Из писем к В.С. Миролюбову

ИЗ ПИСЕМ Б.А. ЛАЗАРЕВСКОГО к В.С. МИРОЛЮБОВУ

Публикация Константина Азадовского

Памяти А.П. Чудакова

Мы были мало знакомы, встречались раз или два — в библиотечных коридорах, второпях, мельком. Лишь однажды нам довелось поговорить по душам. Это было в середине восьмидесятых. Он приехал в Ленинград, и кто-то из общих знакомых устроил его ко мне на ночлег.

Александр Павлович пришел вечером; мы сели ужинать и проговорили далеко за полночь. Сначала, как водится, — о делах насущных. О ситуации, нараставшей в стране. О друзьях и знакомых — о тех, что уехали или «сидели в отказе». Потом незаметно перешли к Чехову. Говорили главным образом об архивных материалах — малоизвестных, неопубликованных, недоступных. Я рассказывал о дневниках Ф. Ф. Фидлера, петербургского переводчика и коллекционера, и его погибшем «музее», в котором были чеховские материалы, — часть из них до сих пор не обнаружена. Само собой всплыло имя Бориса Лазаревского, в ту пору не слишком известное (писатель умер в Париже в 1936 году). Впрочем, Александр Павлович, как и все чеховеды, хорошо представлял себе, о ком идет речь. Не удивительно. Мало кто из современников Чехова относился к нему с таким обожанием, как Лазаревский…

Никто из нас не мог тогда и предположить, что уже через несколько лет писатели-эмигранты получат в России «зеленый свет». Да и слово «эмигрант» отойдет в прошлое, станет понятием минувшей эпохи. (Впрочем, Лазаревскому повезло меньше других: его произведения не переиздаются и в современной России, о нем вспоминают лишь в связи с Чеховым.)

Та встреча — единственная, которая запомнилась надолго. В бурные девяностые мы не раз встречались, но опять-таки от случая к случаю, на бегу, наспех. Продолжая изучение многотомных дневников Фидлера и Лазаревского, я не раз хотел обратиться к Александру Павловичу, познакомить его с новонайденными записями, о чем-то спросить, заручиться его суждением… Случись такой разговор в новейшее время, мы могли бы, наверное, провести еще один вечер — незабываемый, как и тот, ленинградский.

Но история знает лишь одно наклонение.

Борис Лазаревский получил известность в начале 1900-х годов: его рассказы и повести широко печатались в русской периодике. В 1911—1915 годах Лазаревский выпустил в свет собрание своих сочинений1. Впрочем, большинство современников воспринимало его творчество настороженно: за Лазаревским прочно закрепилась репутация второстепенного беллетриста, эпигона, подражающего своему «божеству» — Чехову2. «Удивительный случай литературной мимикрии» -так оценил в свое время творчество Лазаревского А. Г. Горнфельд3.

Заочное знакомство Лазаревского с Чеховым восходит к 1897 году; их дружеское общение началось, однако, позднее — после личной встречи, состоявшейся 3 сентября 1899 года в Ялте (незадолго до этого Лазаревский прислал Чехову свой первый сборник рассказов «Забытые люди», изданный в Одессе в 1899 году). В течение последующих трех с половиной лет Лазаревский — частый посетитель чеховского дома в Аутке. Завязывается переписка (к настоящему времени выявлено и опубликовано 13 писем Чехова, а в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки и РГАЛИ хранится в общей сложности 92 письма Лазаревского).

Для начинающего тогда беллетриста знакомство с Чеховым оказалось важнейшим событием, во многом определившим его дальнейшую судьбу. Чехов дружески и тепло (правда, не без иронии, подчас и раздраженно) относился к Лазаревскому, покровительствовал ему и способствовал первым успехам. Он ободрял Лазаревского, давал советы, рекомендовал столичным издателям. И тот, испытывая к своему «учителю» искреннюю благодарность, все более подпадал под его влияние. Со временем — особенно после смерти Чехова — он становится страстным его почитателем: поддерживает отношения с семьей Чехова (вдовой, сестрой, братьями) и, стремясь увековечить образ любимого писателя, превозносит его творчество и славит его человеческие качества. «Во всю мою жизнь, — писал Лазаревский, — мне не приходилось встречать человека с более ласковым сердцем, с большею способностью не только понимать, но и чувствовать страдания других людей»4.

Благодарную память об Антоне Павловиче Лазаревский пронес сквозь всю свою жизнь. Преклоняясь перед Чеховым, он вдохновлялся им и в собственном творчестве, и в обыденной жизни. Кроме того, перу Лазаревского принадлежит не менее десяти публикаций и статей, посвященных памяти Чехова, о котором он писал с неизменным волнением: то с трогательной нежностью, то с болезненно-щемящей тоской.

После Лазаревского остались многочисленные дневники — он вел их, начиная с ранней юности. Дневники распылились уже при жизни писателя; он дарил их, отдавал на хранение знакомым…5 В 1977 году Н. И. Гитович опубликовала в одном из томов «Литературного наследства» выдержки за 1901—1910 годы6 — отрывки, посвященные исключительно Чехову (единственная обстоятельная публикация советского времени, связанная с Лазаревским!). Интерес к этим весьма содержательным дневникам, разбросанным ныне по миру и хранящимся в различных архивах, оживился в последние годы. Предпочтение отдается, впрочем, не записям самого Лазаревского, а вклеенным в дневник письмам других писателей, с которыми он был знаком и состоял в переписке7.

Публикуемые письма Лазаревского обращены к Виктору Сергеевичу Миролюбову (1860—1939), редактору иллюстрированного литературного и научно-популярного «Журнала для всех» (1896—1906) — одного из наиболее популярных периодических изданий в России начала XX века. В истории русской журналистики этот журнал занимает видное место. В годы Первой русской революции «Журнал для всех» регулярно публиковал материалы антиправительственного характера и в сентябре 1906 года был закрыт в административном порядке (продолжая выходить до февраля 1908 года под другими названиями). А сам Миролюбов, привлеченный к судебной ответственности, вынужден был покинуть Россию.

Превратив свой журнал в общедоступный, Миролюбов пригласил к сотрудничеству в нем лучших писателей того времени. В «Журнале для всех» (с апреля 1903 года — «Ежемесячный журнал для всех») печатались Л. Н. Толстой и А. П. Чехов, М. Горький и Л. Н. Андреев, И. А. Бунин и А. И. Куприн, М. П. Арцыбашев и В. В. Вересаев. В то же время Миролюбов публиковал и произведения писателей символистского круга (Ю. К. Балтрушайтиса, К. Д. Бальмонта, А. А. Блока, З. Н. Гиппиус и др.). Кроме того, Миролюбов охотно открывал страницы журнала писателям «из народа», а также молодым, еще безвестным авторам…" Многие поэты и прозаики, впоследствии весьма именитые, начинали свой литературный путь в миролюбовском журнале.

Почти все, кому довелось сотрудничать с Миролюбовым, неизменно отмечали его привлекательные качества: открытость, отзывчивость, сердечность. Сохранившиеся письма к нему -свидетельство того огромного обаяния, которым он обладал, умения покорять сердца. «Я вспоминаю Вас с любовью, -писал, например, К. Д. Бальмонт 6 июля 1899 года. — Знаю, что Вы один из немногих, в чьей душе для меня есть угол»9. «Ей-богу, Вы очень хороший человек…», — восклицает Л. Н. Андреев (письмо от 10 октября 1900 года)10. «.. .С Вами одним я могу говорить так, потому что не знаю никого из писателей, встречи с которыми имели бы для меня такой смысл и значение, как встречи с Вами…», — признается Миролюбову Н.А. Клюев в феврале 1914 года".

Чехов также высоко ценил Миролюбова и его журнал. В одном из своих очерков Лазаревский приводит рассказ «литератора Е.» о его беседе с Чеховым:

«Говорили о Журнале для всех, который Чехов считал идеальным как по цене, так и по содержанию и в котором охотно печатал свои последние рассказы.

— Чудесный журнал, отличный. Непременно выпишите его себе и читайте.

— Для меня не совсем ясно его направление, — возразил собеседник.

— Как направление?

— Да вот какое оно?..

— Хорошее направление, чудесное направление, вот выпишите и читайте. Это особенный журнал»12.

Точно так же, с глубоким благодарственным чувством, относился к Миролюбову и Лазаревский. Их знакомство состоялось в Ялте 2 января 1902 года. Юрист по образованию, служивший в то время следователем севастопольского военно-морского суда, Лазаревский проводил в Ялте новогодние дни (4 января он познакомился у Чехова с М. Горьким). Судя по сохранившимся письмам, их первая встреча протекала трудно; должно быть, Лазаревский слишком настойчиво предлагал Миролюбову свои сочинения. «Помните, в Ялте, в гостинице „Россия“, я пришел к Вам в первый раз и наговорил чепухи», — вспоминает Лазаревский в письме к Миролюбову от 23 декабря 1904 года. Вернувшись в Севастополь, он написал Чехову и просил «заступиться» за него перед Миро-любовым13. Раздражение сквозит и в письме Лазаревского от 12 января 1902 года — в этот день он встречал в Севастополе М. П. Чехову, сестру писателя. «С борта Мария Павловна сказала мне, что с ней Миролюбов. Этот огромный господин14 где-то прятался за рубкой. Хотелось и с ним поболтать. Прошли, наконец, два часа ожидания на пристани. Вышли Мария Павловна и Миролюбов. Казалось мне, что он чертом на меня смотрит и, вероятно, думает, что я с ним буду говорить о своих рассказах»15.

Отправляя это письмо, Лазаревский еще не получил от Чехова отклика на свою просьбу о «заступничестве». Ответ, написанный Чеховым 12 января, пришел в Севастополь лишь через несколько дней; в нем сообщалось:

«Я виделся и говорил с Миролюбивым. Он нисколько на Вас не сердится, а, наоборот, расположен к Вам и, по-видимому, рад Вашему сотрудничеству»16.

Доброжелательный отзыв Чехова сыграл очевидную роль: Миролюбов привлекает Лазаревского к сотрудничеству в «Журнале для всех». Во второй половине 1902 года — в августовской и сентябрьской книжках — появились рассказ «Человек» и очерк «Отъезд». Выступавший в южной периодической печати с 1894 года, Лазаревский, однако, называл именно эти публикации началом своей литературной карьеры. «Печататься по-настоящему я стал с 1901-го года. Сначала в „Журнале для Всех“ (Миролюбова), а в следующем 1902 году в „Русском Богатстве“ был помещен мой рассказ „Сирэн“»17. (Лазаревский не точен в датах: его сотрудничество в «Журнале для всех», наладившееся при участии и поддержке Чехова, началось именно в 1902 году — после крымской встречи с Миролюбовым.)

Участие Лазаревского в миролюбовском журнале продолжилось и в дальнейшем: его рассказы появляются в 1904, 1905 и 1906 годах (история этих публикаций отразилась в его письмах к Миролюбову). Позднее, в 10-х годах, Лазаревский сотрудничает в «Ежемесячном журнале литературы, науки и общественной жизни» (1914—1918), продолжавшем традиции «Журнала для всех» (это издание Миролюбов основал и возглавил после своего возвращения в Россию в 1913 г.)|К.

В отличие от других современников Миролюбов признавал писательский талант Лазаревского и охотно печатал его произведения в своих изданиях. В этом он занимал совсем иную позицию, чем, скажем, М. Горький, решительно отказывавший Лазаревскому в каком бы то ни было литературном даровании. 18 (31) декабря 1911 года в письме к Миролюбову Горький заявлял, что Лазаревский «бездарен как уличный фонарь»19. Не менее раздраженная характеристика содержится и в одном из последующих писем Горького к Миролюбову: «Повесть Лазаревского20 бесталанна, как все, что он пишет, а его преклонение пред Чеховым нисходит до пошлости. Даже и настоящей искренней любви к Ан. Пав. еще мало для того, чтобы стать хорошим писателем»21. Однако Миролюбов судил иначе и разделял — в отношении Лазаревского — скорее, чеховскую точку зрения. В июле 1906 г. он прислал Лазаревскому письмо, которое завершалось словами: «Нужно<,> чтобы знала и любила писателя Лазаревского вся читающая Россия»22.

На протяжении многих лет Лазаревский сохранял по отношению к Миролюбову чувство искренней, сердечной привязанности. Это был для него второй после Чехова человек, перед кем он готов был «излить душу» (ср. в письме от 29 июля 1904 года: «После Чехова Вы — второй человек, который понял, что в литературе вся моя жизнь»), открыть интимные стороны своей биографии21. «В.С. Миролюбову учителю любимому» — такую надпись сделал Лазаревский на своей фотографии, посланной в 1914 году24. Живя с 1906 года в Петербурге, Лазаревский часто навещал редакцию «Журнала для всех», позднее — «Ежемесячного журнала», где радушно принимали гостей, устраивали литературные вечера и чаепития. «В Питере почти все время провел в редакции „Журн<ала> д<ля> всех“» — записывает, например, Лазаревский в своем дневнике 3 июля 1906 года25. Вечера, проведенные в редакции миролюбовского журнала, нашли отражение и в дневниковых записях последующих лет.

Большинство публикуемых ниже писем написано во Владивостоке, куда Лазаревский был назначен в феврале 1904 года военным прокурором. Здесь в начале июля 1904 года его и настигла весть о кончине Чехова, послужившая непосредственным толчком к переписке (письма более раннего времени не обнаружены).

«Пятого июля 1904 года во Владивостоке была жара и носилась пыль, -вспоминал Лазаревский. — Я купил у китайченка телеграммы, напечатанные на синей бумаге. Ветер рвал в руках листок, и его трудно было прочесть. Наконец, в числе военных сообщений, я увидел очень короткую телеграмму <…> Я прочел и удивился, а потом растерялся и не знал, с кем поделиться напавшим на меня ужасом…»26.

Своим «ужасом» Лазаревский поделился с Миролюбовым. Памятуя о крымских встречах, Лазаревский полагал, что его чувства найдут живой отклик. И — не ошибался: Миролюбов действительно переживал смерть Чехова как огромную общенациональную беду27. Первое письмо Лазаревского к Миролюбову местами напоминает горестный вопль, проникнутый болью и отчаяньем. Таковы и некоторые из последующих писем.

Письма Лазаревского к Миролюбову — ценное дополнение к его дневниковым записям и мемуарным очеркам о Чехове. В них зеркально отражена своеобразная личность самого Лазаревского: восторженное преклонение перед Чеховым, с одной стороны; мнительность, уязвимость, неуверенность в себе, — с другой. Эти письма можно назвать «лирическими»: любовь к покойному сквозит буквально в каждой строке. В письме от 23 декабря 1904 года он уподобляет Чехова и Льва Толстого, сказавших миру «так много горьких истин» и якобы не услышанных современностью, самому Христу. Каждое критическое слово о любимом писателе Лазаревский воспринимает как оскорбление в свой адрес. Так, широко утвердившиеся в революционную пору суждения о «пессимизме» Чехова, его «неверии», тягостном настроении, недостатке в его произведениях «общественного элемента» и т. п. — все это с возмущением отвергается Лазаревским. Он видит в нем только светлое, чистое, доброе начало; гуманность, по его мнению, существеннее и выше так называемого «гражданского чувства». «Я все думаю о тех, которые вопили о недостатке гражданственности у Чехова, — записывает он в дневнике 12 июня 1905 года. — Ах, слепые! Да он сделал в тысячу раз больше, чем все те, которые подделываются под Горького»28.

Отношение Лазаревского к другим писателям-современникам также определялось его чувством к Чехову. Оценивая творчество того или иного автора, он непременно сравнивает его с Чеховым, видит через «чеховскую призму». Характерны в этом плане отзывы о Леониде Андрееве, позволившем себе однажды — при встрече с Лазаревским — недоброжелательное суждение о Чехове. «И я чуть не расплакался, когда вернулся домой. И уже чувствовал, что это не друг Чехову и не понимает значения деятельности Чехова» (письмо от 23 декабря 1904 года). Пройдет несколько лет — Лазаревский не изменит своего взгляда. «Я не люблю Леонида Андреева, — записывает он в дневнике

1 декабря 1906 года, — не могу простить ему холодного отношения к А.П. Ч<ехову>, но все же мне его жаль очень»29. Запись от 4 июля 1907 года: «Далеко Андрееву до Чехова — душа пошире была у Антона Павловича»30. Не менее примечательна и запись от 2 декабря 1906 года: «Скабичевский плевал когда-то на А. П. Чехова. Чехов стал великим, а Скабичевский остался нулем»31.

Правомерен вопрос: заблуждались ли современники, воспринимавшие Лазаревского как тень Чехова и считавшие его прозу эпигонской?32 Справедливо ли столь категоричное утверждение? Думается, справедливо, но — до известной степени. Любой художник, сотворивший себе кумира, невольно оглядывается на свой идеал, тянется к нему, соотносит собственное творчество с манерой и стилем обожаемого мастера… Таков и Лазаревский. Его литературная судьба видится с этой точки зрения неудачливой. Покоренный силой чеховского гения, бесконечно его очаровавшего, Лазаревский воистину «разбился» о Чехова — не смог утвердиться как самостоятельная творческая личность. Чеховский голос заглушал его собственный33. История литературы знает такие примеры.

Тем не менее, как бы ни относиться к прозе Бориса Лазаревского, порой действительно вялой и подражательной, нельзя не признать: он был своеобразным писателем, обладавшим чуткой, ранимой душой. В его рассказах есть болезненная нота, тревожная грусть, способная волновать читателя. Говоря о несовершенствах Лазаревского-писателя, следовало бы видеть и его особенности. И самое главное: Лазаревский оставил после себя значительное, едва ли не уникальное для нашей культуры произведение — свод дневниковых записей, мемуарных статей и писем, посвященных Чехову. Это не просто чеховиана; это — история любви одного писателя к другому, захватывающая своим драматизмом.

Публикуя фрагмент этого «романа», мы надеемся, что Борис Лазаревский сможет однажды занять достойное место среди писателей первой половины XX века — не как бесцветный подражатель Чехова, а как убежденный и преданный его почитатель.

Переписка Лазаревского с В.С. Миролюбовым известна односторонне; письма последнего в основной своей части утрачены (в отличие от писем «знаменитостей» Лазаревский не считал нужным вклеивать их в свой дневник)24. Зато письма самого Лазаревского сохранились, видимо, полностью (в общей сложности −41 письмо) в обширном фонде Миролюбова, поступившем после его смерти в Пушкинский Дом (Ф. 185. Оп. 1. Ед. хр. 700). Письма охватывают 1904—1917 годы. Для настоящей публикации выбраны лишь «чеховские» отрывки — часть возможного в будущем тома под предположительным названием «Чехов в дневниках и письмах Б. А. Лазаревского».

Примечания

1 В 1911—1915 гг.вышло восемь томов (в разных издательствах).

2 О Б. А. Лазаревском см. статью А.В. Чанцева (при участии Т. Л. Никольской) в биографическом словаре "Русские писатели. 1800—1917. Т. 3. К — M. (M., 1994. С. 280—282).

3 См.: Русское богатство. 1906. № 9. С. 176.

4 Лазаревский Б. Памяти А. П. Чехова // Дальний Восток. Ежедневная газета, посвященная интересам Приморского края. 1904. № 148. 7 июля. С. 2.

5 В своей «Автобиографии» (1913) Лазаревский сообщает: «…Иногда думается, что самое важное, что я сделал и написал, — это мои дневники с фотографическими и карандашными иллюстрациями, которые я веду с 1883 года и по сей день. Часть их находится у доктора Студенцова, часть у коллекционера Э. П. Юргенсона, все остальное, за последнее десятилетие, — в Литературном музее Ф. Ф. Фидлера. Две тетради за 901, 902—903 годы мною переданы Ив<ану> Павл<овичу> Чехову» (ИРЛИ. Ф. 145. Ед. хр. 14. Л. 5об.-6). Упоминаются Николай Павлович Студенцов (1873 — после 1935), Эрнест Петрович Юргенсон (1891—1932) и Федор Федорович Фидлер (1859—1917). Об И. П. Чехове см. примеч. 51 к письмам.

О дневниках Лазаревского, впоследствии оказавшихся за границей (и частично вернувшихся в СССР), см.: Русская Прага, русская Ницца, русский Париж. Из дневника Бориса Лазаревского (тридцать три письма Михаила Арцыбашева, Ивана Бунина, Александра Куприна, Ильи Сургучева и др.) / Предисл., публ. и коммент. Сергея Шумихина // Диаспора. Новые материалы. <Вып.> 1. Париж — СПб., 2001. С. 648—651.

6 См.: Записи о Чехове в дневниках Б. А. Лазаревского / Предисл. и публ. Н. И. Гитович // Из истории русской литературы и общественной мысли 1860—1890-х гг. М., 1977. С. 319—356 (Литературное наследство. Т. 87).

7 См. публикацию СВ. Шумихина, указ. в примеч. 5. С. 645—714; «Милый барбарис!..» Письма И. А. Бунина и А. И. Куприна в дневниках Б. А. Лазаревского / Публ., подг. текста, предисл. М. В. Михайловой, коммент. М. В. Михайловой при участии О.Р. Демидовой // Новый мир. 2006. № 5. С. 123—140.

8 См.: Коляда Е. Г. «Журнал для всех» // Литературный процесс и русская журналистика конца XIX — начала XX века. 1890—1904. Социал-демократические и общедемократические издания. М., 1981. С. 309—352. Сводку публикаций, посвященных «Журналу для всех», за 1960—1988 гг. см. в кн.: История русской литературы XIX — начала XX века. Библиографический указатель. Общая часть / Под ред. К. Д. Муратовой. СПб., 1993. С. 394.

9 Бальмонт К. Д. Письма к В.С. Миролюбову (1894—1907) / Подг. А. Б. Муратовым // Литературный архив. [Вып.] 5. Под ред. К. Д. Муратовой. М.-Л., 1960. С. 147.

10 Андреев Л. Н. Письма к В.С. Миролюбову (1899—1907) / Подг. К. Д. Муратовой // Там же. С. 80.

11 Клюев Николаи. «Я славлю Россию…» Из творческого наследия. 1. Автобиографическая проза. II. Из писем к В.С. Миролюбову. III. Стихотворения / Публ. К.М. Азадовского // Литературное обозрение. 1987. № 8. С. 107.

12 Лазаревский Б. А. П. Чехов. (Материалы для биографии) // Русская мысль. 1906. № 11 (2-я пагинация). С. 91-99.

13 Цит. по комментарию И. П. Видуэцкой в: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Письма. Т. 10. Апрель 1901 — июль 1902. М., 1981. С. 439.

14 В.С. Миролюбов был высокого роста.

15 Чехов А. П. Указ. соч.

16 Там же. С. 165. Ср. запись в дневнике Лазаревского от 18 января 1902 г.: «Позавчера я получил письмо <…> от дорогого моего А.П., он успокаивает меня, говоря, что Миролюбов ко мне даже расположен и рад моему сотрудничеству» (Записи о Чехове в дневниках Б. А. Лазаревского… С. 341).

17 Автобиография (1913) // ИРЛИ. Ф. 145. Ед. хр. 14. Л. 3. Рассказ «Сирэн», напечатанный в июньской книжке «Русского богатства» за 1902 г. (с. 5-26), был посвящен А. П. Чехову.

18 Первая публикация Лазаревского в «Ежемесячном журнале» — очерк «О Чехове» (1914. № 7. С. 65-67).

19 Горький М. Письма в двадцати четырех томах. Т. 9. Март 1911 — март 1912. М., 2002. С. 208.

20 Имеется в виду повесть «Шура» (1911).

21 Письмо с Капри от 20 декабря 1911/2 января 1912 г. // Горький М. Указ. соч. С. 210.

22 Цит. по записи в дневнике Лазаревского от 14 июля 1906 г. // ИРЛИ. Ф. 145. Ед. хр. 2. Л. 86.

23 «Посылаю Вам одно из писем покойной жены. Никакой Достоевский такого письма не выдумает. Прочитайте и возвратите. Посылаю его Вам, ибо люблю Вас и хочу, чтобы Вы знали всю правду», — писал Лазаревский Миролюбову 1 мая 1913 г. из Киева (ИРЛИ. Ф. 185. Оп. 1. Ед. хр. 700. Л. 53 об.). О Л. Н. Лазаревской см. примеч. 9 к письмам.

24 ИРЛИ. Ф. 185. Ед. хр. 700. Л. 65.

25 ИРЛИ. Ф. 145. Ед. хр. 2. Л. 93 об.

26 Лазаревский Б. А. П. Чехов. Личные впечатления // Ежемесячный журнал для всех. 1905. № 7. С. 429.

27 См.: Из записных книжек В.С. Миролюбова. / Публ. Н. И. Гитович // Чехов. М., 1960. С. 521 (Литературное наследство. Т. 68).

28 Записи о Чехове в дневниках Б. А. Лазаревского… С. 347.

29 ИРЛИ. Ф. 145. Ед. хр. 2. Л. 163 об.

30 Записи о Чехове в дневнике Б. А. Лазаревского… С. 347. Впрочем, в августе того же года Лазаревский изменил свое отношение к Леониду Андрееву, о чем свидетельствует запись в дневнике от 15 августа 1907 г.:

« — Мне кажется и казалось, что Вы не любите Чехова. — Нет, очень люблю и, пожалуй, даже больше всех из новейшей литературы.

На душе у меня стало веселее, и к Андрееву сердце уже не задерживалось враждебно» (Там же. С. 348).

31 ИРЛИ. Ф. 145. Ед. хр. 2. Л. 166.

32 Лазаревский и поныне аттестуется как «малозначительный беллетрист», писатель «с неярким дарованием», эпигон Чехова и т. п. (см., например, статью о нем в энциклопедии «Писатели Русского Зарубежья» (М., 1997. С. 239—240; автор — М. Г. Павловец).

33 Лазаревский знал за собой эту «слабость» и в своих письмах к Чехову неоднократно возвращался к больному для него вопросу об «эпигонстве», стремился отвести от себя упреки в подражательности.

34 В фонде Лазаревского хранится лишь одно письмо Миролюбова — от 3 декабря 1911 г. (ИРЛИ. Ф. 145. Ед. хр. 43).

1

Владивосток, 29 июля 1904

Глубокоуважаемый и любимый Виктор Сергеевич!

Здесь нет ни одного человека, который бы понимал, какого человека и писателя мы потеряли в лице Чехова. Потребность же говорить и думать об этом ужасном факте у меня страшно велика. Я любил его так, как любила его Мария Павловна1. Любил тогда, когда лично его не знал, а за последние шесть лет жизни моей в Крыму я узнал его еще ближе. Это был первый большой писатель, который приласкал меня… Хочется мне плакать, когда я думаю о нем. Не знаю, обуял ли бы меня такой ужас, если бы умерла моя дочь2. В Петербурге гроба не встретили за исключением Вас и немногих. Маркс3 присылает венок «другу», если бы Чехов был жив и знал бы это, он сказал бы: «Ultima ratio...»4. В сравнительно честной газете «Южн<ое> Обозр<ение>»5 дурак Лоэнгрин, за два дня до смерти Чехова вопивший о его беспринципности, пишет о том, как встретил его Чехов в Ялте в первый и последний раз6, — а я знаю, что деликатнейший А<нтон> П<авлович> просто попросил его убираться, т. к. г. Лоэнгрин требовал, чтобы ему был дан рассказ для газеты7. Слава Богу, в Москве понят, кого потеряли. Сколько там народу было такого, для которого интересна была только процессия, а я, готовый ему душу отдать, принужден был сидеть здесь за 1000 верст среди совсем равнодушной массы!..

Когда я принес в местную редакцию некролог, то его нельзя было напечатать в тот же день, т. к. нужно было поместить что-то о Кружке8. Я получил сюда три письма от А<нтона> П<авловича>, и, по совести говоря, разве только жена9 старалась так ободрить меня, как он. А ведь я для него чужой был… Я веду и вел дневники, и в них записан каждый разговор с Чеховым детально. Из этих записок я сделаю статью и напечатаю ее, когда вернусь в Россию10, я твердо решил выйти в отставку, как только меня выпустят, т. е. когда окончится война. Если я напечатаю только через год все, что я думаю, знаю и что у меня записано у нем (очень много), то это будет лучше, пусть публика его вспомнит тогда, когда его смерть физическая не будет злобой дня. Вы, умный и сердечный человек, поймете, какими чувствами вызвано было это письмо. Думаю, что вряд ли, кроме Вас, кто-нибудь поймет мою печаль. Нервы у меня совсем разъехались. После Чехова Вы — второй человек, который понял, что в литературе вся моя жизнь. Не забудьте меня. Люблю Вас.

Бор<ис> Лазаревский

Умоляю Вас, дайте мне знать, если будет литературный сборник в память А<нтона> П<авловича>11. Может, меня и не пустят туда, но я попытаюсь.

2

17 октября 1904

<…> Живу по-прежнему неважно. Выручает писанье. На днях пошлю Вам рассказ12, который бы очень хотел поместить в сборник памяти Антона Павловича.

Неужели такого сборника не будет?

Сегодня просмотрел сентябрьскую книжку «Русской Мысли» и увидел, что в числе венков нет моего11. Как это могло быть? Я думаю, что кто-нибудь заменил мою фамилию словами: «от благодарного начинающего писателя»14. Если это так, то хорошо. <…>

В сентябрьской книжке «Журнала для всех» я в восторге от рассказа «Ничшенианец»15, еще очень понравилось мне стихотворение Маковского «Мне страшно. Целуя тебя»16.

Я не очень долюбливаю стихи, а в этих действительно есть пыл и есть чувство. Чехов у меня не выходит из головы. Я часто, когда бываю один, нарочно произношу его голосом несколько фраз — это очень волнует.

Говорят, что «Журн<ал> для всех» очень изменился и стал «не для всех»17, т. е. для людей интеллигентных, а я на это отвечаю, что все же он «для всех» и редакция хочет, чтобы все знали и читали настоящие художественные вещи и имели бы понятие о высшем искусстве. Правда?

Если сборник памяти А<нтона> П<авловича> почему-либо не будет издан, то рассказ возьмите для «Журн<ала> д<ля> в<сех>», если же рассказ не подойдет, то протелеграфируйте мне во всяком случае. Два рубля посылаю на телеграмму, а два рубля на подписку в 1905 г., один мне, другой жене по адресу: Киев, Нестеровская, 13. Л. Н. Лазаревской.

Сборник можно издать великолепно и разойдется он весь безусловно, можно <пустить?> всю выгоду на дело памяти А<нтона> П<авлови>ча.

Будьте здоровы. Легче на душе, когда подумаешь, что вспоминают тебя там в Питере среди людей литературы.

Любящий Вас

Бор<ис> Лазаревский

3

20 октября 1904

<…> Как я завидую Вам, что Вы читаете посмертную рукопись Антона Павловича, хотя сколько грустных мыслей должно пройти у Вас, когда глядите на почерк любимого человека.

Вы понимаете его больше, чем кто-нибудь другой, и больше сердцем, чем анализом.

Когда в сентябре 1903 г. я был в Ясной Поляне18, то Л<ев> Н<иколаевич> сказал мне о Чехове так: «Чехов — это Пушкин в прозе, как у Пушкина каждый человек может найти отклик на переживаемый момент, так и у Чехова всякий может найти рассказ, в котором увидит отражение своей души»19.

4

31 октября 1904

Дорогой и многоуважаемый Виктор Сергеевич!

Посылаю рассказ. Искреннее и большое мое желание, чтобы он попал в сборник памяти А<нтона> П<авловича>, мне кажется, что содержанием своим он будет приятен душе А<нтона> П<авловича>.

Если же сборника такого совсем не будет, то возьмите его себе, если, конечно, найдете стоющим, для журнала, я думаю, что каждая книжка его тоже приятна душе ласкового, любимого А<нтона> П<авловича>!

Для меня он не умер. Заканчивая рассказ, я всегда ценю написанное с его точки зрения. И если чувствую, что он был бы доволен, то и я доволен.

Во всяком случае, телеграфируйте.

Посылаю Вам три разных снимках себя, на одном из них я «шибко» на арестанта похож.

Прилагаемые деньги внесите в фонд А<нтона> П<авлови>ча, все равно куда, но только на дело его имени.

С деньгами рассказ вернее дойдет, хотя и без того в нем нет ничего «до военных действий имеющего касательства».

Я стараюсь не давать себе распускаться, но весной так или иначе, если не обращусь в идиота, то вырвусь в Россию20. <…>

5

Владивосток, 3 ноября 1904

Многоуважаемый Виктор Сергеевич!

Только что ко мне в руки попал No «Родной речи» № 28 от 25 июля 1904 г. Там я наткнулся на заметку о похоронах А. П. Чехова21. Это что-то невероятно возмутительное, у кого поднялась рука писать такие гадости. Еще вставлена заметка из какой-то «южной газеты»22. Неужели Лоэнгрин? Даже не верится.

По совести говорю, не подозревал о существовании таких мерзавцев на свете…

Жду Нового года, и почему-то надежда мелькает, что в 1905 году вернусь в Россию. Думаю о том, понравится или нет Вам рассказ «Беда» и будет ли сборник памяти А.П. Ч<ехова>?

Помните сборник «Красный цветок»? — памяти Гаршина, где помещен рассказ А<нтона> П<авловича> «Припадок», хорошо был издан23. Чехов дает такую массу тем для иллюстратора, что можно было бы целую галерею составить.

Я лично мечтаю о привлечении в качестве иллюстраторов Пастернака24, Репина и Далькевича25.

Далькевичу я бы поручил иллюстрировать «Дуэль» и «Степь». Пастернаку — «Скучную историю», «Палату № 6» и «Черного монаха».

Репина я бы попросил сделать портрет А<нтона> П<авлови>ча, в плетеном кресле, в Ялте на балконе, в шапочке вроде дорожной… Там выражение доброе, доброе такое — примирился, простил всем и все.

Уже будучи взрослым человеком, лежа на кровати, я читал в первый раз чеховского «Володю», и когда прочел, чуть не заплакал26. И удивился писателю, который не забыл, что от Нюты пахло миндальным мылом27. Еще этот рассказ навел меня на мысль, что Чехов думал о загробном мире.

Помните, когда Володя выстрелил, то увидал отца, — в цилиндре с флером, — и тот его обнял.

Особенно заканчивается «Черный монах». Когда Коврин умер (от чахотки), то на лице у него «застыла блаженная улыбка». Кажется мне, что автор этим хотел не только передать точно факт, но хотел еще сказать, что Коврин после момента смерти увидел что-то чудесное, непонятное для нас.

А<нтон> П<авлович> как бы постеснялся добавить это словами, заставил читателя подумать.

Рассказ мне этот дорог, т. к. последние моменты его происходят в Севастополе в гостинице Кист28, и монах появился из-за Сухарной балки, — северной бухты29.

Бесконечно люблю я еще «Даму с собачкой», во-первых, потому, что она писалась почти при мне, во-вторых, А<нтон> П<авлович> подарил мне экземпляр ее с надписью, в-третьих, я люблю Ялту и все связанное с нею.

Я убежден, что и Вы любите «Даму с собачкой» и когда сидите в Петербурге и читаете ее, то представляете себе площадку Floren’a30, слышите прибой моря, «которое также будет шуметь, когда не будет на свете нас, и также шумело, когда здесь еще не было ни Ялты, ни Ореанды»31…

Мощь «Дамы с собачкой» как произведения — огромна. По размеру — это маленький рассказ, по сущности, это огромная поэма о том, что такое человеческая жизнь и любовь, и такой поэмы — не написал бы и Пушкин, а разве Лермонтов и Гоголь, но и тот, и другой, с нашей точки зрения, — испортил бы ее вычурностью.

Помните, когда на рассвете пришел пароход из Феодосии и долго выворачивался, и весь был освещен зарею, а трава под ногами Анны Сергеевны и Д. Д. Гурова была от росы влажная32.

Я волнуюсь, читая эти места. Я бы хотел быть миллионером только для того, чтобы издать Чехова так, как рисуется это издание у меня в голове.