На земле и на небе (Попов) — ДО

I. Бѣглецы.

Теплой августовской ночью, на Успенье, ѣхали проселкомъ трое въ старой, засиженной курами, телѣжкѣ, на парѣ разномастныхъ, лошадей.

Стояла засуха. Колеса безшумно катились по мягкой пыли, и только, когда заѣдала ось въ колесѣ, слышалось сухое повизгиванье желѣза. Ѣхали чуть не ощупью, довѣрившись лошадямъ, хорошо знавшимъ дорогу. Мѣстами на пригоркахъ слабо вздрагивали отсвѣты далекаго пожара. Горѣло верстъ за десять, въ зарѣчной долинѣ, нѣсколькими широкими оранжевыми гнѣздами. На западѣ, высоко въ небѣ дрожало зарево, а съ противоположной стороны, у горизонта небо казалось зловѣще чернымъ, словно оттуда спѣшно надвигается проливной дождь.

На козлахъ кучеромъ сидѣлъ высокій, прямой мужикъ лѣтъ шестидесяти, Никифоръ, по прозванію «Я», изъ Самохваловки. Былъ онъ темно-русъ, съ худощавымъ, рябымъ лицомъ и совсѣмъ рѣдкой растительностью, съ большимъ, слегка приплюснутымъ носомъ. Съ лица его не сходила самодовольная и нѣсколько туповатая усмѣшка. Страннымъ прозвищемъ «Я» его нацѣлили за привычку хвалиться своей разсудительностью и опытностью. Везъ Никифоръ двоихъ пассажировъ.

Одинъ былъ дальній, никому въ этой мѣстности не извѣстный, «студентъ», агитаторъ, Иванъ Семенычъ, безъ фамиліи, совсѣмъ еще молодой, небольшого роста, молчаливый и сердитый, съ мелкими чертами лица и съ чуть пробивающейся бородкой, растрепанной и разноцвѣтной. Другой — тоже революціонеръ, но свой, доморощеный, Прокофій Гаврилычъ Ганинъ, пожилой богатый крестьянинъ — мастеръ, механикъ, столяръ, философъ, начетчикъ, какимъ-то чудомъ уцѣлѣвшій отъ 1906 года. Этотъ былъ весь крупный, грузный, съ большой сѣдой головой, высокимъ неровнымъ, шишковатымъ лбомъ и большими сѣрыми на выкатѣ глазами, смотрѣвшими серьезно и значительно.

У Ганина, по деревенскому обычаю, тоже было прозвище — «Супругъ». Въ молодости онъ женился на городской дѣвушкѣ изъ купеческой семьи, которая его звала «нашъ супругъ, Прокофій Гаврилычъ». Въ деревнѣ слово супругъ было мало употребительно, и Прокофья Гаврилыча всѣ стали звать Супругомъ. Кличка осталась и послѣ того, какъ онъ овдовѣлъ.

Кучеръ Никифоръ сидѣлъ на козлахъ бокомъ, свѣсивъ длинныя ноги, не смущался, что онѣ иногда «чертятъ» о колесо, и съ восторгомъ смотрѣлъ на пожарище.

— Барскій домъ занялся! Пра-ей-Богу! — сообщилъ онъ спутникамъ, — вотъ пол-лыщетъ!.. Что, чать, тамъ и дѣлается, — завистливо вздохнулъ онъ.

Старый Супругъ тревожно взглянулъ на «студента» и виновато улыбнулся.

— Переѣдемъ за Волгу, — сказалъ онъ мягко, — тамъ дѣло поглаже пойдетъ… Тамъ народъ около колонистовъ понатерся — попонятливѣе…

— Еще мы не понятливы? — не безъ ироніи вставилъ «Я».

— Я не поѣду за Волгу, Прокофій Гаврилычъ, — сквозь зубы, сердито отозвался Иванъ Семенычъ, — дурачьте, кого другого, а съ меня — будетъ! Рѣшетомъ воды не таскаютъ.

— Это малодушіе, Иванъ Семенычъ…

— Нѣтъ, строго логическое заключеніе, — сухо и спокойно отвѣтилъ Иванъ Семенычъ: — бились мы съ вами по Зарѣчью три мѣсяца… все налаживали сельско-хозяйственную забастовку… и все неудачно… Въ жнитво сорвали забастовку тѣ-же самохваловскіе… Нельзя, видите-ли, давать хлѣбу осыпаться, отложили забастовку на сноповозъ и молотьбу… Вчера я весь день толковалъ о великомъ значеніи сельско-хозяйственныхъ, строго-экономическихъ забастовокъ… Всѣ и во всемъ были согласны, а вечеромъ, прямо со схода, пошли громить барскую усадьбу!.. Чортъ знаетъ что такое: трехмѣсячные труды пошли прахомъ, забастовка опять сорвана, намъ пришлось убираться… наѣдутъ казаки… Мужикамъ достанется на орѣхи, а помѣщикъ, повѣрьте, въ убыткѣ не будетъ. Какую же роль мы то сыграли съ вами? Роль провокаторовъ? Теперь гдѣ бы ни зашла рѣчь объ этомъ дурацкомъ погромѣ, всѣ искренно будутъ говорить: «Гдѣ бы имъ самимъ! Студентъ пріѣзжалъ, научилъ!»… А!.. Да что говорить!.. — Иванъ Семенычъ съ горечью махнулъ рукой и замолчалъ.

— Выстроится — опять сожгемъ! — упрямо пообѣщалъ съ козелъ Никифоръ, — надоѣстъ когда-нибудь!.. А вашей правды, Иванъ Семенычъ, тоже нѣтъ! — упрекнулъ онъ студента. — Сами сколько время тростили: «забастовка, забастовка»… Ну, мы и забастовали!.. И опять мы же виноваты у васъ остались! Ничего-о!

— Иванъ Семенычъ, — вмѣшался Супругъ, — они вѣдь… погромъ и называютъ забастовкой…

— Умммъ!.. — чуть не плача, застоналъ Иванъ Семенычъ. — да вѣдь знаю я эту мудрую терминологію. Но не при васъ ли я постоянно доказывалъ, что забастовка ничего общаго съ погромомъ не имѣетъ. Господи! Да неужели это такъ трудно вбить въ головы! Забастовка, пассивное сопротивленіе, соглашеніе рабочихъ съ цѣлью повысить заработную плату, или, въ рѣдкихъ случаяхъ, вызвать крахъ самаго производства… Подумать только… Забастовка сельско-хозяйственная… сравнительно съ фабричной и другими стачками теоретически наиболѣе дѣйствительное и легко достижимое средство: стоитъ выдержать въ рабочую пору какую нибудь недѣльку — двѣ… Нѣтъ!

Иванъ Семенычъ, видимо, волновался и невольно повысилъ голосъ.

— Вѣдь сколько разъ гвоздилъ одно и тоже… двадцать, тридцать, сто разъ, каждому порознь и всѣмъ вмѣстѣ… — Ну, отвѣчайте, Никифоръ, по чистой совѣсти, — съ нескрываемой злобой обратился Иванъ Семенычъ къ Никифору: — говорилъ я это на сходкахъ или нѣтъ? Пожалуйста, только не виляйте хоть одинъ разъ въ жизни!..

У Ивана Семеныча было много основаній для недовольства всѣми вообще и Никифоромъ «Я» въ частности: забастовку въ жнитво, совсѣмъ налаженную, сорвалъ почти одинъ Никифоръ. Явившись откуда то къ концу сходки, онъ началъ настойчиво доказывать, что нельзя не сжать барскій хлѣбъ, такъ какъ хлѣбъ — божій, а не помѣщичій или крестьянскій и при первой бурѣ вытечетъ на землю безъ пользы… Иванъ Семенычъ доказывалъ, что годъ урожайный, крестьяне могутъ обойтись своимъ хлѣбомъ и о барскомъ хлѣбѣ имъ печалиться нечего, тѣмъ болѣе, что и въ голодные годы онъ къ нимъ не попадаетъ.

— А управительство узнаетъ… — тогда намъ что будетъ? — задалъ вопросъ Никифоръ. Иванъ Семенычъ замѣтилъ на это, что если угодно идти навстрѣчу попечительнымъ заботамъ «управительства», то всего лучше прямо просить о возстановленіи крѣпостного права. Агитаторъ такъ удачно высмѣялъ Никифора, что сходка рѣшительно подалась въ сторону полной забастовки. Побѣда, казалось, была обезпечена. Но въ это время Ивана Семеныча отозвала по неотложному дѣлу группа мужиковъ изъ дальняго села, съ таинственнымъ видомъ дожидавшаяся въ сторонкѣ.

Иванъ Семенычъ пошелъ было на зовъ.

— Нѣтъ, позвольте на минутку! — остановилъ его Никифоръ, сдвинувъ нижнюю челюсть въ сторону и хитро прищурившись въ сторону «сознательныхъ» коноводовъ, лидеровъ сходки.

— А иностранные какъ? — задалъ онъ коварно-глубокомысленный вопросъ.

— Что иностранные? — нетерпѣливо остановился Иванъ Семенычъ.

— Ну, короли тамъ… воеводы и прочія народности… — нѣсколько затруднился Никифоръ. — Они вѣдь безъ нашего хлѣба должны подохнуть!

Иванъ Семенычъ съ презрѣніемъ махнулъ рукой и пошелъ къ депутаціи дальняго села. Но когда, черезъ четверть часа, онъ вернулся на сходку, настроеніе крестьянъ рѣзко измѣнилось… Всѣмъ міромъ почти единогласно было постановлено въ этомъ году барское жнитво сжать, даже безъ опредѣленной таксы, а забастовать въ сноповозъ… Когда сходка расходилась, Иванъ Семенычъ отлично разслышалъ одобрительное восклицаніе:

— А ловко, кумъ, ты ему, студенту этому, про иностранныхъ загнулъ: небось сразу осѣкся…

Долго Ивану Семенычу помнились эти «иностранные»…

Болѣе чѣмъ вѣроятно, что и вчерашній поджогъ барской усадьбы былъ дѣломъ Никифора. Не даромъ и услали его съ глазъ долой въ подводчики… Это послѣднее обстоятельство особенно бѣсило Ивана Семеныча. Никифоръ держалъ себя такъ, какъ будто Иванъ Семенычъ и Супругъ отданы ему на поруки.

— По чистой совѣсти, — медленно повторилъ вопросъ Ивана Семеныча Никифоръ, — положимъ, говорено было… и вилять я самъ не люблю… Ну, только вѣдь это такъ говорится… для отводу, на всякій случай, себѣ въ оправданіе, тоже вѣдь не о двухъ головахъ. Ну, а ужъ мы смекаемъ, какъ слова эти понимать надо. Тоже по чистой ежели совѣсти? А? (Никифоръ погрозилъ Ивану Семенычу пальцемъ). Слышимъ: «забастовка да забастовка»… Ну… Связали, значитъ, три жерди по 6 саженъ, чтобы каждому было гдѣ ухватиться, привязали на концѣ соломки, зажгли да всѣмъ міромъ — Господи, благослови! — съ общаго и добровольнаго согласія, барское гумно и того, значитъ… И запалили!

Онъ рѣзко повернулся на козлахъ…

— Да иначе съ ними нельзя и дѣлаться… Теперь, когда еще купятъ, да наладятъ новую молотилку, то до се, мы снопы съ поля по себѣ и развеземъ… Какой же вамъ еще нужно забастовки? Небось, все по самой чистой совѣсти сдѣлано, какъ лучше не надо!

Иванъ Семенычъ опять застоналъ отъ досады и гнѣва.

— Вотъ узнаете завтра, какъ «съ общаго и добровольнаго согласія» поджигать гумна. Это вамъ не 1906 годъ… Пріѣдутъ казаки, — попрячетесь какъ воробьи… Только поджигать міромъ и умѣете, а постоять за себя, — гдѣ ужъ. Эхъ! Говорить обидно: все дѣло испортили.

— Ничего не испортили! — спокойно и увѣренно отвѣтилъ Никифоръ. — И ничего не будетъ. Мы вѣдь не какъ-нибудь, съ бухта-барахта, мы всѣмъ обществомъ… Зачинщиковъ у насъ нѣтъ, привязаться не къ кому! Видывали мы тоже и казаковъ и драгуновъ и лезгиновъ… Хоть изъ самой Японіи выписывай… Не испугаемся…

— Туговатъ у насъ народъ… нечего говорить, туговатъ! — вздохнулъ Супругъ, — а все же, Иванъ Семенычъ, и вы не того… Нельзя этакъ… Во всякомъ дѣлѣ бываютъ удачи и неудачи, всего не предусмотришь. Дѣло не малое, наладить забастовку тамъ, гдѣ про нее и не слыхивано… Нашъ мужикъ съ изстари вѣковъ привыкъ къ другимъ пріемамъ воздѣйствія.

— Ахъ, да развѣ я отъ этой одной неудачи спасовалъ — отвѣтилъ Иванъ Семенычъ. — Все у васъ тутъ какъ то нелѣпо, необосновано, дико!.. Отвыкъ я за границей отъ вашихъ юродствъ и неожиданностей… Вотъ, вы говорите: переѣдемъ за Волгу… Тамъ что-же?.. Чего тамъ народъ «не пріемлетъ?» — Послѣднее слово Иванъ Семенычъ произнесъ съ явной насмѣшкой.

Старикъ задумался, и не замѣтилъ этой ироніи.

— Не пріемлютъ чего? — переспросилъ онъ просто. — Да денегъ, напримѣръ, не пріемлютъ… Положимъ, это было прежде, теперь не слыхать… Пріобыкли.

— Ну, вотъ! Ну, не нелѣпость-ли начинать съ денежной формы товарнаго обращенія?.. Если все оставить по старому, въ современномъ государствѣ, при усложнившейся общественной жизни… Какъ-же обойтись безъ денегъ? Какъ будто именно въ нихъ вся суть.

— Грѣха отъ нихъ много въ народѣ… — уклончиво и видимо недоговаривая своей мысли, отозвался Супругъ.

— Вы думаете, грѣхъ отъ денегъ?.. Я понялъ-бы, если бы они отрицали деньги въ связи съ общимъ переустройствомъ соціальнаго строя… А то вѣдь какъ на кочку наскочили; со всѣмъ мирятся, однѣ деньги стали поперекъ горла.

Никифоръ съ козелъ внимательно слѣдилъ за разговоромъ. Мысли его развертывались медленно, какъ тяжелая якорная цѣпь, звенья которой плотно и четко ложатся одно за другимъ.

— Живемъ и безъ денегъ, — откликнулся онъ, — въ голодные года гроша въ рукахъ не увидишь всю зиму…

— Ѣздили мы по Зарѣчью, — продолжалъ, не слушая его, Иванъ Семенычъ — тамъ «не пріемлютъ» священства… Оно-бы и подѣломъ. Да вѣдь свои то попы у нихъ не лучше церковныхъ… Да необосновано какъ-то, не додумано, случайно. И опять, не въ попахъ вѣдь дѣло…

— Погоди! — остановилъ Ивана Семеныча Никифоръ. — Вотъ послушай, я тебѣ скажу: у меня три снохи… Малаго лѣтось женилъ, взялъ изъ Тычинокъ, верстъ за пятнадцать… Вотъ, лежу я великимъ постомъ на печкѣ, будто сплю, а снохи къ исповѣданью собираются. Старшая, слышь, говоритъ молодой: — Ты, невѣстка, смотри: что и было, нашему попу не сказывай: онъ у насъ такой болтунъ! Грѣха послѣ и не расчерпаешь. — А молодая платокъ завязываетъ, концы въ зубахъ держитъ. — Сама, говоритъ, знаю. У насъ въ Тычинкахъ болтунъ же, почище вашего. Мы, дѣвки, бывало, ежели что сбездѣльничаемъ, выйдемъ на зорю, да красному солнышку и спокаемся!

— Ну! Къ чему ты это привелъ? — спросилъ Иванъ Семенычъ сухо.

— Все къ этому-же, — отвѣтилъ Никифоръ, развертывая въ умѣ свой клубокъ мыслей.

— Или вотъ еще: не пріемлютъ мясной пищи, — продолжалъ Иванъ Семенычъ, обращаясь исключительно къ Супругу. — Хорошо. Пусть это своего рода вегетаріанство. Но спросите у нихъ — почему? Я тоже, признаться, вегетаріанецъ Просто потому, что самъ, своими руками, не могу зарѣзать не то что барана, даже курицу… Глядѣть на это не могу. Ну, слѣдовательно, не долженъ ѣсть. Это — разумное основаніе…

— Д-да, вотъ оно что! — протянулъ, не скрывая насмѣшки Никифоръ. — Та-жъ… А по моему: — что ихъ не рѣзать? Я такъ вотъ люблю рѣзать! Сколько угодно! Ежели показано, грѣха тутъ нѣтъ. На то и скотина!

— Отстань Никифоръ досадливо отмахнулся Иванъ Семенычъ, — не понимаешь ты ничего, а разсказывать тебѣ долго. Не о грѣхѣ рѣчь…

— А ты помоложе меня и — послушай — наставительно замѣтилъ Никифоръ, — старый человѣкъ худому не научитъ; ужъ ежели я говорю, такъ ужъ это вѣрно… И ты со мною не спорь!

— Ну, это, братъ, при царѣ Горохѣ такъ разсуждали, — небрежно сказалъ «студентъ». — Старикъ бывало ляпнетъ глупость, а молодымъ законъ. Нынче, братъ, каждый слушаетъ своего разума.

— Такъ! — обидчиво произнесъ Никифоръ, — по нашему говорится: стара собака — да не матерью ее звать… А ты меня, все-же послушай, потому что ты молодъ еще и глупъ!.. Спрошу я тебя: въ евангельи есть заповѣдь: возлюби ближняго своего, какъ самого себя. Можетъ-ли случиться, чтобы всѣ люди сейчасъ эту заповѣдь исполнили? Всѣ бы вдругъ возлюбили?

— Нѣтъ, не можетъ… Не всѣ люди даже знаютъ про эту заповѣдь, — резонно отвѣтилъ Иванъ Семенычъ.

— Экой ты безтолковый! — съ неудовольствіемъ перебилъ Никифоръ, — я спрашиваю: ежели-бы всѣ узнали и сразу согласились возлюбить, можно-ли бы этому дѣлу статься? Худого чего для людей отъ этого не было бы?

— Да! Ты вотъ въ какомъ смыслѣ! — попрежнему небрежно сказалъ Иванъ Семенычъ, — конечно, можно. Очень даже хорошо для всѣхъ было-бы.

— То-то вотъ и есть! — удовлетворенно кивнулъ головой Никифоръ. — Это, вотъ, выходитъ можно бы исполнить… А ежели-бы, къ примѣру, всѣ сразу перестали говядину ѣсть? Вѣдь ужъ тутъ должны всѣ погибнуть! Слыхали мы про это, давно слыхали… Довольно толковни-то было, еще про Толстаго… Только вѣдь ничего не выходитъ: не ѣсть мяса. Та-жъ… Ну, а насчетъ молока, какъ будетъ? И опять масло, яйцы… Или вотъ еще носимъ сукно, овчины… Сапогъ тоже: вѣдь онъ изъ кожи дѣлается!.. Тоже какъ быть въ нашемъ, напримѣръ, быту, безъ ремня, безъ сбруи… Гужъ надобенъ, шлея… Веревочная возжа — куда годится? Это, прямо надо -сказать, народъ не вытерпитъ.

— Отчего-же нельзя носить сукно, ѣсть масло, молоко, яйца? Для этого не надо убивать овцу, корову, курицу; напротивъ, чѣмъ «живѣе» корова, тѣмъ больше молока, — сказалъ Иванъ Семенычъ.

— Брось! — перебилъ настойчиво Никифоръ, — говорю: молодъ ты еще, глупъ! Не хватаетъ еще у тебя въ козырькѣ. Овца, напримѣръ, какъ ты думаешь? Вѣдь она къ восьми годамъ дастъ-ли, нѣтъ ли за годъ четверть фунта шерсти. А потомъ и того меньше, а проживетъ она до пятнадцати годовъ. Корова продоитъ до двѣнадцатаго теленка, а не зарѣжь ее, она проживетъ ни вѣсть сколь! Взвоешь отъ нея, кормить-то… Или хоть курицу взять: станетъ тебѣ старая курица нестись! А ѣсть ей надо! Опять же могутъ онѣ, скажемъ коровы — попортиться молодыя, заяловѣть. Или народится тебѣ этихъ быковъ, да барановъ, да пѣтуховъ незнать что… Вотъ и дожидайся, когда они всѣ своей-то смертью перемрутъ! Ежели ихъ то не рѣзать, — вѣдь это никакихъ силовъ не хватитъ прокормить экую араву. Яйцо встанетъ тебѣ въ рублевку, фунтъ шерсти — красненькая… Подыхать тогда мужику.

Иванъ Семенычъ смутился и не зналъ, что возразить. Посмотрѣлъ вопросительно на своего стараго товарища; случалось не разъ, что Супругъ славно осаживалъ Никифора. Но на этотъ разъ старикъ молчалъ.

— И не очень нужны будутъ скоро всѣ эти ваши шерсти да овчины, все это первобытное сырье. Изобрѣтутъ вотъ… — неувѣренно началъ Иванъ Семенычъ.

— Ну, когда изобрѣтутъ, тогда и мы съ тобой перестанемъ свѣжинку ѣсть, — побѣдоносно заключилъ Никифоръ: А пока что, — все это барскія присказки!

Иванъ Семенычъ сдѣлалъ видъ, что не придаетъ значенія возраженіямъ Никифора.

— Не пріемлютъ одежды, — обратился онъ къ Супругу: — подумайте, Прокофій Гаврилычъ, какимъ путемъ можно прійти къ такому выводу?

— А есть и этакіе? — немедленно заинтересовался Никифоръ.

— Есть… — не безъ тревоги отвѣтилъ Иванъ Семенычъ, ожидая новаго нападенія.

— Какъ, стало быть, праотцы Адамъ и Ева въ раю, — вздохнулъ Никифоръ. — Указаніе въ писаніи, положимъ, есть, добавилъ онъ, — святитель Василій Нагоходецъ въ Москвѣ жилъ, и не въ очень такъ что бы давнія времена, и по улицамъ и церквамъ нагишомъ ходилъ, зимой и лѣтомъ… Просто, какъ есть, въ чемъ мать родила! Мужчина-же былъ крупный, изъ себя видный… Да плохой бы и не вытерпѣлъ, — разсудительно покрутилъ головой Никифоръ. — Купчихи по усердію одѣвали его… Ну, на своемъ стоялъ: одѣнутъ его, онъ какъ выйдетъ на улицу, сейчасъ опять разнагишается и пойдетъ щеголять! Хе-хе!.. Теперь невозможно такъ, — мечтательно добавилъ онъ. — Ослабъ народъ!.. Пусти-ка нынѣшнихъ нагишомъ по морозу!

Никифоръ прищурился и поглядѣлъ вдаль, словно видѣлъ въ темнотѣ шествіе современныхъ нагоходцевъ по морозу.

— Нѣтъ! Куда ужъ! — заключилъ онъ, — всѣхъ сваритъ какъ таракановъ!

— Неужто вправду былъ такой изувѣръ? — вполголоса спросилъ Иванъ Семенычъ у Супруга.

Супругъ молча утвердительно наклонилъ голову.

— Не пріемлютъ солдатчины, — продолжалъ Иванъ Семенычъ, отбиваясь онъ новыхъ репликъ Никифора. — Тоже какъ будто правильно, а спросите, какая у нихъ политическая программа? Никакой! Колотятся лбомъ о стѣну… Съ поселенія на поселеніе!

— Этихъ я видалъ! — отозвался сейчасъ же Никифоръ, — затѣяли мы какъ-то на новую линію выселиться. Мы съ кумомъ Матвѣемъ въ ходокахъ были, землю осматривали… Вотъ самые эти насъ остановили: — переходите, говорятъ, на нашу землю, а насъ дальше гонятъ!.. Поселокъ справный, дворья бревенные, крыши желѣзныя. По какой причинѣ, спрашиваемъ, некрутовъ не даете, когда земли достаточно? Мы, знашь, по себѣ судимъ, — пояснилъ Никифоръ, и у насъ это есть: за кой сукъ въ солдаты идти, когда земли нѣтъ? — Мы, говорятъ, по слову Господню: убивать молъ не показано никого, хоть-бы и турка. Заповѣдь, молъ, знаете: не убій! Два слова, только и всего… Не сказано, что на войнѣ тамъ, или еще какъ, дескать, можно! Не убій, и конченъ балъ! — Ну, я съ ними взялся! — продолжалъ Никифоръ самодовольно. — Вы, молъ, поймали два слова, да и носитесь съ ними, а можете-ли еще вы ихъ понять, какъ слѣдуетъ? Ну, не убій, молъ. Конечно, это правильно. Ежели убивать кого попало, такъ это что-жъ за законъ будетъ? Земля, чай, не безсудная. Сейчасъ, молъ, ѣду я ночью. По своему дѣлу, спокойно… Никого убивать не думаю… И вотъ, выскакиваетъ, скажемъ, изъ подъ моста разбойникъ, лошадь мою цопъ! И наровитъ меня самого убить. Вотъ для него это, для разбойника заповѣдь: — не убій. Ему это сказано, а не мнѣ; потому, какъ у меня и въ помыслахъ убить его не было, то и заповѣди этой мнѣ не нужно. А ужъ тутъ другое дѣло. Тутъ дѣло доходитъ до того, что вынимаю я, напримѣръ, левольвертъ, нацѣливаюсь въ разбойника и говорю: — Ну, подходи, туды твою ростуды!

Никифоръ воодушевился и заоралъ такъ, какъ будто разбойникъ уже былъ передъ нимъ.

— И ежели онъ, подлый человѣкъ, заповѣдь переступитъ, ну тутъ ужъ я въ него бацъ! И прекраснымъ манеромъ я его уложу, а грѣхъ все-таки будетъ на немъ, а не на мнѣ. А вотъ, ежели-бы онъ увидалъ левольвертъ, да далъ тягача, а я ему въ догонъ пустилъ. Ну, тогда ужъ я виноватъ.

Никифоръ помолчалъ, видимо довольный своей діалектикой, и затѣмъ продолжалъ:

— Толкую я имъ этакъ въ гусиныя головы, разъясняю, что къ чему, и налетѣлъ ихъ со всего поселка цѣлый рой; такъ меня и накрываютъ, такъ и зашпіяли… Ну, все же, — самодовольно добавилъ онъ, — я ихъ однимъ словомъ всѣхъ осадилъ. Н-да! — «Какъ же, говорю, у насъ лѣтось на сѣпокосѣ грозой мужика убило? Какъ дернуло — палъ на колѣни, опрокинулся на спину и готовъ! Потомъ, лѣтъ пять тому назадъ, недалеко отъ насъ трехъ бабъ уложило сразу. Грозой же. И довольно часто случаться стало… И у васъ, конечно, бывало же? Это, молъ, что же? Убій, видно?» — «Такъ вѣдь это, они говорятъ, — Богъ!» — То-то, молъ, и есть, что Богъ… Не можетъ Богъ другимъ манеромъ наказать? Нѣтъ, тутъ, молъ, указаніе: хоть и дана заповѣдь — не убій! И, значитъ, не моги ты зря убивать человѣка… Но ежели по дѣлу, что никакъ обойтись иначе невозможно, то разрѣшается: лучше пусть правильный человѣкъ убьетъ разбойника, не чѣмъ разбойникъ правильнаго человѣка. Такъ, молъ, самъ Господь разсудилъ и далъ намъ указаніе!" И-и пошелъ у насъ въ избѣ дымъ коромысломъ!.. Кумъ Матвѣй меня подъ бока толкаетъ: — брось, говоритъ, Христа ради, изобьютъ они насъ! — Имъ, говорю, не полагается этого по ихъ закону… — Хоть и не полагается, а изобьютъ, говоритъ, самъ слышалъ: — всыпать ему, говорятъ, сколь влѣзетъ, какой такой проявился?!

Самодовольство возницы, видимо, раздражало Ивана Семеныча до послѣдней степени.

— У насъ въ партіи говорятъ: агитація, агитація, — въ отчаяніи заговорилъ онъ, какъ-то ерзая на своемъ мѣстѣ. — Нѣтъ, потолкуйте-ка съ этакимъ вотъ самобытнымъ философомъ: онъ и для смертной казни найдетъ прямое указаніе съ небесъ… И вездѣ они одинаковы: у самихъ — ни хлѣба, ни земли, ни скота, ни одежи, а попробуй съорганизовать — ужъ я не говорю о всеобщемъ крестьянскомъ союзѣ, — хоть сколько-нибудь экономически устойчивую группу, — дѣло не ладится… Куда! Это для нихъ дѣло малое: всѣ заняты философскими вопросами… Ну, къ черту! Я вамъ не проповѣдникъ, я — политическій агитаторъ. Для меня всѣ эти ваши «непріемлемости» цѣнны лишь по стольку, поскольку онѣ совпадаютъ съ общей политической программой… А свою политическую программу я не въ состояніи вмѣстить ни въ вегетаріанство, ни въ старообрядчество, ни въ духоборство… Не вмѣщается! Поэтому и дѣлать мнѣ здѣсь нечего… Можетъ быть, пришлютъ кого поумнѣе…

За недолгое свое пребываніе въ деревнѣ Иванъ Семенычъ успѣлъ убѣдиться, что настроеніе деревни, сравнительно съ недавнимъ прошлымъ, рѣзко измѣнилось, и агитація въ прежней формѣ стала излишней. Объ этомъ его въ партіи не предупредили. Ивану Семенычу стало ясно, что современная деревня нуждается не въ «агитаціи», а въ «организаціи рабочихъ массъ». А это въ свою очередь требуетъ другихъ пріемовъ, и случайному человѣку, не связанному съ дѣловыми интересами деревни, — не по силамъ.

II. Ночныя неожиданности.

Супругъ на минуту встряхнулся и оживленно обратился къ Ивану Семенычу:

— Удивляюсь я, какъ это вы не можете вмѣстить свою политическую программу въ ученіе о духѣ… Не наоборотъ ли? Вмѣщаются ли эти ученія въ вашу программу текущаго дня? Не тѣло, Иванъ Семенычъ, а душа безсмертна… Значитъ, уже на этой, можно сказать, почвѣ произростаетъ все остальное… И все это устройство здѣшней жизни.

— Это мы опять заговорили на разныхъ языкахъ, — язвительно отвѣтилъ Иванъ Семенычъ, — это не по моей части. Я толкую исключительно про земное, а вы апеллируете къ небу, къ безсмертію, къ безконечности.

Зарево пожара какъ будто ослабѣло, тьма стала гуще, и на небѣ высыпало и засверкало столько звѣздъ, что оно не давало уже представленія о безконечности. Напротивъ, казалось, что вверху именно «твердь разукрашенная», куполъ, сводъ, пологъ, шатеръ…

Нѣкоторое время ѣхали молча. Но Никифоръ вдругъ круто осадилъ лошадей…

— Чу! Чу! — крикнулъ онъ тревожно, и его тонкая, длинная шея высвободилась изъ воротника чапана, а самъ онъ весь потянулся въ сторону пожара. Завозился тревожно и Супругъ.

Иванъ Семенычъ не понималъ ихъ тревоги. Но все же и онъ замѣтилъ, что зарево въ небѣ опять дрогнуло и какъ будто раздалось въ ширь… Издали донеслись словно неясные аккорды оркестра…

— На село перекинуло, — отчаянно крикнулъ Никифоръ, слѣзая съ козелъ. — А, б-батюшки! У насъ вѣдь сполохъ-то ударили! Н-ну!.. шабашъ: погорятъ и ребятишки, и скотина…

Теперь замѣтилъ уже и Иванъ Семенычъ: далеко въ сторонѣ отъ пожара затеплились во тьмѣ двѣ желтыя иглы, а черезъ минуту заметалось и разлилось рѣкой красно-желтое пламя. На дорогѣ сразу стало свѣтлѣе.

— Господи! — метался Никифоръ, — и чертъ меня дернулъ уѣхать… Что мнѣ съ вами дѣлать? — обратился онъ къ своимъ спутникамъ, — я домой поскачу!

— Валяй! Чего-жъ тутъ! — одобрилъ Супругъ. — Какъ-нибудь доберемся и одни, попутчиковъ найдемъ.

— Нѣтъ, стойте! Я на пристяжной верхомъ поскачу! — сообразилъ Никифоръ, — а вы на одной поѣзжайте, въ городѣ на постояломъ у Маланьи бросьте, я къ вечеру пріѣду.

Ударили набатъ въ сосѣднихъ деревняхъ, въ ночной тишинѣ разливалась смутная тревога, слышался гулъ, топотъ и дальній говоръ.

— Народъ перепился, да и подступиться, чать, нельзя: улица тѣсная, застроенная… И всегда у насъ вѣтеръ… Мѣсто что ли такое? Вдоль рѣки, какъ въ трубу тянетъ… Здѣсь вотъ не шелохнетъ, а тамъ гляди, какъ кидаетъ! — разсуждалъ, стоя около лошади, Никифоръ.

— Что же ты не скачешь? — спросилъ Иванъ Семенычъ.

— А что я поскачу? — упавшимъ голосомъ отвѣтилъ Никифоръ, — ежели загорѣлись мы, все равно не поспѣю, только лошадь задушу… У. меня же тамъ три сына, есть кому таскать, да и въ проулкѣ мы живемъ, вѣтеръ будто отъ насъ клонитъ… Може Господь и пронесетъ… Ну, и опять васъ тоже бросить не знай какъ… Случись съ вами что-нибудь, — отъ присловья-то и не уйдешь… Скажутъ, всѣмъ міромъ препоручили тебѣ студента, а ты бросилъ! Времена-то нынѣ не прежнія… Гаврилычъ, положимъ, и здѣшній, да что толку? Хуже младенца! Закалякается про тотъ свѣтъ — все позабудетъ… Гмъ, да… Дѣ-ѣла… Чего ужъ вы двое безъ меня станете дѣлать? Нѣтъ ужъ, видно, какъ, значитъ, обязался передъ міромъ, — довезу до мѣста…

Иванъ Семенычъ тревожно оглянулся. Онъ почувствовалъ, что въ темнотѣ за ними происходитъ какое-то движеніе. Съ горы надвигалось что-то темное и зловѣщее.

Черезъ минуту телѣжку окружила большая толпа вооруженныхъ людей… Впрочемъ, когда оглядѣлись, всѣ оказались простыми крестьянами, и вооруженіе ихъ состояло изъ цѣповъ и желѣзныхъ вилъ… Все же было видно, что это не случайные прохожіе, возвращающіеся съ работы, а какая-то не совсѣмъ мирная экспедиція.

Иванъ Семенычъ незамѣтно сильно дернулъ Супруга за кафтанъ; тотъ обернулся и съ недоумѣніемъ оглядѣлъ подошедшихъ. Одинъ Никифоръ не обнаружилъ ни малѣйшаго безпокойства и съ любопытствомъ разглядывалъ въ толпѣ знакомыхъ.

— Э-э! Да никакъ сватъ Никифоръ?

— Я! — откликнулся радушный голосъ, и къ Никифору подошелъ приземистый мужикъ, плотный, весь заросшій пушистымъ бѣлымъ волосомъ, съ прищуренными глазами. Вся его фигура какъ-то подалась впередъ, словно онъ все всматривался вдаль.

— Вы что же это стоите на дорогѣ? Вѣдь это вашу Самохваловку катаетъ!

Никифоръ молча поздоровался съ говорившимъ. Онъ только что раскурилъ папироску и затягивался серьезно и значительно, съ дѣловымъ видомъ: казалось, — стоитъ ему только докурить папироску, и всѣ недоумѣнія будутъ разъяснены. Курилъ Никифоръ очень рѣдко, въ исключительныхъ случаяхъ, — когда нужно было что-нибудь предпринять, сказать, объяснить, когда общее вниманіе сосредоточивалось на немъ, въ ожиданіи рѣшенія.

Маленькій, рыжій пожилой мужичекъ, востроголовый, съ небольшой, узкой бороденкой и черными круглыми глазами тихонько толкнулъ своего сосѣда, указывая на Ивана Семеныча и на Супруга.

Онъ едва сдерживалъ душившій его смѣхъ, наконецъ, не выдержалъ и прыснулъ.

— Что?.. Забастовали? — сказалъ онъ весело.

Никифоръ докуривалъ папироску. Затянулся, повидимому, въ послѣдній разъ, внимательно оглядѣлъ окурокъ, хотѣлъ заплевать его, но раздумалъ, затянулся еще раза три, четыре, сильно обжигая пальцы, и только въ полной степени использовавъ папироску, рѣшительно глянулъ на подошедшихъ.

— Забастовали у чортовой матери подъ хвостомъ… Вишь вонъ: на село перекинуло! — произнесъ онъ съ великимъ негодованіемъ, неизвѣстно къ кому относившимся.

— Н-да… не само красиво! — отозвались кругомъ мужики, — дѣло ночное, народъ въ разбродѣ, скотина, пожалуй, погоритъ!

— А вы, господа, что это въ полномъ вооруженіи по ночамъ ходите? — спросилъ Супругъ.

— Мы по своему дѣлу… — уклончиво отвѣтили изъ толпы.

— Какое же можетъ быть дѣло ночью съ цѣпами ходить? — недовѣрчиво проговорилъ и Иванъ Семенычъ.

Никифоръ безнадежно махнулъ рукой и отвернулся, словно удивлялся и извинялся за непонятливость своихъ спутниковъ.

— Да вамъ то что? — удивились мужики, — чать не васъ ловить вышли… Говорятъ вамъ, по своему дѣлу…

— Х-мъ! — утвердительно качнулъ головой Никифоръ. Въ этомъ несложномъ восклицаніи слышался оттѣнокъ сочувствія.

— Безлошадные мы, — буркнулъ, наконецъ, Никифоровъ сватъ, отворачиваясь въ сторону… — а у насъ, вишь, богачи чего выдумали: еще озимь изъ краски не вышла, лошадей на нее пускать… Ну, какое же это дѣло? Чего на ней возьмешь? Третій Спасъ, — двѣ недѣли посѣямши… Этакъ до снѣга и корней не оставятъ.

Никифоръ запыхтѣлъ, какъ ежъ, видимо недовольный и обманутый въ своихъ предположеніяхъ.

— А что-жъ на нее не пускать? — спросилъ онъ ворчливо, — что толку дома то лошадей морить? Хлѣбъ у васъ, что-ли, лишній? Мнѣ шестой десятокъ идетъ, я знаю: что больше толочи озимь съ осени, что раньше пусти на нее скотину, то хлѣбъ будетъ лучше… Она, матушка, любитъ это: они ее толочатъ, а она кормится!.. А ежели гдѣ останется нестравленой — ну, безпремѣнно подопрѣетъ. Ужъ это я вамъ говорю! Это ужъ вы меня послушайте! Зря я не скажу.

— Да, чудакъ! Когда же у насъ своихъ лошадей нѣтъ!

— Да-а, вотъ видишь ты: «своихъ нѣтъ!» перебилъ Никифоръ язвительно: — а ты заведи!.. У тебя нѣтъ, такъ пусть и у людей не будетъ? Такъ, что ли? Вотъ за это у нашего брата никогда ничего и не будетъ! И не дастъ Господь!

— Что же вы… ловить что-ли лошадей вышли… или какъ? — съ недоумѣніемъ спросилъ Супругъ.

— Мы ихъ наловимъ! — возбужденно заговорили мужики, — имъ было двадцать разъ при всей сходкѣ сказано: не пущать! Не слушаютъ… — Только бы найти: зашибемъ или обрушимъ!

— Скотина чѣмъ виновата?…

— Хозяинъ виноватъ, вотъ кто… — На хозяина богу и жалуйся! Мы тоже пить-ѣсть хотимъ.

— Что-жъ вы много набили? — насмѣшливо спросилъ Никифоръ.

— Не найдемъ никакъ! — Вишь, темь какая… Да вотъ на васъ наткнулись… Тары да бары…

— Не найдете?! Давайте спорить, — на четверть ли, на ведро ли!.. Даромъ, что поле то чужое, — я ихъ сейчасъ найду! Это я забылъ думать — на озимяхъ лошадей не найти!.. Такъ они это, — пренебрежительно и съ явнымъ желаніемъ обидѣть и подразнить крестьянъ, обратился Никифоръ къ своимъ спутникамъ. — Будетъ, хоть поболтаютъ… У насъ своихъ этакихъ пустомелевъ довольно…

— Гляди! Гляди! Э-эхъ, батюшки, что дѣлается! — крикнулъ онъ вдругъ, возбужденно указывая рукой на пожаръ, — Церковь вѣдь загорѣлась, братцы мои, мил-лые! Церковь!..

Церковь давно бѣлѣлась, вся освѣщенная сплошнымъ заревомъ. Огонь отражался во всѣхъ ея окнахъ, но нельзя было разобрать издали, угрожаетъ ли ей опасность.

Теперь изъ пролетовъ колокольни запрыгали бойкіе оранжевые языки, и скоро церковь вспыхнула вся высокимъ огненнымъ столбомъ. Пламя закутало стѣны, куполъ и колокольню и только кресты чернѣлись въ огнѣ отчетливыми линіями… Мужики въ молчаніи съ захватывающимъ интересомъ слѣдили за работой огня. Разрушеніе шло удивительно быстро. Кресты одинъ за другимъ, словно переломились, повисли на минуту въ воздухѣ и исчезли въ дыму и пламени.

— Прощай, батюшка — божій храмъ! Еще родители наши въ немъ вѣнчались! — со слезами сказалъ Никифоръ, снявъ картузъ и размашисто крестясь. — Н-ну, теперь и глядѣть больше нечего, — добавилъ онъ рѣшительно, вскакивая на козлы, — ѣдемъ! Прощайте, братцы!

— Счастливо! — отвѣтили изъ толпы.

Никифоръ тронулъ лошадей, но пристяжная укоризненно повернула голову къ Никифору. Сбираясь скакать на пожаръ, Никифоръ успѣлъ отпречь ее и потомъ забылъ объ этомъ.

Въ толпѣ послышался смѣхъ.

— Вотъ, провалиться бы скрозь три дна! — разсердился Никифоръ, слѣзая съ козелъ. — А вы шли бы по дворамъ, — покосился онъ на безлошадныхъ, впрягая пристяжную, — нечего вамъ зубы скалить, да лапти обивать напрасно! Коль уродитъ господь — такъ ужъ уродитъ, а коли захочетъ наказать… — Никифоръ махнулъ рукой на пожаръ, — вонъ, глядите; не нашимъ умомъ, а божьимъ судомъ!.. Намъ чего другъ съ дружкой заѣдаться? И безъ этого поспѣвай только поворачиваться: забастовка, нарѣзка, хутора, отрубы, укрѣпленья… Я вотъ про себя скажу: у меня три сына, четыре насъ волка, народъ ровный, дружный, не какъ въ людяхъ… въ обиду не дадимся! Сами глядимъ, кого бы не обидѣть… А все душа болитъ, какъ передъ бѣдой!.. Вотъ, теперь ужъ ѣдемъ! — закончилъ Никифоръ, вскакивая на козлы.

Лошади подхватили скорой рысцей и телѣжка покатилась по мягкой пыли.

— Сватъ Никифоръ, постой! — раздалось въ догонку изъ темноты.

Никифоръ остановилъ лошадей.

— Сватъ Никифо-оръ!