В Каире (Картавцев) — ДО

Front matter

ВЪ КАИРѢ

(1889 Г.)

I *)

II.

Второй день пребыванія вашего въ Каирѣ мы тоже посвятили городу.

Начали съ осмотра сада Эзбекіэ, въ двухъ шагахъ отъ нашей гостинницы. Садъ этотъ въ самомъ центрѣ города. Прежде здѣсь было болото, окруженное песчаной площадью; при особенно высокихъ разливахъ Нила, его воды заходили и туда. Измаилъ-паша приказалъ выкопать середину площади — образовался большой водоемъ, который со всѣми его развѣтвленіями обдѣланъ теперь камнемъ; остальное пространство площади было повышено насыпкой земли, обнесено оградой, съ каменнымъ фундаментомъ и массивной рѣшеткой, и. затѣмъ устроенъ садъ. Форма сада: правильный восьмигранникъ, занимающій 4½ десятины. На окружающія садъ улицы выходятъ всѣ главныя артеріи города, и это безспорно центръ Каира. Садъ планированъ французскими садовниками. Куртины громадныя, покрытыя мягкой сочной зеленью; дорожки широкія, усыпанныя не пескомъ, а крупнымъ гравіемъ, такъ что въ саду нѣтъ и признака пыли; поливка чрезвычайно обильная. Такого разнообразія растительности, какъ въ этомъ саду, я не видѣлъ нигдѣ, да, думаю, и не увижу никогда. На каждомъ шагу что-нибудь новое, необыкновенное; есть множество видовъ, которыхъ въ Александріи у Антоніадиса мы не видѣли. Причудливость многихъ формъ тоже исключительна! Въ саду небольшой искусственный водопадъ, гроты, кіоски, бесѣдки, рестораны, молочныя и прочее. Много можно сдѣлать пути, лишь бы посмотрѣть этотъ садъ.

Поколесивъ по немъ порядкомъ, мы поѣхали по городу. Каиръ — городъ большой; въ немъ до 400.000 жителей. Есть и европейская, есть и африканская, или, вѣрнѣе сказать, азіатская часть.

Европейскій городъ превосходенъ. Улицы широкія, шоссированныя или макадамивированныя. Поливка допотопная, безъ трубъ, машинъ и бочекъ; феллахъ прямо тащитъ закинутый на спину огромный бурдюкъ или мѣхъ съ водой; отверстіе бурдюка онъ нѣсколько прикрываетъ рукой, такъ что струя воды вытекаетъ половинная и ее онъ очень искусно расплескиваетъ по улицѣ Хотя способъ поливки неусовершенствованный, но тѣмъ не менѣе политы улицы всегда превосходно.

По обѣимъ сторонамъ улицъ широкіе тротуары, которые металлическими рѣшетками, покрытыми вьющимися растеніями, отдѣлаются отъ палисадниковъ, засаженныхъ деревьями, кустами и цвѣтами; за палисадниками идутъ дома. Во многихъ улицахъ разсажены по тротуарамъ пальмы. Эти пальмы и неизбѣжные палисадники даютъ всѣмъ улицамъ европейской части города видъ широкихъ аллей, разсѣкающихъ паркъ. Дома въ два, три этажа, но съ очень высокими комнатами. Въ общественныхъ зданіяхъ, въ родѣ рядовъ и тому подобнаго, да нерѣдко и въ частныхъ домахъ, нижній этажъ образуетъ снаружи галерею съ аркадами; такимъ образомъ получается очень удобное мѣсто прогулки.

На всѣхъ перекресткахъ круглыя площади; посреди нихъ бассейнъ, обсаженный деревьями и кустами; все это обнесено рѣшеткой и обведено тротуаромъ.

Что грѣха таить! когда я осмотрѣлъ европейскую часть Каира, я долженъ былъ сказать, что на Руси нѣтъ ни одного города, который по чистотѣ, по красотѣ отдѣлки и по нарядности могъ бы сравниться съ этой частью египетской столицы. Прототипомъ ей послужили, говорятъ, западные новѣйшіе кварталы Парижа. Но въ Каирѣ нѣтъ сундуковъ-домовъ Парижа, такъ однообразящихъ лучшія его улицы, а есть въ Каирѣ то, чего нѣтъ въ Парижѣ — жгучее солнце; оно при помощи поливки вытягиваетъ изъ земли чудныя растенія, замѣчательно красящія его улицы.

Объѣзжаешь городъ и не можешь надивиться. На материкѣ Африки, едва ли въ десяти верстахъ отъ безбрежныхъ сыпучихъ песковъ Сахары, подъ самымъ Макотамскимъ кряжемъ, пустыннымъ, скалистымъ и дикимъ, среди черномазыхъ негровъ, хищныхъ арабовъ и забитыхъ, тысячелѣтіями задавленныхъ феллаховъ — въ этой обстановкѣ раскинулся городъ, могущій соперничать по опрятности, красотѣ и изяществу съ лучшими частями величайшихъ центровъ европейской цивилизаціи. Не странно ли это? Правда, достигнуто это путемъ не только разоренія, но даже закабаленія Египта. А все же достигнуто и удивляетъ это во всякомъ случаѣ.

Азіатская часть Каира куда меньше европейской и той, что уже становится европейской. Она, азіатская часть, сильно напоминаетъ турецкіе кварталы Стамбула, но съ однимъ крупнымъ отличіемъ — въ ней куда чище, нежели въ Константинополѣ. Очевидно, сосѣдство европейскаго Каира, блистающаго опрятностью, не осталось безъ вліянія на нравы и привычки населенія азіатскихъ кварталовъ, а также и на требованія власть имущихъ. Улицы тоже относительно шире константинопольскихъ, хотя и кажутся темнѣе; это потому, что дома — въ нѣсколько этажей, и каждый послѣдующій этажъ выдвигается надъ предшествующимъ и затѣняетъ улицу. Нерѣдко верхніе этажи такъ сближаются между собой, что отъ стѣны до стѣны не остается и половины ширины улицы. Въ жаркое время изъ оконъ верхнихъ этажей домовъ одной стороны улицы перебрасываются въ противоположныя окна широкія холщевыя полосы, такъ что надъ улицей образуется нѣчто въ видѣ крыши, отлично защищающей отъ жгучихъ солнечныхъ лучей.

Толкотня и гамъ въ азіатскихъ улицахъ Каира такіе же, какъ и въ Константинополѣ; здѣсь, въ Каирѣ, они даже рѣзче бросаются въ глаза; въ Константинополѣ европейскіе кварталы — торговые и шумные; поэтому, переходя изъ нихъ въ азіатскіе, не ощущаешь большой разницы; въ Каирѣ, напротивъ, въ европейскихъ кварталахъ магазины, движеніе и шумъ только вблизи сада Эзбекіэ, а далѣе очень тихо, такъ какъ большинство домовъ — особняки, жилища богатыхъ людей; попадешь отсюда въ азіатскую толчею — и она невольно рѣжетъ глазъ и ухо.

Одну изъ характернѣйшихъ особенностей каирскихъ улицъ составляютъ ослы. Ихъ тамъ невѣроятное число; они — главное вьючное животное; на нихъ развозятъ припасы въ огромныхъ двухколескахъ, и они же, подъ сѣдломъ, замѣняютъ наши плохенькіе извозчичьи экипажи. Какъ вьючное животное, оселъ употребляется на перевозку всевозможныхъ тяжестей, кромѣ развѣ лѣса и крупныхъ камней; нагружаютъ его нерѣдко такъ, что изъ-подъ ноши еле-еле видна голова спереди да хвостъ сзади; чуть не на каждомъ шагу, особенно утромъ, встрѣчается движущаяся копна сѣна или свѣжей зеленой травы, или цѣлая гора угля въ продолговатыхъ корзинахъ, напоминающихъ формой своей кубари, употребляемые у насъ для ловли рыбы; движется эта масса тихо, ровно, и въ ней едва разыщешь голову животнаго; ясно видны только, и то если смотрѣть прямо внизъ, маленькія копытца, постукивающія о камни улицы. Двухколески служатъ главнымъ образокъ для развозки съѣстныхъ припасовъ; высотой онѣ сажени полторы, а то и до пяти аршинъ; осликъ, въ нее запряженный, производитъ чрезвычайно смѣшное впечатлѣніе; онъ комически малъ сравнительно съ экипажемъ, обыкновенно ниже половины колеса, т.-е. подходитъ подъ втулку, и несмотря на это, онъ свободно тянетъ эту гору — такъ сильны и выносливы восточные ослы. Но наибольшее количество ихъ, конечно, въ Каирѣ подъ сѣдлами. Извозчики, двухконные фаэтоны дороги и доступны поэтому лишь иностранцамъ, да болѣе состоятельнымъ мѣстнымъ жителямъ; извозчиковъ же одноконныхъ съ дрожками, въ родѣ нашихъ, въ Каирѣ нѣтъ, — ихъ-то и замѣняютъ ослики; при каждомъ погонщикъ, обыкновенно мальчикъ отъ 12 до 18 лѣтъ; наниматель осла садится на него верхомъ, а погонщикъ бѣжитъ сзади и направляетъ животное; сѣдокъ держитъ поводья узды, пытается править, но оселъ не слушаетъ его; сѣдокъ подгоняетъ осла, но тотъ не обращаетъ никакого вниманія; разъ усѣвшись на осла, отдаешься въ руки его погонщика; по его крику поворачиваетъ оселъ направо или налѣво, только отъ удара его палки ускоряетъ онъ бѣгъ свой и останавливается тоже только по его командѣ. Ѣдущихъ на ослахъ бездна, мужчинъ и женщинъ; послѣднія садятся своеобразно; помѣстившись на задней части сѣдла, онѣ или подкладываютъ ноги подъ себя, или ставятъ ихъ у передней луки, такъ что колѣни приходятся подъ самый подбородокъ; никто изъ насъ, европейцевъ, не усидѣлъ бы и десяти шаговъ въ такой позѣ, а онѣ приспособились и ни одна не шелохнется. Какъ ни быстро ѣхать, погонщикъ никогда не отстанетъ. Удивительныя легкія у этихъ потомковъ древнихъ египтянъ и побѣдителей ихъ, арабовъ! Сначала удивляешься, какъ это бѣжитъ мальчишка за осломъ четыре, пять верстъ, но присмотрѣвшись, видишь, что это сущіе пустяки передъ тѣмъ, что дѣлаютъ саисы.

«Саисы» — остатокъ прежняго времени; такъ называютъ въ Египтѣ бѣгуновъ, всегда предшествующихъ экипажамъ богатыхъ или вліятельныхъ людей; одѣты они въ свѣтлыя, всего чаще бѣлыя куртки и шаравары, богато расшитыя серебромъ и золотомъ; ноги до колѣнъ голыя и всегда босыя; на головахъ фески; въ рукахъ длинныя бамбуковыя палки. Бѣгутъ они саженяхъ въ десяти впереди экипажа и крикомъ, а чаще ударами палки, сгоняютъ съ дороги зазѣвавшихся пѣшеходовъ, навьюченныхъ ословъ и верблюдовъ; у людей особенно знатныхъ передъ экипажемъ двое саисовъ, у остальныхъ одинъ; пользуются ими не одни мусульмане-сановники; очень нерѣдко встрѣчаются англичане, греки, армяне, катящіе въ кабріолетѣ въ одиночку, а впереди летитъ саисъ. Что за неутомимость! лошади идутъ полнымъ ходомъ, а саисъ все несется впередъ! Встрѣчаешь катающихся, особенно дамъ, лошади въ пѣнѣ, въ мылѣ, измучены, а саисы ничего, бѣгутъ все тою же легкой походкой. Посмотрѣть на нихъ пріятно: туловище и голова совершенно неподвижны, работаютъ только ноги, да ровно, словно маятникъ, качаются длинныя кисточки фесокъ.

Послѣ перваго обзора города мы поѣхали въ ближайшую его окрестность, къ такъ-называемымъ гробницамъ халифовъ. Въ верстѣ къ востоку отъ города, нѣсколько выше его, раскинулись среди моря песку и обломковъ остатки древнихъ мечетей. Въ каждой изъ нихъ покоится прахъ одного или нѣсколькихъ халифовъ мамелюкскихъ династій, ихъ женъ и дѣтей. Почти всѣ мечети эти разрушаются. Никто не смотритъ за ними, никто не поправляетъ ихъ, никто даже, кажется, не молится въ нихъ. Камень падаетъ за камнемъ, колонна за колонной, куполъ за куполомъ, стѣна за стѣной. А вѣтеръ гонитъ пески и засыпаетъ остатки, бренные остатки прежняго величія. Охраняется и чистится только одна мечеть Баитъ-бея. Въ ней, въ усыпальницѣ ея основателя, лежать камни, принесенные имъ изъ Мекки: одинъ сѣрый — на немъ слѣды обѣихъ ногъ Магомета; другой розоватый — на немъ выдавалась одна изъ ступней пророка; не мало благочестивыхъ мусульманъ приходитъ облобызать священные слѣды эти.

Для насъ, христіанскихъ путешественниковъ, интересъ мечети былъ, конечно, не въ слѣдахъ стопъ Магомета. Сама мечеть — одинъ изъ лучшихъ памятниковъ арабскаго зодчества. Только въ Испаніи, говорятъ, можно видѣть такую чистоту и красоту линій арабскаго искусства. Минаретъ мечети считается самымъ изящнымъ изъ сохранившихся въ Европѣ, Азіи и Африкѣ. Мечеть, къ сожалѣнію, почти со всѣхъ сторонъ облѣплена домиками, очень мѣшающими насладиться общей красотой зданія. Въ мечети это! сохранилось одно изъ чудесъ арабскаго искусства — окна усыпальницы Каитъ-бея. Продѣланы они въ верхней части стѣнъ и въ основаніи купола; всѣ они очень узки, высоки и забраны стеклянной мозаикой; эта мозаика — чудо искусства. Рисунка въ смыслѣ фигуръ, растеній, животныхъ или людей нѣтъ. Куски стекла не велики, это остроугольные четвероугольники въ вершокъ длины. Вся красота — въ комбинаціи цвѣтовъ, а комбинаціи эти самыя необыкновенныя и поразительныя. Красныя, синія, желтыя, зеленыя, бѣлыя, фіолетовыя, розовыя, черныя и всякихъ другихъ цвѣтовъ стеклышки подобраны другъ къ другу удивительно. Смотришь на любой изъ нихъ и поражаешься: одинъ горитъ яркимъ яхонтомъ, другой свѣтится чуднымъ изумрудомъ, третій переливаетъ всѣми цвѣтами чистаго алмаза; посмотришь на окно — въ цѣломъ совсѣмъ не видишь составляющія его стеклышки, почтя не замѣчаешь рисунка, зато въ глаза льетъ мягкій, нѣжный, успокаивающій свѣтъ. Въ одномъ окнѣ свѣтъ желтоватый; присматриваешься къ составляющимъ окно стекламъ, и желтыхъ почти не находишь; въ другомъ свѣтъ голубоватый — ищу и не нахожу ни одного голубого стекла. Красота этихъ мозаичныхъ оконъ не поддается описанію. Я видѣлъ прежде мозаичныя стекла въ мечетяхъ Константинополя, а потомъ въ мечети Омара въ Іерусалимѣ и въ соборѣ св. Стефана въ Вѣнѣ. Они превосходны. Но мозаичныя стекла св. Стефана настолько хуже и грубѣе мозаичныхъ стеколъ мечети Омара, насколько эти послѣднія грубѣе и хуже тѣхъ, которыми любовались мы въ усыпальницѣ Каитъ-бея. Разсказываютъ, что работалъ ихъ какой-то художникъ-стекольщикъ, человѣкъ исключительнаго таланта; онъ былъ во всѣхъ отношеніяхъ добрый мусульманинъ и послѣ смерти вѣрно гуріи рая приняли бы его въ объятія свои, еслибы только не одинъ грѣхъ: стекольщикъ пилъ мертвую, — сбили его съ толку заѣзжіе венеціанскіе купцы. Запьетъ, бывало, и недѣлю удержу нѣтъ. Станетъ протрезвляться, протрезвляется дня два; затѣмъ берется за работу. Поработаетъ три, четыре дня — и опять закутилъ. А въ эти три, четыре дня выработаетъ кусокъ окна величиной въ кисть человѣческой руки. Пробовали поручать работу другимъ; никто ничего похожаго на то, что онъ дѣлалъ, сдѣлать не могъ. Ужъ самъ халифъ и увѣщевалъ, и строго корилъ его — ничто не помогало. Многіе годы работалъ онъ. Пилъ и работалъ. А когда кончилъ работу, то такъ закутилъ, что и мѣсяца не прошло, какъ онъ умеръ.

Путь къ могиламъ халифовъ и другой — отъ нихъ — оба по пескамъ. Дулъ легкій, но жгучій вѣтеръ. Солнце пекло неумолимо. Мы чувствовали необходимость отдохнуть, и направились въ гостинницу. Оказалось 47° Цельзія. Прислуга въ отелѣ спрашивала насъ: «Хамсинъ не пугаетъ васъ, господа?» — Хамсинъ? такъ это вѣтеръ хамсинъ? мы думали, онъ страшнѣе. — «Это самый легонькій, видите, отъ него никто и не прячется. А настоящій — бѣда. Вотъ поживете въ Египтѣ и увидите. Вамъ, впрочемъ, бояться нечего: на вновь пріѣзжихъ онъ дѣйствуетъ слабо».

«Хамсинъ» значитъ по-арабски — пятьдесятъ. Знойный вѣтеръ этого имени называется такъ потому, что дуетъ исключительно въ теченіе пятидесяти дней, ближайшихъ ко времени весенняго равноденствія. Дуетъ онъ не все время, но, разъ поднявшись, продолжается три дня; въ первый день онъ едва замѣтенъ; во второй сильнѣе, а въ третій невыносимъ.

При сильномъ «хамсинѣ» въ воздухѣ носится тонкая, едва замѣтная глазу, но ѣдкая пыль, проникающая во всѣ отверстія и даже въ поры тѣла; дыханіе затрудняется; кажется, что дышешь воздухомъ раскаленной печи; слизистыя оболочки обсыхаютъ, кожа нерѣдко трескается, наступаетъ крайнее нервное возбужденіе, потомъ головная боль, а у слабыхъ личностей — сильнѣйшее головокруженіе; наконецъ, человѣкомъ овладѣваетъ тяжелая истома.

На европейцевъ хамсинъ дѣйствуетъ слабѣе, чѣмъ на египетскихъ уроженцевъ; на вновь пріѣзжихъ менѣе, чѣмъ на тѣхъ, кто освоился уже съ климатомъ страны.

Но «хамсинъ» еще не самый страшный воздушный врагъ Египта. Есть «семумъ» и «семусинъ».

«Семумъ» значить — ядъ. Вѣтеръ этотъ бываетъ не часто и проходитъ надъ страной въ видѣ бѣшенаго вихря, иногда теплаго, чаще холоднаго. Главная его особенность — масса песку и пыли, которые несетъ онъ съ собой. Дыханіе становится почти невозможнымъ; въ нѣсколькихъ шагахъ ничего не видно; тучи песку и пыли или несутся съ страшной быстротой, или, чѣмъ-нибудь задержанныя хотя бы на минуту, осѣдаютъ цѣлыми горами на соотвѣтственномъ пространствѣ, засыпая все живое. Въ городахъ и селахъ при приближеніи семума все прячется и запирается. Но горе путникамъ, застигнутымъ въ пустынѣ: караванъ останавливается; верблюды, никѣмъ не понуждаемые, ложатся на землю и стараются зарыть ноздри и даже всю голову въ песокъ и безъ движенія выжидаютъ, пока занесетъ ихъ или пока промчится ураганъ. По счастію для жителей сѣверо-западной части Африки, «семумъ» никогда не бываетъ продолжителенъ, — минуть пятнадцать, двадцать, не болѣе; но и этого всегда достаточно, чтобы погубить многихъ. Изрѣдка случается, что семумъ въ приморскихъ частяхъ Египта сопровождается ливнемъ; тогда дышать легче, на землю же падаютъ не пыль и песокъ, а массы жидкой грязи, и если это явленіе застанетъ небольшія лодки въ морѣ — всѣ онѣ идутъ ко дну отъ тяжести наполняющей ихъ мокрой глины и песку.

Есть наконецъ вѣтеръ, научно совсѣмъ еще не изслѣдованный, потому что дуетъ онъ въ десять, двѣнадцать лѣтъ разъ. Арабы называютъ его «семусинъ». Это безспорно одно изъ ужаснѣйшихъ явленій природы, какъ бы соединеніе хамсина съ семумомъ, т.-е. вѣтеръ, несущій такія же массы песку и пыли, какъ «семумъ», и въ то же время такой же жгучій, какъ «хамсинъ». Исторія человѣчества представляетъ примѣръ того, что можетъ сдѣлать «семусинъ». Персидскій завоеватель Египта Бамбизъ двинулъ болѣе 200.000 человѣкъ въ Нубію; для сокращенія пути армія у главной излучины Нила пошла не по берегу рѣки, а наискосокъ, пустыней; большая часть дороги была пройдена и передовые отряды были уже въ виду Нила, когда вдругъ налетѣлъ «семусинъ» и въ нѣсколько минутъ пожралъ войско Камбиза; въ живыхъ осталась едва двадцатая часть.

Есть признаки, по которымъ опытные мѣстные жители узнаютъ приближеніе хамсина или семума. Воздухъ становится неподвижнымъ, на горизонтѣ появляются сѣро-желтыя облачка, которыя потомъ принимаютъ багровый цвѣтъ; животныя обнаруживаютъ чувство большого безпокойства; людей давитъ какая-то тяжесть.

Что за состояніе должно быть при сильномъ хамсинѣ или семумѣ, не говоря уже о семусинѣ! Мы, какъ я сказалъ, попали въ легкій хамсинчикъ, въ такой легкій, что въ городѣ нисколько не уменьшилось движеніе, да и сами мы не думали даже, что задулъ хамсинъ, и все же минутами вовсе нечѣмъ было дышать…

Вечеромъ у насъ были гости. Одинъ изъ представителей русской колоніи и дипломатіи въ Каирѣ и арабъ-публицистъ, горячій патріотъ, человѣкъ, воспитанный въ западной Европѣ, но со страстью юга преданный Египту и его доброму, разумному, красивому, но подавленному вѣчнымъ гнетомъ племени…

Гости звали насъ въ себѣ: соотечественникъ — на слѣдующій день завтракать, арабъ-публицистъ — черезъ день — обѣдать. Приглашенія мы приняли, но гостей не задерживали, такъ какъ утромъ предстояла намъ очень ранняя поѣздка на пирамиды.

III.

Было совсѣмъ еще темно, когда разбудилъ насъ стукъ въ дверь — это новый драгоманъ m-r Дмитри. Первый каирскій драгоманъ нашъ былъ несвѣдущъ и безтолковъ. Въ два дня онъ опротивѣлъ намъ. Мы искали другого, и намъ рекомендовали monsieur Dmitry. Дмитри этотъ красотою не блисталъ; лицо мѣдно-красное, полное, съ слегка надутой миной; брюшко, весьма и весьма примѣтное, замедляетъ движенія; костюмъ только-что приличный. Сразу видно, что нарядныя дамы такого урода брать съ собою не охотницы. А между тѣмъ онъ изъ числа дорогихъ и наиболѣе цѣнимыхъ драгомановъ, особенно для далекихъ путешествій. «Плутъ онъ», говорили намъ, «смотрите въ оба, а то насчитаетъ невѣсть что; зато уменъ и знаетъ свое дѣло». Это-то намъ и было нужно. К. Н. тотчасъ послѣ обѣда условился съ нимъ, а часовъ въ 10 вечера онъ явился объяснить, что къ завтрашней поѣздкѣ на пирамиды все приготовлено, и затѣмъ, какъ бы между прочимъ, показалъ написанное по-русски удостовѣреніе, подъ которымъ стояли имена профессора Прахова, графа Г. А. Толстого и еще двухъ спутниковъ ихъ; съ ними въ 1887 году m-r Дмитри ѣздилъ въ верхній Египетъ и Нубію.

— Дѣйствительно, по всему видно, тонкій плутъ этотъ Дмитри, — говорилъ А.: — когда условливался, объ аттестаціяхъ не упомянулъ ни слова, а теперь сразу покорить сердца хочетъ.

Этотъ-то Дмитри и разбудилъ насъ, когда еще не было четырехъ часовъ ночи. Быстро одѣлись мы и пошли внизъ. Отель спалъ. Мы сѣли въ экипажъ. На освѣщенныхъ фонарями улицахъ ни души. Мы выѣхали къ Нилу. Съ него потянуло вѣтеркомъ — стало очень прохладно. Переѣхали великолѣпный желѣзный мостъ съ разводною частью для пропуска судовъ, украшенный громадными бронзовыми львами, и повернули на юго-западъ по шоссе, идущему сначала берегомъ Нила, а потомъ наискось къ горѣ высокой дамбой, обсаженной съ обѣихъ сторонъ большими деревьями.

Неспѣшно бѣгутъ лошади въ темнотѣ, изрѣдка прерываемой свѣтомъ фонарей, стоящихъ то на правой, то на лѣвой сторонѣ дороги, за половину притомъ прикрытыхъ деревьями. Ни звука въ воздухѣ, ни одного встрѣчнаго существа. Сдѣлали уже болѣе трехъ верстъ, какъ вдругъ всѣ мы сразу невольно подались съ своихъ мѣстъ въ сторону: что-то неопредѣленное, но громадное словно прыгнуло въ коляску и заполонило все ея пространство. Черезъ секунду намъ стало смѣшно. Мы встрѣтились съ верблюжьимъ караваномъ. Сначала голова, а потомъ горой нагруженный корпусъ передового животнаго заслонили одинъ изъ фонарей и громадная, внезапно покрывшая насъ тѣнь почти испугала насъ. Вотъ второй и третій верблюдъ… Длинной вереницей идутъ они, беззвучно ступая по пыльной дорогѣ своими широкими, мозолистыми подошвами; рѣзко и совсѣмъ неожиданно выступаютъ противъ фонарей изъ полной темноты ихъ чудовищныя тѣни; каждый изъ нихъ медленно повернетъ въ коляскѣ свою высоко въ воздухѣ поднятую морду и словно съ удивленіемъ осмотритъ встрѣчныхъ въ столь необычное время.

Уже шесть верстъ проѣхали мы. Темень все та же. Но вотъ передъ нами, прямо передъ нами спустилось на землю что-то сѣрое, даже желтовато-сѣрое; затѣмъ опять и опять; вотъ оно стало расползаться и охватывать насъ.

— Туманъ?! — съ удивленіемъ и вопросомъ въ голосѣ сказалъ кто-то.

— Какой же тутъ туманъ можетъ быть! — отозвались другіе да и самъ сказавшій.

Сѣрое, ползшее вокругъ насъ, свѣтлѣло, но не само собой. И на насъ, и передъ нами спускались не то тучи, не то какіе-то свѣтлые слои, то съ желтоватымъ, то съ розоватымъ оттѣнкомъ. Такъ иногда на театральной сценѣ появляются вдругъ облака сверху, съ боковъ и снизу, и застилаютъ декораціи, а затѣмъ снова расползаются и изъ-за нихъ выступаютъ совсѣмъ уже другія картины. И странно — эти свѣтлыя массы спускались сверху до насъ и отъ насъ ползли ниже въ глубину по краямъ дамбы, а вслѣдъ затѣмъ поднимались изъ глубины, открывали все, что было тамъ внизу, сталкивались на одномъ съ вами уровнѣ съ новыми, спускавшимися сверху, еще болѣе свѣтлыми массами, сливались съ ними и расползались во всѣ стороны.

Вверху свѣтлѣло все больше и больше.

— Что же это, m-r Дмитри? — невольно вырвался вопросъ.

А Дмитри, сидѣвшій на козлахъ, повернулся къ намъ бокомъ и съ какой-то торжественностью въ голосѣ отвѣчалъ:

— Это… это день, господа; день взошелъ надъ нами; глазами видно, какъ теперь спускается онъ къ намъ. Взгляните только прямо вверхъ!

Вверху надъ нами было уже совсѣмъ свѣтло, чуть-чуть только алѣло. Свѣтъ широкими не то слоями, не то волнами, не то облаками спускался къ намъ и разливался ярче и ярче. Мы уже видѣли окрестные предметы. Горизонтъ расширялся съ каждымъ мгновеніемъ. Передъ глазами нашими будто раздвигались огромныя декораціи, выступали все новыя и новыя картины, выяснялась, а потомъ и ушла куда-то безконечная даль.

Торжествующе посматривалъ m-r Дмитри. Видно, не разъ наблюдалъ онъ впечатлѣніе, производимое на насъ, дѣтей сѣвера, этимъ чуднымъ, плавнымъ паденіемъ съ неба яркаго южнаго дня.

Только много позднѣе, уже въ Петербургѣ, выяснили мнѣ видѣнное нами явленіе. Оно — послѣдствіе близости пустыни, откуда вѣтеръ приноситъ массу мельчайшихъ, невидимыхъ глазу частицъ; онѣ такъ легки, что свободно держатся въ воздухѣ; при восходѣ солнца начинается нагрѣваніе и быстрое перемѣщеніе воздушныхъ слоевъ, а частицы, принесенныя изъ пустыни и освѣщаемыя подъ очень острымъ угломъ, принимаютъ различную окраску, въ соотвѣтствіи съ тѣмъ, какихъ лучей больше поглощаютъ вещества, составляющія пылинки той или другой части воздуха. Явленіе становится такимъ образомъ понятно, но все же наблюдателя поражаетъ и оно само по себѣ, и быстрота перехода отъ ночи къ дню, отъ совершенной тьмы къ сіяющему свѣту.

Но вотъ поворотъ дороги. На гребнѣ горы разомъ вырисовались широкія, покрытыя лиловатой дымкой грани Хеопсовой пирамиды.

Большія пирамиды, такъ-называемыя пирамиды Гизе или Гизехъ, по имени расположенной у подножія ихъ арабской деревушки, находятся на самомъ гребнѣ горы, на границѣ роскошной долины Нила и молчаливой, грозной пустыни. Можетъ, конечно, возникнуть вопросъ: какъ же одновременно и на границѣ долины, и на гребнѣ горы? Вотъ въ чемъ дѣло. Вдоль Краснаго моря идутъ высокія горы; онѣ поднимаются прямо и круто; высшія ихъ точки очень недалеки отъ берега; на западъ онѣ представляютъ наклонъ, который спускается, образуя Ливійскую пустыню до середины Сахары. Эта-то наклонная плоскость и пробита, съ юга на сѣверъ, долиной Нила. Такимъ образомъ на правомъ восточномъ берегу Нила самыя низкія части горъ находятся у берега долины, и чѣмъ дальше на востокъ, тѣмъ мѣстность становится выше и выше; наоборотъ, на лѣвомъ западномъ берегу Нила, высшія съ этой стороны точки горъ находятся на самой границѣ долины и чѣмъ далѣе на западъ по Ливійской пустынѣ къ Сахарѣ, тѣмъ ниже и ниже становится мѣстность. Вотъ эта-то часть горъ, господствующая на западъ надъ Ливійской пустыней, а на востокъ надъ долиной Нила, и выбрана была для постановки могильныхъ памятниковъ; на утесѣ расчищали широкія площадки и на нихъ воздвигали пирамиды.

Мы были въ верстѣ отъ величайшей изъ пирамидъ — Хеопсовой. Налѣво, т.-е. на югъ, виднѣлось что-то въ родѣ ряда навозныхъ кучъ. Это деревня Гизе или Гизехъ. Отъ нея по направленію къ намъ и къ пирамидамъ бѣжало десятка полтора-два людей въ черныхъ или полосатыхъ, бѣлыхъ съ чернымъ, бурнусахъ. M-r Дмитри пояснилъ намъ, что это арабы, сторожа пирамидъ, единственные на нихъ проводники, живущіе исключительно заработкомъ отъ путешественниковъ. Они замѣтили насъ и спѣшили на добычу. Шейху, по нашему — сельскому старостѣ, платится за каждаго путешественника что-то по пяти франковъ, но сверхъ того необходимо вознаградить и каждаго проводника въ отдѣльности, а въ какой мѣрѣ — зависитъ отъ состоянія кармана, отъ характера и настроенія духа путешественника.

Саженяхъ въ полутораста отъ пирамидъ подъемъ въ гору становится крутъ. Мы вышли изъ экипажа. Толпа арабовъ окружила насъ. Все худощавые, сухіе люди. Черты лица правильныя, глаза огненные. На плечахъ плащи, на головахъ тюрбаны. Всѣ безъ исключенія босые и ноги покрыты такой загрубѣвшей кожей, что, становясь на острые камни, они и не замѣчаютъ этого. Каждый вновь приходящій или подбѣгающій ласково киваетъ намъ головой. Нѣкоторые протягиваютъ руку. Очень многіе вступаютъ въ разговоръ — кто по-французски, кто по-англійски, кто по-итальянски. Но знаніе каждаго изъ этихъ языковъ ограничивается очень немногими словами, цѣлыхъ же фразъ почти не слышно. Всѣ они веселы, оживленны. Идемъ толпою, пересмѣиваемся, — мы другъ съ другомъ, они между собой.

Но вотъ и пирамиды. Чувство какого-то разочарованія одолѣваетъ у ихъ подножія. Воображеніе привыкло рисовать ихъ какъ нѣчто невѣроятно величественное и громадное. А тутъ смотришь — и ничего, кажется, удивительнаго нѣтъ, гора какъ гора; но немного проходить времени — и начинаешь сознавать первоначальный обманъ чувствъ. Мы подходили въ серединѣ сѣверной грани Хеопсовой пирамиды; но гдѣ оканчивалась грань эта на западѣ и на востокѣ — намъ было не ясно; верхушка тоже не видна, хотя наклонъ видимо очень крутъ. Но вотъ мы около самой пирамиды и идемъ вдоль нижняго ряда составляющихъ ее ступенекъ. Странно, ступеньки эти мнѣ по поясъ. «Неужели и всѣ такъ? нѣтъ, видно только нижній ярусъ», думаю я. Долгонько однако идемъ мы вдоль пирамиды. Наконецъ подходимъ въ ребру, составленному сѣверной и восточной гранями; отсюда рѣшительно не видно, гдѣ заканчиваются грани, у начала которыхъ мы стоимъ. M-r Дмитри объясняетъ намъ, что это мѣсто подъема. Стараемся внушить арабамъ, что мы никуда не спѣшимъ, и просимъ, чтобъ вели насъ потише. Черномазые скалятъ зубы, хохочутъ, дружески треплютъ насъ по плечу. Вокругъ каждаго изъ насъ по пяти человѣкъ. Любопытствую узнать, зачѣмъ столько. Одинъ будетъ держать за правую, другой за лѣвую руку, третій подталкивать сзади, четвертый про запасъ и онъ же несетъ воду, пятый — докторъ. «Докторъ, зачѣмъ докторъ, какой докторъ?» — съ удивленіемъ спрашиваю я. — «Докторъ», — увѣреннымъ и убѣжденнымъ тономъ отвѣчаютъ мнѣ, безъ всякихъ однако дальнѣйшихъ объясненій.

Вотъ мы и готовы. Впереди А. И., потомъ K. Н., я послѣдній. Начинаемъ всходить. Поднимаемся по самому ребру, образуемому сѣверной и восточной гранями. Идемъ зигзагами. Поднявшись на одну ступеньку сѣверной грани, дѣлаемъ по ней нѣсколько шаговъ, огибаемъ уголъ, ребро пирамиды, проходимъ три, четыре шага по восточной грани и затѣмъ поднимаемся на слѣдующую ступеньку; по ней назадъ, опять огибаемъ ребро, опять три, четыре шага по сѣверной грани, новый подъемъ на ступеньку и опять все тоже. Въ первыя минуты казалось непонятнымъ, къ чему всѣ эти зигзаги, во потомъ видимъ, что иначе не можетъ правильно размѣститься вся кучка людей, составляемая путешественникомъ и ведущими его арабами. Когда идешь по ступенькѣ пирамиды, одинъ изъ арабовъ, держащій руку, обращенную къ пирамидѣ, идетъ ступенькой выше и держитъ руку путешественника вверхъ; другой, держащій руку, обращенную наружу, идетъ ступенькой ниже; за нимъ запасной арабъ, а сзади путешественника — тотъ, который подталкиваетъ, когда поднимаешься на ступеньку. Чтобъ взобраться на нее, приходится обернуться лицомъ въ пирамидѣ; арабъ, держащій наружную руку, быстро вскакиваетъ на ступеньку рядомъ съ путешественникомъ и потомъ на слѣдующую выше, такъ что обѣ руки взбирающагося протянуты ввергъ; тутъ заносишь колѣно и въ эту минуту оба араба, держащіе руки, тянутъ ввергъ, стоящій сзади приподымаетъ и подталкиваетъ тоже вверхъ, а запасной готовъ подхватить, еслибы скользнула нога иди покачнулось тѣло. Поднимаешься на каждую ступеньку цѣлымъ рядомъ движеній, заносишь на нее колѣно, упираешься въ него, заносишь другую ногу, приподнимаешься на ней и потомъ уже только становишься на обѣ ноги. Началъ было я заносить все время колѣно правой ноги, но скоро увидѣлъ, что нужно перемѣнять ноги, а то не выдержишь, и неудивительно — ступеньки огромныя. Двѣ трети ихъ около аршина и двухъ вершковъ (узналъ я это потомъ, смѣривъ высоту, на которую приходилось заносить колѣно), а треть еще выше, едва ли менѣе полутора аршина; подниматься на эти-то послѣднія ступеньки особенно утомительно.

Начавъ съ свѣжими силами, я взошелъ сразу болѣе чѣмъ на треть высоты пирамиды. Но болѣзнь, бывшая у меня лѣтъ семь тому назадъ, дала тутъ себя знать — въ боку сильно закололо, я долженъ былъ остановиться. Арабы моментально усадили меня. Запасной, четвертый, подалъ кувшинъ съ водой и объяснилъ, что я долженъ хлебнуть и хорошенько пополоскать ротъ, но ни въ какомъ случаѣ не проглатывать воду; я такъ и сдѣлалъ; затѣмъ передо мной очутился «докторъ» и сталъ сначала легко, а потомъ все сильнѣе и сильнѣе массировать то ту, то другую ногу, онъ растиралъ и вытягивалъ, ихъ, и какъ это хорошо дѣйствуетъ! мускулы, сильно болѣвшіе передъ тѣмъ, совершенно освѣжѣли, въ ногахъ не осталось и слѣда усталости, одно только дыханіе было еще тяжело и неровно.

Я взглянулъ внизъ. Теперь только, зная, что мы прошли треть высоты пирамиды, зная высоту ступенекъ и видя, какъ представляются мнѣ внизу и нашъ экипажъ, и нашъ драгоманъ Дмитри, и окружающіе его египетскіе блюстители порядка, теперь только сталъ я ясно понимать чудовищную величину громады, на которую лѣзъ.

Вотъ я отдохнулъ, и шествіе опять двинулось. Камни, образующіе соприкосновеніемъ своимъ ребро, уголъ пирамиды, крошатся да отчасти и стираются — видно, не мало народа влѣзаетъ по нимъ. Послѣ перваго привала послѣдовалъ второй, за вторымъ третій, каждый все скорѣе и скорѣе. Когда я остановился для третьяго привала, въ боку у меня была такая боль, какъ никогда, голова кружилась, дыханіе порывисто и тяжело, сильная тошнота, — ощущеніе, ничѣмъ не отличающееся отъ предшествующаго рвотѣ при морской болѣзни. Я даже думалъ одну минуту, не вернуться ли, — но узнавъ, что до вершины уже недалеко, напрягъ силы и пошелъ. Вотъ и верхушка. Мои спутники были уже тамъ. Боже мой, съ какимъ удовольствіемъ опустился я на груду камней, наваленныхъ по серединѣ верхней площадки!

Первыя минуты я мало что видѣлъ и понималъ; то же было и съ моими спутниками. «Доктора» опять растираютъ ноги, опять даютъ пополоскать ротъ и позволяютъ даже напиться. Проходитъ минутъ десять; головокруженіе кончилось, мы совсѣмъ оправились и осматриваемся. Надъ нами шестъ: онъ обозначаетъ первоначальную высоту пирамиды, такъ какъ нѣсколько рядовъ камней, такой же величины, какъ и предъидущія ступеньки, сняты были отсюда и пошли на разныя постройки. Площадка, на которой мы находимся, довольно велика; она представляетъ равносторонній прямоугольникъ, каждая сторона котораго болѣе 12⅓ аршинъ. Наши «доктора», оказавшіеся самыми сильными и ловкими изъ арабовъ, говорятъ, что они, за три франка каждый, спустятся съ Хеопсовой пирамиды, на которой мы сидимъ, и взберутся на ближайшую къ ней вторую по величинѣ пирамиду Хефрена, сдѣлавъ это притомъ не болѣе какъ въ ¼ часа. Мы соглашаемся. На Хефренову пирамиду путешественники не взбираются, потому что вверху на ней осталась часть облицовки, которою прежде сплошь покрыты были пирамиды. Облицовка эта закрывала ступеньки, такъ что грани пирамиды представляли не лѣстницу, какъ теперь, а наклонную плоскость, изъ отполированнаго гранита, такую скользкую и крутую, что на ней едва ли удержалась бы кошка, не только человѣкъ. Эта облицовка обѣихъ пирамидъ разобрана была халифами, и большинство каирскихъ древнихъ мечетей и дворцовъ выстроено изъ доставленнаго ею матеріала. Вотъ часть этой-то облицовки и сохранилась наверху Хефреновой пирамиды, не сплошь, конечно, а широкими пятнами. Въ этомъ трудность подъема на пирамиду. Получивъ наше согласіе, «доктора» стали быстро спускаться, затѣмъ скоро пробѣжали раздѣлявшее обѣ пирамиды пространство и полѣзли на вторую. Мы съ биноклями въ рукахъ слѣдили за ними. Часто исчезали они, такъ какъ поднимались тоже у ребра и не были намъ видны, когда переходили на восточную грань. Вотъ первый изъ нихъ у узкой полосы облицовки. Онъ ложится на животъ, весь распластался, широко раскинувъ руки и ноги, и чуть-чуть движется, цѣпляясь за всякую неровность и медленно подвигаясь въ слѣдующему уступу; вотъ и другой. За ½ минуты до истеченія четверти-часового срока первый изъ арабовъ-докторовъ былъ на верхушкѣ и торжественно махалъ снятымъ съ плечъ плащемъ; второй опоздалъ минутъ на пять; третьему взобраться совсѣмъ не удалось.

Мы стали осматривать окрестность. На востокѣ и на юго-востокѣ тянулась долина, въ которой широкой лентой искрилъ Нилъ; на сѣверо-востокѣ Каиръ съ его мечетями, минаретами и садами; на западѣ, въ видѣ гигантскаго спуска, идущаго отъ насъ вдаль, лежитъ Ливійская пустыня; рѣдко гдѣ приподымаются надъ нею небольшіе песчаные бугры; ни дерева, ни кустика, ни травки — сѣро-желтый песокъ и такіе-же сѣро-желтые камни; и эта пустыня идетъ не только отъ насъ, отъ пирамидъ, — она охватываетъ и ихъ; и выровненная площадь, на которой стоятъ пирамиды, и ближайшая ея окрестность, и спускъ къ долинѣ, все занесено пескомъ; сами пирамиды аршинъ на десять въ высоту уже засыпаны этимъ грознымъ врагомъ.