетно стараются скрывать другія. Между ними есть такія любящія созданія, что онѣ уже никакъ не остановятся на одной любви, имъ необходимо обожать своихъ избранниковъ, и поставляя ихъ выше всѣхъ полубоговъ міра, онѣ похваляются ими въ тщеславіи женскаго сердца съ тою же почти наивностію, съ которою величается объявленная одалыка діадимой вѣнчаннаго властителя.

— У тебя вѣчная страсть подводить все на свѣтѣ подъ какія-нибудъ категоріи и выводить логическіе результаты изъ того, что не имѣетъ ни какой логики, какъ любовь и вообще сердце, а особливо женское, сказалъ юноша съ примѣтнымъ желаніемъ перемѣнить предметъ разговора.

Непричастный празднику, который давался у него въ домѣ, онъ переходилъ отъ одного карточнаго стола къ другому, скитался изъ угла въ уголъ, изъ комнатъ на террасу, пока то утихала, то снова разгоралась шумная бесѣда и пока утренніе лучи солнца не потушили огней.

Оставшись одинъ, молодой человѣкъ не въ первый уже разъ перечелъ микроскопически сложенную и мелко исписанную записочку.

«Пріѣзжай, ради Бога пріѣзжай, Анатолій. Завтра я жду тебя, я нарушаю свое запрещеніе и непремѣнно хочу тебя видѣть. Я безумно люблю тебя, такъ сильно люблю, что душа изнемогаетъ. До-сихъ-поръ ты самъ удивлялся моей твердости. Ты не понималъ, какъ могу я любить такъ спокойно, безъ искушеній и безъ страданія, безъ всякихъ требованій, даже безъ знаковъ взаимности. Я любила одна, гордо и независимо, безъ воздаянія, безъ радостей, съ завѣтной грустью въ сердцѣ — и эта грусть была какъ темная обители въ которой любовь мерцаетъ свѣтлѣе. Я люблю въ какомъ-то бодрственномъ, здоровомъ состоянія; моя любовь не нарушала ничьего покоя, она не касалась ни чьихъ правъ; глубоко зарытая въ душѣ моей, она пламенѣла святою религіей, которую набожно исповѣдывало мое сердце, боясь омрачить ее твоимъ прикосновеніемъ — ты легкомысленъ и развратенъ, Анатолій, я это всегда знала и это знаніе не возмущало меня. До-сихъ-поръ ни ревность, ни страсть не были причастны любви моей; я сохранила въ ней отпечатокъ суровой, холодной родины моей — я любила разумно и великодушно.... и вдругъ какое-то страшное неразуміе овладѣваетъ мной, какъ-будто разсудокъ мой помрачается, какъ-будто какое-то неодолимое усыпленіе отягощаетъ меня; глаза кои слипаются, и если бы ты зналъ, какой чудный, волшебный мнѣ снится сонъ, который то волнуетъ, то плѣняетъ меня, и я, бѣдная, слабая женщина, не въ-силахъ оторвать себя отъ этого сладкаго видѣнія....»

Робкое, юное созданіе, подумалъ юноша: никогда еще не встрѣчахъ я столько пламени и чистоты въ такомъ нѣжномъ образѣ. Много зналъ я женщинъ, многихъ любилъ изъ нихъ, но съ тобою готовъ бы былъ бѣжать на край свѣта, жить для твоего счастія, хранить тебя какъ святыню, врученную небомъ, чтобы не омрачило свѣтлой души твоей тлетворное вѣяніе жизни. Ввѣрься мнѣ, мой прекрасный ангелъ, отдайся мнѣ, я проведу тебя подъ крыломъ любви моей и вознесу тебя къ Творцу твоему чистою и прекрасною: это будетъ мое земное назначеніе, мой благой подвигъ, который я представлю Богу какъ залогъ блаженства вѣчнаго.... Ты называешь себя бѣдной, слабой женщиной — да, моя Маріанна, женщина слаба, когда она не любитъ, когда не ограждаетъ ее любовь безграничная, неусыпная, — а съ нею она всесильна… Что пугаетъ тебя во мнѣ, дитя? Ты почитаешь меня развратнымъ; но не сама ли ты говорила мнѣ столько разъ, что когда я съ тобою, ты не вѣришь, чтобъ я былъ пороченъ? Твое ли присутствіе очищаетъ меня или не касается любящей души моей тина, въ которой погрязаемъ мы, увлеченные омутомъ жизни, которой ты не понимаешь, мой младенецъ.... Не довѣряя мнѣ, какъ же можешь ты любить меня такъ прекрасно? Странное созданіе! Ты не боишься моей незаслуженной славы, ни человѣка стяжавшаго надъ тобою право — ты не таишь любви своей отъ равнодушной злобы; бросаешь тайну свою съ такою безразсудною дерзостью; клевещешь на себя — и я одинъ это знаю. Меня одного боишься ты какъ врага своего!…

Мысль о завтрашнемъ свиданіи волновала сердце его какимъ-то сладкимъ замираніемъ. Смутно мелькнуло въ головѣ его однажды воспоминаніе о непріятныхъ впечатлѣніяхъ того вечера — образъ стяжательной Сарры, неистовая фигура страждущаго недугомъ самолюбія юноши, нескромность болтливаго пріятеля и какое-то вовсе не веселіе, которое умѣли находить гости его на ароматномъ днѣ бутылокъ, и онъ заснулъ, убаюканный розовыми надеждами.

II.

РОКОВАЯ МИНУТА.

На другой день легкій вѣнскій экипажъ, запряженный парою сѣрыхъ бѣгуновъ, подвезъ его къ крыльцу одной изъ сосѣдственныхъ загородныхъ дачъ.

Ловко прыгнулъ молодой человѣкъ на ступени крыльца. Прекрасный счастливымъ чувствомъ, которое оживляло его, влюбленный и радостный взошелъ онъ въ гостиную, открытыя двери которой выходили на взморье.

При его появленіи невидимый огонекъ пробѣжалъ на свѣжемъ личикѣ молодой женщины, пріютившейся въ углу мягкаго дивана. Глаза ея блеснули такимъ блескомъ, который ослѣпилъ бы взглянувшаго на нихъ.

— Рѣдкій гость! вскричалъ вчерашній дородный мужчина съ тѣми же звѣздочками на какомъ-то сюртукѣ-халатѣ, который обнималъ дородную фигуру его такъ ловко, что ни одна одежда не могла, казалось, итти ему болѣе къ лицу.

Хозяйка легкимъ наклоненіемъ головы привѣтствовала вошедшаго и молча указала ему на ближній стулъ. Это граціозное движеніе высказало какое-то дружественное обращеніе и замѣнило обычное слово, въ которомъ дрогнула бы, можетъ-быть, слишкомъ ясная, живая нота.

— Ну, какъ угомонились ваши вчерашніе пѣтушки? спросилъ хозяинъ съ такимъ искреннимъ хохотомъ, отъ котораго похорошѣла его добрая физіономія.

— Разошлись курочками, отвѣчалъ гость.

— На что похожа эта растрепанная молодежь, продолжалъ старикъ: таковъ ужъ, видно, духъ времени. Нынче что ни недоросль, то проповѣдникъ, каждый недоученый студентъ — философъ, и чѣмъ положе усъ, тѣмъ шире горло. Кричатъ, другъ друга не понимаютъ и не слышатъ, и, нечего сказать, не жалѣютъ постороннихъ ушей. Какъ напримѣръ какъ изступленный защитникъ Лафаржъ.

— Я замѣчаю, что бѣдный вашъ Ляликовъ боленъ, сказала молодая женщина: онъ раздраженъ какъ-то больше обыкновеннаго.

— Tо-то, вывелись на святой Руси богатыри, завелись тщедушные геніи.

— Однакожъ онъ страдаетъ, замѣтила съ женскимъ заступничествомъ хозяйка, и насмѣшливый Ивринъ такъ любить дразнить его.

— Я зову этихъ страдальцевъ мучениками неразумія. Отъищите причину ихъ страданія — дрянное самолюбіе, дрянная гордость, которая доводитъ ихъ до ничтожества. Отъ этого страданія у нихъ дѣлается невареніе желудка, которое производитъ скопленіе желчи, разрѣшаемое такими демонскими рацеями, отъ которыхъ трещатъ уши говорилъ съ возрастающимъ одушевленіемъ старикъ, не замѣчая, что собственная его желчь раздражалась и что другимъ путемъ онъ впадалъ въ тотъ же недугъ общаго недовольствія.

— Но всякое страданіе, какъ бы безумно оно ни было или ни казалось, вызываетъ наше участіе, и если мы не можемъ понять или уважать его, мы все же невольно ему сочувствуемъ. Причина страданія можетъ-быть химера, но самое страданіе не отрицаемо.

— Женскій толкъ, мой другъ; химерное страданіе есть преступленіе. Отъ здравости членовъ зависитъ здравость тѣла, отъ здравости каждаго зависитъ здравость общества.

— Богъ вѣдаетъ, когда общество достигнетъ этой здравости! Когда оно ее имѣло? Тутъ есть какая-то страшная нерѣшеная задача, — сказала женщина съ своею инстинктивною вѣрою.

Молодой человѣкъ, который слушалъ диссертацію о страданіи съ приличнымъ лицомъ и съ искреннимъ страданіемъ въ сердцѣ, отъ принужденности своего положенія, почувствовалъ участіе къ послѣднимъ словамъ Маріанны — онъ взглянулъ на нее такъ неосторожно, что входящій Ивринъ схватилъ на лету цѣлый нескончаемый смыслъ этого взгляда.

Онъ влетѣлъ на боевыхъ коняхъ въ ихъ развивающееся разсужденіе, завладѣлъ, по привычкѣ болтливости, разговоромъ, засыпалъ сентенціями, но и самъ, какъ ретивый конь, который не поберегъ сначала силъ своихъ, почувствовалъ утомленіе.

Хозяинъ совершенно сбился съ нимъ съ толку. Неукротимый, бурный потокъ рѣчей Иврина своротилъ его съ затверженной логики. Не зная гдѣ найти себя, онъ спросилъ, кто завтракалъ сегодня въ палероялѣ?

— Одна предсѣдательница нашихъ кофейныхъ — сѣверная княгиня съ своею безбородою свитою, всѣ на водахъ, отвѣчалъ онъ, довольно расположенный перемѣнить матерію.

Разговоръ перешелъ на воды, но какъ-то не завязывался, сбился на оперу, свернулъ отъ примадонны на лихорадочное повѣтріе, перепрыгнулъ на политику и погрязъ въ литературѣ.

Понятно, что бесѣда, въ маленькомъ засѣданіи, въ присутствіи любящейся четы не запрядется въ длинную радужную нить, усыпанную блестящими искрами остроумія, въ которой пріятные оттѣнки сливаются въ такіе неожиданные переходы. Эгоистическая любовь не отвѣчаетъ ни на какіе замысловатые вызовы, она ничего не слушаетъ, все надоѣдаетъ ей — и она готова поразить всякое краснорѣчіе громовымъ началомъ рѣчи Цицерона: Quousque tandem abatere o Catilina patientia nostra.

При всей неистощимости Иврина, при всемъ стараній его оживить вялую бесѣду, она дремала. Хозяинъ, разсѣдлавъ ѣзжалаго конька своего — юное поколеніе, не углублялся въ другіе предметы; Анатолій и Маріанна не возобновляли матеріаловъ — они были въ одномъ изъ тѣхъ роковыхъ раздражительныхъ мгновеній, когда задушевное слово сильно погасить цѣлую бурю сердца, а невозможность произнести его взрываетъ волканъ.

По истеченіи узаконеннаго срока, Анатолій Ройновъ долженъ былъ встать. Онъ поклонился съ обыкновенною спокойною ловкостію; но въ этомъ спокойствіи было совершенное отчаяніе. Сердце Маріанны сильно забилось. Отдавая прощальный поклонъ, она едва замѣтно отдѣлила два пальчика блѣдной руки своей, что значило два часа пополуночи на берегу залива. Уходящій поклонился вторично; но въ глазахъ его блеснула радость.

III.

ДВѢ ЗОРИ.

Закатывалось красное іюльское солнце въ фіолетовыя волны Лимана, отражаясь въ нихъ объяриннымъ золотомъ. Необозримая масса воды походила на огромный, живой аметистъ, усыпанный безчисленными горящими звѣздами. Небо казалось въ пожарѣ.

Маріанна смотрѣла на великолѣпную зорю одна съ того самаго угла дивана, съ котораго она какъ-будто не двигалась съ самаго вечера. Глаза ея были заплаканы; она чувствовала мучительное безсиліе. Мысли ея цѣпенѣли.

Часъ тому назадъ, она пережила цѣлый годъ. Зрителемъ глядѣла она въ перспективу минувшаго, и память съ изумительною вѣрностію уставляла передъ глазами ея воспоминанія прошедшаго. Она, казалось, видѣла его впервые, и послѣдовательно представлялись ей всѣ ихъ свиданія. Былыя волненія снова взволновали ее, былыя страданія снова стѣсняли душу. Мимолетныя радости, тяжкое прозрѣніе, неодолимое недовѣріе — все было тутъ. Весь свитокъ жизни ея развернулся передъ нею.

Необходимость обручила ее человѣку пожилому, имѣвшему нѣкоторое значеніе въ обществѣ, котораго семья назначила ей покровителемъ и благодѣтелемъ. Религіозно приняла она жребій свой и легко его полюбила. Ея пятнадцати-лѣтняя логика освѣтила ей будущность самымъ розовомъ, плѣнительнымъ свѣтомъ. Съ чего-то ей представилось, что преклонныя лѣта имѣютъ непосредственно свои недуги и печали, которыя облегчаются заботами и любовью. Я буду живымъ пышнымъ цвѣткомъ въ терновомъ вѣнцѣ его, думала она: буду ангеломъ-хранителемъ его старости — и безстрастный, нѣжный ребенокъ прильнулъ горячимъ сердцемъ къ стынувшей груди.

Первые годы супружества эта чета гармонировала въ спокойномъ, безмолвномъ союзѣ. Утомленный въ тревогахъ жизни, мужъ отдыхаетъ въ эгоистическомъ бездѣйствія — младенецъ-жена его еще не вкушала жизни.

Необходимая болѣзнь молодости — лихорадка любви, не воспламеняла еще молочной крови. Ядовитый цвѣтокъ, созрѣвая въ груди, не открывалъ еще опасной коронки своей.

Черезъ нѣсколько времени съ какимъ-то страннымъ изумленіемъ молодая женщина убѣдилась, что тотъ, для котораго она приготовила столько ласкъ и попеченій, благодаря Бога, вовсе въ нихъ не нуждался; что онъ былъ крѣпокъ и силенъ и доволенъ собою какъ-нельзя больше, и что, слѣдовательно, она была вовсе не райскій цвѣтокъ утѣшенія, не ангелъ помощи и любви, а xoрошенькая игрушка, которой назначено занимать свое мѣсто въ гостиной дома или на общихъ сходбищахъ свѣта.

Оцѣнивъ свое положеніе, она помирилась съ нимъ въ младенческомъ незлобіи и усердно принялась за исполненіе своего призванія: самое утонченное, самое глубокомысленное сочетаніе лентъ и кружевъ и дымчатыхъ тканей окутывали своими радужными облаками прекрасное созданіе, такъ артистически, что ни одна неизмѣнная жрица моды не могла съ нею сравниться. Каждое утренее négligé ея для одного мужа было такъ же обдуманно, такъ же безукоризненно, какъ и роскошный вечерній нарядъ ея въ оперѣ. Ея милое, благотворное кокетство начиналось въ кругу избраннаго общества и не оканчивалось наединѣ съ ея горничной.

Веселая, остроумная болтовня ея отзывалась какимъ-то забавнымъ своенравіемъ, какою-то игривою дерзостью, которая отличала ее отъ однообразныхъ, вѣрныхъ послушницъ свѣта — и гордые его диктаторы не казнили милой отступницы подъ вліяніемъ неотразимаго ея очарованія.

Но эти привеллегіи, въ раздушенномъ искусственномъ мірѣ, гдѣ кружилась она подъ звуки упоительной музыки въ нескончаемомъ вальсѣ, сокрушались въ закулисномъ углу домашняго пепелища. Она стала замѣчать, что старость точно имѣетъ свои недуги — ребяческую раздражительность, которая помогаетъ обращенію густѣющей крови, и старческую горечь, которая, какъ оскомина, остается отъ труда жизни. Мало утѣшительныхъ, драгоцѣнныхъ исключеній изъ этого общаго жребія. Ребенокъ при всемъ великодушіи своемъ не умѣли сознать этого непреложнаго закона. Въ молодомъ сердцѣ ея пробуждались требованія какого-то воздаянія за чистый и жаркій пламень, который сжигалъ его и, омрачая снисходительность свѣтлой природы, дѣлалъ ей невыносимыми эти маленькія терзанія, которыя вовсе незначительны въ отдѣльности и нестерпимы въ массѣ — такъ же какъ укушеніе комара есть минутное ничтожное безпокойство, которое обращается въ бѣдствіе при несчетномъ повтореніи.

Тягость этого положенія давила жизнь молодой женщины, какъ гнететъ воздухъ туча, которая обнимаетъ горизонтъ пасмурной пеленой своей и не разрѣшаясь грозою, тѣснитъ грудь и вливаетъ тоску въ сердце. Тоска раждаетъ раздуміе, а оно развиваетъ душу. Это страданіе предохранило молодую женщину отъ ничтожества — необходимаго слѣдствія условной, изломанной жизни, гдѣ распадаются лучшія данныя — въ немъ находила она какую-то грустную отраду и новыя муки.

Обманутое сердце ея стадо бояться другихъ обмановъ. Это также внушило ей недовѣріе и привело къ ней привычку анализировать всякую мысль, угубляться на дно каждаго чувства. Наша безпрерывная метафизическая разработка вселилась, подобно мономаніи или какой-то непостижимой придури, въ умную ея головку, которая, въ самой жаркой порѣ безразсудной любви и легковѣрія, еще не умѣла переваривать своихъ сомнѣній.

Въ эту смутную эпоху судьба толкнула на дорогу ея пылкаго юношу, полюбившаго ее всею способностью безумнаго сердца. Они, казалось были созданы другъ для друга, нравственныя возможности ихъ были равносильны, ихъ терзалъ одинъ недугъ и они гармонировали въ одномъ парадоксѣ; только проявлялся онъ въ нихъ какъ-то различно. Юноша вѣрилъ — и сомнѣніе застало его въ-расплохъ, въ минуту самаго жаркаго вѣрованія. Маріанна не довѣрялась, берегла бѣдное сердце свое, и также неожиданно отдавалась вѣрѣ, которая снова ее обманывала.

Цѣлый годъ времени отъ перваго произнесеннаго люблю сомкнулся для нея въ одинъ жаркій мигъ сладкаго страданія. Вчера написала она ему первое страстное письмо, сегодня назначила первое роковое свиданіе. Мысль объ немъ налетала зловѣщей птицей на робкое сердце Маріанны, заслоняя его чернымъ крыломъ своимъ; а въ глубинѣ, тайная, трепещущая, звучала радость.

Она смотрѣла безсознательно на утопающее въ морѣ солнце, которое кровавымъ заревомъ освѣщало на горизонтѣ послѣднее облачко. Огненные пары окутывали лучезарною сѣтью прозрачный образъ его; клубясь, разстилаясь, играя послѣдними догорающими лучами, они постепенно и незамѣтно въ немъ угасали, какъ дѣва, сложившая праздничную мантію и діадиму, въ бѣлой одеждѣ ангеловъ творящая вечернюю молитву, легкое облако предстало тревожному взору Маріанны во всей безплотной чистотѣ своей..... Она закрыла пылающее лицо руками и замерла въ неизъяснимой мукѣ.

Спокойный сводъ постепенно темнѣлъ. Нисходила торжественная тишина, таящая высокій глаголъ, проникающій душу благоговѣніемъ, и море, за минуту объяринное, искристое, умолкло. Едва-едва касаясь береговъ сонная плескала волна. Маріанна слышала біеніе своего бѣднаго сердца; взоръ ея утопалъ въ непроницаемой чернотѣ ночи.....

Подулъ свѣжій вѣтерокъ; листочки деревъ зашептали, вызывая откликъ встающей волны..... блеснула первая алмазная звѣздочка — и засвѣтился весь небосклонъ безчисленными огнями. Окружная степь облилась лучомъ мѣсяца и засеребрилась какимъ-то волшебнымъ сіяніемъ.

«Нѣтъ, сказала себѣ, вдругъ опомнившись, молодая женщина. Я буду имѣть мужество одолѣть эту муку! я не измѣню себѣ.... все минуетъ, и горе и радость, и тоска и томленіе, — пусть же минетъ и это сладкое страданіе и это страшное терзаніе.... Какъ знать, не заблуждаюсь ли я и собственномъ чувствѣ, отъ котораго замираетъ душа моя и помрачается разсудокъ, и что испытаетъ сердце чужое?....

Она опрокинула какимъ-то рѣшительнымъ движеніемъ прекрасную головку свою на спинку дивана и какъ-будто окаменѣла въ этомъ положеніи.

А между-тѣмъ безотчетно, смутно роились въ головѣ ея понятія, что мужъ ея не возвратится сегодня, что онъ остался въ клубѣ, а застава порто-франко не поднимется до утра.... Но развѣ въ первый разъ это случалось? Такъ проводитъ она каждое лѣто — можетъ провести и остальную жизнь.

Еще одно, одно тяжкое усиліе, и она восторжествуетъ. Еще одна и одна мука — и она одолѣетъ послѣднее искушеніе. Эта свѣтлая мысль низвела чудный миръ въ ея душу.

Пробило два часа. Тонкій, серебристый, дрожащей струнѣ подобный звукъ раздался въ темномъ покоѣ и ударилъ прямо въ сердце бѣдной женщины.

— Онъ ждетъ меня, подумала Маріанна, и какъ облачное воздушное зданіе отъ дуновенія вѣтру, разомъ разсѣялись всѣ зазрѣнія младенческой совѣсти, всѣ недовѣрія страждущаго сердца — она бросилась въ растворенныя на террасу двери.

— Ты еще не спишь, вскричалъ, неожиданно загородившій ей дорогу, мужъ, который задыхаясь ввалился въ комнату. Помилуй, матушка, сдѣлай одолженіе, что за полуночничество? Ты знаешь, я терпѣть не могу этихъ позднихъ ожиданій; ложись и спи; и завтра успѣемъ насмотрѣться другъ на друга.

— Я не ждала тебя, я полагала, что ты въ городѣ, отвѣчала въ смущеніи молодая женщина.

— Вѣдь я съ тѣмъ и отправился изъ дому, чтобы заѣхать за сосѣдомъ и везти его въ клубъ по вчерашнему уговору, о которомъ онъ вовсе позабылъ въ какомъ-нибудь любовномъ разсѣяніи, и очень былъ удивленъ, увидѣвъ меня передъ собою; началъ отнѣкиваться; я, въ свою очередь заупрямился, и мы помирилясь на партіи преферанса у него въ домѣ. Она бы окончилась гораздо раньше, но юноша былъ въ какомъ-то раздражительномъ состояніи, сталъ горячиться, затянулъ игру, такъ что во второмъ часу едва двѣ пульки были окончены. Онъ было настоятельно сталъ усаживать меня на третью съ твоимъ сѣдоволосымъ обожателемъ болтуномъ Ивринымъ, да я отказался, именно потому, что терпѣть не могу никакихъ настояній. Однако же прощай, твоя глазки, я вижу, слипаются отъ сна, сказалъ онъ съ супружескою заботливостью, и удалился на вожделѣнный покой.

Хотя въ прекрасныхъ глазкахъ Маріанны вовсе не было ни тѣни дремоты, она молча пошла въ свою комнату. Какъ провела она остальную ночи какъ бѣдное сердце ея то радовалось ниспосланной Провидѣніемъ въ тяжкую минуту неожиданной помощи, то рыдала отъ тайной досады, въ которой страшно было сознаться себѣ самой, какъ безпрерывно упрямая мечта, тщетно изгоняемая, врывалась въ воспаленную голову и подымала тамъ ничѣмъ не смиримую тревогу — передать трудно; это все происходило въ глубинѣ души ея и на прекрасномъ челѣ не было ничего видно.

Скоро румяный разсвѣтъ заигралъ на немъ утреннимъ свѣжимъ блескомъ и такъ живо, такъ свѣтло озарилъ милое лицо ея, что оно какъ-будто прояснилось, какъ-будто внутренняя тоска скрылась глубже.

И какое роскошное вставало утро! Солнце, казалось, на праздникѣ Божіемъ взошло радостнѣе на небѣ. Надъ моремъ ночнаго тумана разсыпались золотые лучи. Свѣжія воздухъ вливался сладкимъ нектаромъ въ сердце, и всюду раздающійся голосъ пробужденной природы пробуждалъ, казалось, душу неизъяснимымъ сочувствіемъ.

Тихо еще было въ домѣ и въ густо разросшемся разнообразною зеленью набережномъ саду; только соловьи, неутомленные безпрерывною пѣснью теплой лунной ночи, еще громче возгласили гимнъ свой встающему дню; только розы и акаціи съ прикосновеніемъ первыхъ лучей дохнули новымъ ароматомъ; только неуклюжіе жучки и рѣзныя бабочки поползли и полетѣли хвалить свѣтлое утро по цвѣтущимъ жилищамъ своимъ — а море, сбрасывая темную, стальную броню свою, усыпанную алмазными звѣздами, наряжалось въ дивную бирюзовую мантію, убирая каждую волну серебряною бахрамою брызговъ.

Природа! Живая, роскошная декорація, на которой человѣкъ разыгрываетъ божественную комедію жизни по призванію Промысла. Великій, достойный своей обстановки актеръ! Не исказилъ ли онъ опредѣленной ему роли, измѣнивъ своему назначенію и, развлекаемый безсмысленною суетою, отуманенный демонскимъ навожденіемъ, не уподобилъ ли онъ жизнь картинѣ жалкаго художника, вставленной въ великолѣпную раму!

По крайней-мѣрѣ разнообразныя, ненаглядныя, всегда раскинутыя предъ глазами его красоты созданія назидаютъ ли его своею ненарушимою прелестію? Въ непонятномъ помраченіи смысла, ка&ъ рѣдко замѣчаетъ онъ вѣчно возвышающійся надъ головою его сапфирный сводъ неба съ его дивными свѣтилами. Напрасно горитъ передъ глазами его громаднымъ алмазомъ солнцѣ, отраженное въ необъятной хляби океана — человѣкъ не очарованъ его блескомъ: онъ смотритъ съ безумнымъ наслажденіемъ на сусальную позолоту своихъ карнизовъ, которые стоили ему кроваваго поту.... Обольщенный, надменный, онъ сосредоточивается въ себѣ самомъ, живетъ однимъ гордымъ, безсильнымъ разумомъ. Холодному, развлеченному, чтобы сочувствовать природѣ, которой принадлежитъ онъ какъ цвѣтъ корню, ему необходимо побужденіе очерствѣлыхъ силъ души, страданіе, которое, какъ гальваническое потрясеніе, живятъ бродящій трупъ его....

IV.

СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ, ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ, И СОЛНЦЕ, И ЛЮБОВЬ!

Но давно уже встало солнце, давно начался обычный житейскій день подъ знакомою вамъ кровлею. Молодая хозяйка этой обители была задумчива и прекрасна; ея вовсе не задумчивый собесѣдникъ давно уже ждалъ ея появленія въ спокойномъ креслѣ, надъ трехъ-аршинною страницею иностранной газеты.

— Чѣмъ же я сегодня провинился передъ тобою, что ты не хочешь даже поздороваться со мною? сказалъ онъ съ ласковымъ упрекомъ, когда наконецъ ожидаемая вошла въ гостиную и въ смущеніи молча сѣла за чайный столикъ, не сказавши ни слова.

Голосъ его былъ такъ привѣтливъ, такимъ яснымъ взоромъ смотрѣлъ онъ на хорошенькую жену свою, подъ пріятнымъ вліяніемъ вчерашняго выигрыша, что бѣдная женщина почувствовала невыносимую муку. А живость ея положенія язвила гордое, правдивое сердце — это бѣдное сердце трепетало въ ней какъ напуганная птичка, которая не знаетъ, куда выпорхнуть ей, стѣсненной отвсюду неволей. Она покраснѣла и, потупя взоръ, молча пожала руку старика.

По какому-то необъяснимому слѣдствію, это страданіе оживило милыя черты молодой женщины чудною красотою — ихъ озаряла любовь своимъ волшебнымъ блескомъ и самая мука выражалась въ ней такимъ нѣжнымъ томленіемъ, что никогда еще, казалось, она не была такъ прекрасна.

Ея утренній кружевный чепчикъ, сверхъ падко зачесанныхъ черныхъ, съ вороновымъ отливомъ волосъ, огибалъ такою облачною рамкою пріятный овалъ ея розоваго подбородка такъ мягко рисовался, при движеніяхъ головы ея чистый профиль, такая нескончаемая прелесть была въ кроткомъ взорѣ ея голубыхъ глазъ, такъ легко и таинственно драпировала гибкій станъ ея кисейная блуза, что не было спасенія отъ этого сочетанія очарованій, и даже самъ мужъ чувствовалъ себя подъ его вліяніемъ.

Послѣ непродолжительной утренней трапезы, едва успѣла молодая женщина перевернуть, для приличія, нѣсколько страницъ новаго журнала, доложили о визитѣ Ройнова.

— Проси, сказалъ хозяинъ, нѣсколько удивленный раннимъ появленіемъ сосѣда.

Сердце бѣдной Марины замерло въ груди. Она взглянула на входящаго, и вся тоска вчерашняго обманутаго ожиданія, которую легко ей было прочесть на мрачномъ лицѣ его, отозвалась въ ея душѣ.

— Вы извините мое посѣщеніе, сказалъ послѣ обычнаго поклона нежданный гость, обращаясь къ хозяину. Мнѣ нужно ваше покровительство въ самомъ крайнемъ дѣлѣ, и я рѣшился безпокоять васъ.

— Сдѣлайте одолженіе, чѣмъ могу служить вамъ?

— Совѣтомъ и помощію, отвѣчалъ Ройновъ. Сегодня на водахъ я проигралъ этой сумасшедшей княгинѣ Кремской пари — морской праздникъ, который долженъ быть устроенъ къ завтрашнему утру, то есть, раньше чѣмъ поспѣетъ тоалетъ ея, который она закажетъ для этого случая.

Искусный физіономистъ и тонкій наблюдатель примѣтилъ бы, можетъ-быть, какую-то странную интонацію въ этомъ произнесенномъ подобно раппорту ординарца объясненіи, и какое-то раздраженіе въ пріемахъ озабоченнаго пиродателя. Онъ прочелъ бы можетъ быть всю вчерашнюю драму въ усиленномъ спокойствіи молодой женщины; но въ комнатѣ не было наблюдателей. Импровизированное увеселеніе въ такое скудное для удовольствій время года, заняло разговаривающихъ необычайными соображеніями, которыхъ требовала краткость назначеннаго сроку.

Маріанна вмѣшалась въ ихъ распоряженія, и послѣ головоломнаго трактата, молодой человѣкъ вышелъ съ такою сильною долею счастія въ сердцѣ, что оно какъ-будто разрывалось отъ избытка въ груди его.

Онъ былъ на верху блаженства, любовь была его эдемомъ, и онъ не видалъ ничего за его чертою. Онъ любилъ всею силою души своей, и всякое мгновеніе, казалось, любилъ всё больше и сильнѣе, до самой безумной страсти.,

Весь этотъ день съ помощію золотаго жезла, онъ создавалъ тысячи чудесъ самой изысканной роскоши, и каждая подробность имѣла цѣлію угодить обожаемой женщинѣ. Каждый мигъ онъ чувствовалъ, что завтра она будетъ здѣсь царицей этого праздника, и онъ созвалъ бы всѣ подводныя силы, извлекъ бы изъ нѣдръ земли всѣ сокровища, чтобы соорудить достойный алтарь этому милому божеству.

Въ назначенную пору, около двухъ часовъ пополудни, стали тянуться по крутому спуску экипажи въ купеческую гавань, гдѣ нѣсколько большихъ катеровъ, подъ разноцвѣтными балдахинами ожидали пассажировъ.