Поездка в стовратные Фивы (Картавцев) — ДО

Поѣздка въ стовратныя Ѳивы

(1889 г.)

I.

18-го марта, чуть свѣтъ, пріѣхали мы въ Сіутъ, главный городъ Верхняго Египта, гдѣ оканчивается линія желѣзной дороги. Большинство пассажировъ вышло на станціи; насъ же, не перемѣняя вагона, провезли до Нила, какъ разъ къ пристани.

Немедленно перебрались мы на пароходъ, взяли билеты и устроились въ доставшихся намъ каютахъ.

Оставалось еще часа три до отхода парохода, и мы, воспользовались этимъ, чтобы осмотрѣть Сіутъ и получить, такимъ образомъ, понятіе объ египетскомъ провинціальномъ городѣ.

Поѣздку совершали, конечно, на ослахъ. Между Ниломъ и городомъ въ собственномъ смыслѣ — раскинуты дачи, жилье болѣе состоятельныхъ обывателей, преимущественно европейцевъ; всѣ онѣ размѣщены просторно и окружены садами; послѣдніе обведены глубокими канавами, за которыми насыпи, усаженныя кактусами. Вотъ гдѣ посмотрѣть кактусы: стволы невысокіе, выгнутые, припавшіе къ землѣ, но нерѣдко въ ногу толщиною; вѣтви или, вѣрнѣе сказать, какіе-то широкіе, лопатообразные отростки или ползутъ во всѣ стороны, или поднимаются другъ надъ другомъ и сажени на полторы надъ корневищемъ. Изогнутые стволы и вѣтви — отростки одного кактуса спутываются и пересѣкаются со стволами и вѣтвями, отростками другихъ; вдобавокъ, они усажены сплошь здоровыми твердыми и длинными иглами; все это вмѣстѣ составляетъ такую ограду, сквозь которую не пробраться мы животному, ни человѣку. Надежна да и красива эта ограда. Особенно она красива теперь, когда кактусы въ цвѣту; на каждомъ отросткѣ сѣраго, зеленаго или сѣро-зеленаго цвѣта десятокъ или дюжина яркихъ цвѣтковъ красно-кирпичныхъ, розовыхъ или малиновыхъ.

Мы проѣхали городскія ворота. У самыхъ воротъ нѣчто въ родѣ нашей гауптвахты и десятка полтора, два солдатъ. Въ городѣ попадаются улицы и узкія, какъ вообще на Востокѣ, и широкія, на европейскій ладъ. Дома сложены преимущественно изъ нильскаго кирпича; только мечети каменныя. Характеръ построекъ въ узкихъ улицахъ тотъ же, что и въ азіатской части Каира; широкихъ, хорошихъ домовъ мало. Проѣхались по городу въ разныхъ направленіяхъ и часа черезъ два вернулись на пароходъ. Въ первомъ классѣ, кромѣ насъ, оказалось еще три пассажира, всѣ трое англичане: одинъ военный докторъ, а двое — офицеры; всѣ трое ѣдутъ въ Вади-Яльфу. Мѣсто это у вторыхъ нильскихъ пороговъ, въ 1.500 верстахъ отъ Александріи. Тамъ стоитъ англійскій гарнизонъ, наблюдающій за тѣмъ, что дѣлается въ Суданѣ; составъ его постоянно мѣняется, такъ-что одни и тѣ же люди рѣдко остаются тамъ болѣе полутора года. Есть, однако, офицеры, принимающіе на себя обязанность пробить тамъ три года къ ряду; такими особенно дорожитъ британское правительство; они получаютъ ежегодно 2-хъ-мѣсячный отпускъ, не считая въ томъ числѣ время проѣзда отъ Вади-Яльфа до Александріи и обратно, и эти три года по чинопроизводству и по пенсіи считаютъ имъ за шесть лѣтъ службы.

Ушли мы изъ Сіута часовъ въ девять утра. Почтовый пароходишко, на которомъ мы ѣдемъ, довольно невзраченъ и очень невеликъ, Огромное движущее его колесо прикрѣплено сзади на кормой, какъ въ паровыхъ баржахъ, которыми у насъ по Каспійскому морю возятъ ныньче керосинъ наливомъ. Трясеть оно пароходъ ужасно. Оказалось потомъ, что всѣ нынѣшніе почтовые пароходы египетскаго правительства на Нилѣ построены по одному типу и одинаково неудобно; строили ихъ англичане для экспедиціи своей въ Судатъ; къ каждому пароходу справа и слѣва прикрѣплялась широкая баржа съ войсками и съ припасами, и поэтому-то они и построены такъ, что движущее колесо одно и находится сзади. Когда экспедиція кончилась, большинство пароходовъ и баржъ оказались англичанамъ ненужными; они и уступили ихъ египетскому правительству, которое и возитъ теперь на нихъ и пассажировъ, и почту. Капитана на пароходѣ нѣтъ. Кто его замѣняетъ — сказать трудно; боцманъ, или кассиръ, или почтовый чиновникъ — не знаю; распоряжался то тотъ, то другой, то третій, но добиться отъ нихъ, кто хозяинъ на пароходѣ, намъ такъ и не удалось.

Важнѣйшей для насъ лично особой былъ прислуживавшій намъ мальчикъ лѣтъ 14-ти. Сначала мы было ворчали на него, но потомъ только дивились. И въ первомъ, и во второмъ классѣ, онъ убиралъ каюты, чистилъ обувь и платье, подавалъ чай, завтракъ, ленчъ, обѣдъ и вечерній чай; онъ же исполнялъ всѣ порученія и требованія, и до свѣту, и въ серединѣ дня, и поздно вечеромъ; онъ спалъ не раздѣваясь, сидя на деревянномъ стулѣ; откликался на всякій зовъ во всякую пору, дня и ночи, и отвѣчалъ на всѣхъ языкахъ, на которыхъ обращались къ нему, — во всякомъ случаѣ, не менѣе, какъ на пяти — на арабскомъ, на турецкомъ, англійскомъ, французскомъ и итальянскомъ, да, кажется, понималъ по-гречески и по-нѣмецки.

Мы шли довольно узкимъ русломъ среди совершенно ровныхъ, широкихъ песковъ, составляющихъ въ обыденное время русло рѣки. Я говорю: «въ обыденное время», потому что время нашей поѣздки было временемъ самаго низкаго стоянія водъ Нила.

Мы ѣдемъ Ниломъ и невольно удивляемся. Это не рѣка; это словно большая, широкая улица немалаго города. Движеніе судовъ постоянное — пароходы, груженыя барки, дахабіи, большія лодки и крошечные челноки.

Всего меньше, конечно, пароходовъ. Грузы идутъ почти исключительно сверху внизъ, и потому могутъ пользоваться обоими даровыми двигателями — теченіемъ и вѣтромъ.

Дахабіи, чрезвычайно красивыя, легкія суда съ громадными бамбуковыми мачтами, поворотливыя, прекрасно идущія и по теченію, и противъ теченія, и по вѣтру, и противъ вѣтра; въ нихъ двѣ-три каюты; особенно любятъ ихъ путешественники, не боящіеся потерять много времени и достаточно богатые, чтобы оплатить поѣздку въ нихъ въ теченіе мѣсяца или двухъ. Путешествуютъ въ дахабіяхъ обыкновенно цѣлымъ обществомъ, пять-шесть человѣкъ; берутъ съ собой повара; кочуютъ на суднѣ, а днемъ или ѣдутъ по рѣкѣ, или дѣлаютъ экскурсіи въ глубь долины, преимущественно уже на ослахъ. Дахабію можно нанять и самому или условиться съ драгоманомъ, и тогда уже его дѣло озаботиться объ ѣдѣ, о ослахъ, лошадяхъ и проводникахъ. Есть египетскіе вельможи, а также богатые англичане и американцы, у которыхъ свои собственныя дахабіи; въ такомъ случаѣ эти послѣднія смотрятъ какъ самыя роскошныя игрушки, корма, носъ, борта покрыты рѣзьбой и вызолочены; палуба или выложена дорогимъ деревомъ, или обита кожей; снасти и такелажъ изумительной чистоты отдѣлки; каюты же устроены какъ пароходные будуары.

Сколько интереснаго для новичка попадается сначала на Нилѣ!

Вотъ подходимъ мы къ пристани. У самой барки, въ которой причаливаетъ пароходъ, стоятъ два пѣшихъ полицейскихъ и два всадника, съ карабинами и саблями. Костюмъ полицейскихъ прекурьезный: коротенькія свѣтло-голубыя курточки, обшитыя золотымъ позументомъ, и того же цвѣта брюки; нижняя часть ноги покрыта бѣлыми штиблетами; сапоги огромные, толстые; въ рукахъ у каждаго длинная, порядочной толщины бамбуковая трость, которую они ежеминутно пускаютъ въ дѣло съ самымъ притомъ равнодушнымъ видомъ; на лѣвомъ боку тесакъ, на головѣ красная феска. Едва мы остановились, на пароходъ взошелъ широкій, могучій негръ. Ему на голову взвалили небольшой сундучокъ; одинъ полицейскій пошелъ около него справа, другой — слѣва; одинъ конный поѣхалъ впереди, другой — сзади, и оба держатъ карабины въ рукахъ. Это, видите ли, пароходъ нашъ везетъ мѣсячное жалованье чиновникамъ; на каждой пристани отпускаемъ мы по сундучку, набитому французскими наполеонами или англійскими гинеями, и всюду, подъ добрымъ эскортомъ четырехъ вооруженныхъ людей, отправляются они въ ближайшій городъ. Прежде посылали только съ двумя полицейскими, но въ послѣднее время народъ такъ оголодалъ, что не разъ отбивали у полицейскихъ ящикъ, всегда заключающій отъ 50 до 60.000 франковъ, а то и болѣе; потому и усилили теперь охрану. Но вотъ что замѣчательно и что поразило нашъ глазъ. При конвойныхъ золота начальства нѣтъ; принимая сундукъ, конвойные расписки въ полученіи его не даютъ, а сдающій его чиновникъ ея и не требуетъ. Меня это заинтересовало. Я сталъ разспрашивать, и кассиръ пояснилъ мнѣ такъ. «Всякій знаетъ, когда придетъ пароходъ и что онъ привезетъ деньги; за ними высланы негръ, полицейскіе и конвойные; и пассажиры на пароходѣ, и народъ на пристани видѣли, что сундукъ я сдалъ, а посланные его приняли — чего же мнѣ бояться? Черезъ часа онъ будетъ на мѣстѣ назначенія, его вскроютъ и пересчитаютъ деньги; а не будетъ его на мѣстѣ черезъ два часа, или не всѣ деньги окажутся въ цѣлости — поднимутъ такой шумъ, что скоро все выяснится.

Идемъ мы рѣкой, нерѣдко въ нѣсколькихъ саженяхъ отъ отмелей, бывшихъ еще недѣлю тому назадъ подъ водой. Ближайшія къ рѣкѣ пространства ихъ засажены огородиной; между каждымъ рядомъ посадокъ натыканы почти сплошныя стѣнки изъ засохшихъ переломанныхъ пальмовыхъ вай, или что-то въ родѣ низенькихъ соломенныхъ щитовъ; но расположеніе загородочекъ этихъ различное; одинъ — подъ прямымъ угломъ къ рѣкѣ, другія — подъ острымъ или тупымъ, третьи — параллельно. Земля, видите ли, дорога, особенно влажныя мѣста; поэтому, какъ только вода достигнетъ своего наименьшаго уровня, ближайшія къ ней мѣста засаживаются овощами; одни изъ нихъ любятъ отѣненіе, другія — солнопекъ; натыканныя стѣнки и имѣютъ цѣлью или отѣнить растеніе, или, напротивъ, усилить и такъ уже жгучее освѣщеніе — отсюда разнообразіе направленій въ посадкѣ растеніи и раздѣляющихъ ряды ихъ стѣнокъ.

Деревни и города попадаются часто, но наружный видъ ихъ мало обѣщающій; всѣ дома сложены изъ необожженыхъ кирпичей, сдѣланныхъ изъ нильскаго ила; такъ они и остаются — темно-сѣрые, не отштукатуренные. Выдѣляются только мечети и минареты ихъ, обыкновенно выкрашенные въ бѣлый цвѣтъ. Кровли домовъ плоскія, нерѣдко у самаго края уставлены высокими горшками, опрокинутыми вверху дномъ; это придаетъ нѣкоторымъ домамъ, — особенно тѣмъ, что побольше, — характеръ башенъ съ бойницами; впечатлѣніе это еще сильнѣе, когда дома трехъ-этажные, стоятъ особнякомъ и имѣютъ пирамидальную форму (т.-е. форму пирамиды, усѣченной на половину высоты, вообще очень любимую въ Египтѣ).

Но вотъ обращаютъ на себя вниманіе наше, особенно въ деревняхъ, высокіе узкіе дома, вокругъ каждаго изъ этажей которыхъ идутъ какіе-то широкіе выступы. Присматриваемся въ бинокли. Выступы словно изъ хворосту. Такъ оно и есть въ дѣйствительности. Устроены они для того, чтобы на нихъ жили и водились голуби, которые въ Египтѣ носятся цѣлыми тучами. На хворостяныхъ, заплетенныхъ соломой, выступахъ этихъ накопляется масса голубинаго помета; его очищаютъ раза два, три въ годъ и большими партіями сбываютъ въ Англію и Германію, гдѣ онъ употребляется какъ одно изъ лучшихъ удобрительныхъ средствъ.

Нерѣдко на берегу видимъ людей, идущихъ съ толстыми кривыми палками въ рукахъ; палки эти они отъ поры до времени прикладываютъ къ колѣну, отламываютъ кусокъ, препровождаютъ въ ротъ и потомъ жуютъ. Это сахарный тростникъ. При первой болѣе продолжительной остановкѣ драгоманъ нашъ m-r Дмитри (мы взяли его съ собой въ Верхній Египетъ) купилъ вамъ нѣсколько кусковъ его. Довольно вкусно, — сокъ дѣйствуетъ очень прохлаждающе; древесину выплевываютъ.

Въ этой части теченія Нила не мало сахарнаго тростнику; его переработываютъ на особыхъ заводахъ; въ одинъ день мы проѣхали мимо трехъ изъ нихъ.

День склоняется къ вечеру. Темнота наступила быстро. На пароходѣ зажгли огни. Пообѣдали. Опять вышли на палубу. Какъ холодно! ужъ мы на 23° широты, а чуть солнце зашло — приходится кутаться въ плэдъ.

Но вотъ появились свѣтящіяся точки… одна, двѣ, а потомъ и дѣлая сотня. Это городъ — мѣсто ночевки. Пароходы ходятъ только днемъ. Причалили и стали.

19-го марта, рано утромъ, двинулись дальше.

Чѣмъ больше подвигаемся мы въ югу, тѣмъ чаще попадаются вдоль береговъ „садуфы“ и „сакіи“ — приспособленія для поднятія воды на окрестныя поля.

Для устройства „садуфа“ выкапываютъ у самаго берега яму такъ, чтобы въ все свободно втекала вода рѣки; на откосѣ берега ставятъ столбъ съ утвержденнымъ вверху его длиннымъ бревномъ въ видѣ коромысла и съ прикрѣпленной въ концу его бадьей; устройство точь-въ-точь какъ журавли нашихъ колодцевъ; бадьей зачерпываютъ воду изъ ямы, подымаютъ вверхъ, гдѣ и выливаютъ въ другую яму, откуда вода канавками расходится по полямъ. Таково устройство садуфа въ Нижнемъ Египтѣ, гдѣ берега Нила невысоки; дальше, вверхъ по теченію, садуфы изъ одноярусныхъ обращаются въ двухъ-трехъ и даже четырехъярусные. Первая яма — у поверхности Нила, вторая — на откосѣ берега, аршина четыре выше первой, третья — на томъ же откосѣ, тоже аршина на четыре надъ второй, и т. д., и надъ каждой по журавлю; изъ первой ямы воду поднимаютъ журавлемъ и льютъ во вторую; изъ второй въ третью и т. д. У каждаго изъ журавлей работаетъ одинъ или два человѣка. Такимъ образомъ, въ Верхнемъ Египтѣ приходится каждую, нужную для поливки, бадью воды зачерпнуть четыре раза и четыре же раза поднять ее вверхъ работой человѣческихъ мускуловъ прежде, чѣмъ дойдетъ она до уровня волей. Отъ восхода солнца до самаго его заката работаетъ у каждаго садуфа отъ 6 до 10 человѣкъ (отъ 4 до 8 собственно подымаютъ воду, остальные направляютъ воду по канавамъ); работаютъ они нагіе, какъ мать родила, не имѣя на себѣ ничего кромѣ пояса благопристойности, работаютъ на горячемъ тропическомъ солнцѣ, работаютъ даже нерѣдко при жгучемъ дыханіи хамсина. Смотришь на эту работу и диву-дивишься. Поставить бы, кажется, насосъ — и двухъ человѣкъ за-глаза довольно. Но нѣтъ, какъ мы дешево стоитъ насосъ, средствъ на устройство его нѣтъ, а трудъ феллаха нипочемъ. И работаютъ тысячи ихъ, вдоль всѣхъ береговъ Нила, работаютъ какъ каторжные… Изрѣдка только, тамъ, гдѣ къ рѣкѣ подходятъ земли богатыхъ владѣльцевъ, является нѣкоторое сбереженіе человѣческаго труда, замѣной его быками или буйволами; для этого вмѣсто „садуфа“ устроивается „сакія“. Въ берегѣ вырывается нѣчто въ родѣ узкаго, въ аршинъ шириной, заливчика; въ него вставляется огромное колесо, иного больше нашихъ мельничныхъ; на наружной сторонѣ обода насажены кувшины. Низъ колеса въ водѣ, и потому кувшинчики, одинъ за другимъ, наполняются ею; когда, съ поворотомъ колеса, кувшинъ, полный воды, окажется на самомъ верху, вода выливается въ резервуаръ, устроенный немного ниже уровня верхней части колеса; отсюда вода, если берегъ невысокъ, расходится по полю, или же колесомъ второй „сакіи“, черпающей воду изъ этого уже резервуара, подымается еще выше.

Чѣмъ больше подымаемся мы по Нилу, тѣмъ рѣже попадаются города. Деревень все же много, но не у самаго берега. Онѣ преимущественно на возвышенностяхъ, менѣе затапливаемыхъ рѣкой, и всегда притомъ у одного изъ безчисленныхъ каналовъ, прорѣзывающихъ долину по всѣмъ направленіямъ.

Каналы — одна изъ главныхъ особенностей Египта; ими достигается болѣе равномѣрное распредѣленіе разлива, они же даютъ воду для поливки такихъ частей долины, которыя безъ содѣйствія ихъ не произвели бы ни былинки, а теперь родятъ богатѣйшія жатвы. Каналы самой разнообразной величины; есть шире и глубже нашей Фонтанки; по нимъ вверхъ и внизъ ходятъ суда на парусахъ, а есть въ два, три аршина ширины. Вдоль береговъ и большихъ, и малыхъ каналовъ — „сакіи“ и „садуфы“, также какъ и вдоль Нила. Когда воды рѣки уже сильно спадутъ, выходы изъ каналовъ закрываются чѣмъ-то въ родѣ „застолокъ“, подобныхъ нашимъ мельничнымъ; вода, слѣдовательно, сверху изъ Нила, иногда за многіе десятки верстъ, можетъ еще входить въ каналъ, но выхода ей уже нѣтъ; она, значитъ, у устья канала будетъ стоять выше, чѣмъ безъ запруды, и такимъ образомъ наполняетъ второстепенные и третьестепенные каналы, которые безъ этого не принесли бы населенію столь необходимую имъ влагу.

Мѣстность вдоль по Нилу очень однообразна. Рѣка проходить въ восточной части долины, преимущественно невдалекѣ отъ аравійской цѣпи горъ; западныя же ливійскія возвышенности отдѣлены отъ Нила почти всей шириной долины и съ парохода едва замѣтны въ видѣ легкихъ холмовъ, всегда покрытыхъ дымкою. Иногда рѣка подходитъ къ самымъ скаламъ аравійской цѣпи. Совсѣмъ отвѣсно высятся тогда онѣ надъ всю. Желтые и сѣрые камни этихъ громадъ смотрятъ сумрачно, грозно и дико. Нерѣдко зіяютъ въ нихъ глубокія мрачныя пещеры. Не природа образовала ихъ. Она выдвинула изъ нѣдръ земли сплошныхъ могучихъ великановъ, и люди, многія тысячелѣтія тому назадъ, поднялись на страшную высоту и высѣкли пещеры эти, добывая въ нихъ тѣ огромные камни, изъ которыхъ сложены были потомъ пирамиды. И чѣмъ ближе къ Нилу, чѣмъ отвѣснѣе, выше и неприступнѣе скалы, тѣмъ болѣе выбито въ нихъ пещеръ, тѣмъ больше ихъ и тѣмъ мрачнѣе смотрятъ онѣ. Неудивительно, что это именно такъ; двигать по суху безъ дорогъ тысячепудовые камни куда тяжелѣе, чѣмъ со скалы, отвѣсно внизъ, осторожно спустить ихъ на судно и водой доставить туда, гдѣ воздвигались искусственные исполины-пирамиды.

Но мѣстъ, гдѣ горы неприступными головокружительной высоты, обрывами спускаются прямо въ рѣку, не много. Обыкновенно горы излучистой линіей тянутся вдоль лощины, гдѣ течетъ теперь Нилъ, то приближаясь къ нему сажень на двѣсти, на триста, то уходя на версту, на двѣ и даже на три. Пейзажъ выигрываетъ или тогда, когда онѣ здѣсь прямо у берега, или когда онѣ тамъ всего дальше. Въ первомъ случаѣ дѣйствуютъ на глазъ и воображеніе громадность, дикость и рѣзкость формъ; во второмъ случаѣ размѣры уменьшаются, формы округляются, дикій характеръ вовсе стушевывается; а между тѣмъ солнечные лучи, проходящіе сквозь воздухъ, полный мелкихъ, невидимыхъ глазу частицъ, освѣщающіе горы подъ острымъ угломъ, придаютъ имъ лиловатый оттѣнокъ, и только гребни ихъ вырисовываются надъ зеленоватой площадью долины.

Но все это вторые планы пейзажа. Къ нимъ можно причислить и города, и деревни, и кущи пальмъ, преимущественно на западной, лѣвой сторонѣ нильской долины.

Первые же планы куда какъ мало приглядны. Рѣка протоками идетъ по обсохшему руслу. То направо, то налѣво тянутся песчаныя безконечныя отмели. Самые берега изъ засохшаго ила, безъ всякой растительности, и всѣ слоями отъ до аршина толщины каждый.

И сколько ни идемъ мы — все тоже и тоже.

Ходишь, смотришь, вглядываешься — и все тоже. Тѣ же пески, тѣ же берега, то же освѣщеніе. Утомительное, тяжелое однообразіе.

Невольно взглянешь на пароходъ, даже заинтересуешься, что на немъ дѣлается.

Удивляютъ насъ, признаться, спутники наши, англичане. Ѣдятъ они какъ и мы. Но пьютъ на удивленіе. Мы знаемъ, что подъ египетскимъ солнцемъ днемъ мясо ѣсть не слѣдуетъ, а отъ спиртныхъ напитковъ — Боже избави. Для нихъ же, видно, законъ этотъ не писанъ. Вчера былъ вѣтеръ сѣверный, и потому было не такъ-то жарко. Сегодня же вѣтра нѣтъ. Жжетъ солнце неумолимо. Натянули надъ палубой тентъ, и все же дышать нечѣмъ. Докторъ-англичанинъ тоже жалуется на жару и начинаетъ прохлаждаться. Потребовалъ тарелку чего-то въ родѣ пикулей, до того нашпигованныхъ перцемъ, гвоздикой и тому подобнымъ, что я самаго маленькаго кусочка съѣсть не могъ; взялъ онъ также полбутылки сельтерской воды и бутылку рому, — и прохлаждается. Просидѣлъ часа полтора, съѣлъ часть пикулей, выпилъ съ стаканъ сельтерской воды и не оставилъ ни одной капли рому. Приходить одинъ изъ офицеровъ; докторъ говоритъ ему: „прекрасное отъ жары средство сельтерская вода и капельку рома для вкуса“, и вотъ пресерьезно требуютъ они еще бутылку рому и уже вдвоемъ допиваютъ остатокъ сельтерской воды и осушаютъ ромъ.

Кормятъ на пароходѣ невозможно скверно, берутъ же за обѣдъ и завтракъ полгинеи съ лица, т.-е. по франковъ, по тогдашнему курсу болѣе 5 рублей; обѣдъ куда хуже, чѣмъ полуторарублевый въ любомъ петербургскомъ ресторанѣ; тоже и завтракъ. За все остальное нужно платить отдѣльно, а цѣны очень серьезныя: напр., полбутылки сельтерской воды 60 коп. Шесть дней провели мы на пароходѣ, три дня ѣдучи вверхъ и три дня возвращаясь, и каждый день ѣда обходилась намъ по 10 руб. съ лица, а чай былъ съ нами московскій.

Бродя по пароходу, усѣлся я какъ-то у самаго носа въ третьемъ классѣ, наблюдая суетню прислуги и нѣкоторыхъ изъ пассажировъ. Прямо противъ меня, вытянувшись пластомъ на самомъ солнышкѣ, лежитъ юноша лѣтъ 20—21, видимо европеецъ и сѣверянинъ. Долго внимательно смотрѣлъ онъ на меня, и потомъ вдругъ на чистѣйшемъ русскомъ языкѣ обратился ко мнѣ: „далеко ли ѣдете?“ Удивился я. Оказывается — воспитанникъ московскаго межевого института; заболѣлъ, доктора послали его на ютъ, начальство же дало годовой отпускъ. Вотъ и поѣхалъ онъ сначала на Кавказъ, оттуда, въ октябрѣ, въ Каиръ. Средствъ мало, думалъ при содѣйствіи консульства получить какую-нибудь работу или уроки — ничего не вышло. Позвали его недавно въ гости въ Вади-Яльфу, да и билеты на проѣздъ туда и обратно дали, — вотъ и ѣдетъ, а въ маѣ опять на Кавказъ. Призналъ онъ меня по цвѣтной вышивкѣ ворота моей рубашки.

Ночевать остались въ Кенэ, третьемъ по величинѣ городѣ Египта, болѣе 100.000 жителей.

На слѣдующій день, 20-го марта, берега были все тѣ же. Въ Нилѣ воды какъ будто бы побольше; на глазъ это, впрочемъ, мало замѣтно, но обозначается движеніемъ парохода. Въ первый день нашего пути мы то-и-дѣло садились на мель; это, впрочемъ, задерживало насъ мало; песокъ на двѣ рѣки настолько неплотный, что стягиваются съ него очень легко, — покачаются, покачаются на мѣстѣ, сразу дадутъ сильный задній ходъ и — пошли. Во второй день врѣзывались мы въ мель всего разъ, да нѣсколько разъ зацѣплялись дномъ парохода. Теперь же, въ третій день, идемъ совершенно свободно. Одна изъ особенностей Нила состоитъ въ томъ, что количество воды увеличивается въ немъ не къ устью, а отъ устья вплоть до того мѣста, гдѣ впадаетъ въ него Атбара, несущая воды сѣверной Абиссиніи. Съ перваго раза это можетъ показаться страннымъ, но это такъ въ дѣйствительности и очень притомъ естественно. Отъ впаденія Атбары до устья Нилъ проходитъ около 2.500 верстъ, не принимая ни одного притока; между тѣмъ идетъ онъ по песчаному руслу, въ странѣ вѣчнаго солнца и жары; количество воды въ рѣкѣ не только поэтому не увеличивается, но масса ея теряется, путемъ просасыванія въ почву, испареніемъ и еще болѣе отводится каналами на орошеніе полей.

Къ полудню будемъ въ Луксорѣ, на развалинахъ древнихъ стовратныхъ Ѳивъ. прежде мы думали проѣхать еще дальше до Ассуана и первыхъ пороговъ — это верстъ на двѣсти выше Ѳивъ, — но выяснилось, что въ такомъ случаѣ мы или вовсе не будемъ имѣть времени для осмотра замѣчательныхъ разваливъ ѳивскихъ храмовъ, или же намъ придется очень долго жить въ Луксорѣ, такъ какъ пароходы, по окончаніи сезона, ходятъ не часто.

Не было еще одиннадцати часовъ, когда m-r Дмвтри началъ указывать намъ далеко впереди на правомъ берегу рѣки какіе-то высокіе предметы. Одинъ онъ называлъ обелискомъ, другой — пилономъ, третій — большою залой и т. д. Мы, однако, ничего разобрать не могли, поняли только, что эти отдаленные великаны, замаскированные другими постройками — остатки громаднѣйшаго карнакскаго храма.

Но вотъ показалась деревушка; среди ней высится европейское зданіе съ вывѣскою: Hôtel Karnac. Проходимъ мимо — окна забиты, нѣтъ и признака жизни. Намъ объясняютъ, что хозяева другого отеля, Hôtel Louxor, гдѣ мы должны остановиться, купили Hôtel Karnac для устраненія конкурренціи, а купивъ его — заколотили всѣ входы и выходы.

Но вотъ и приставь. Раздались пароходные свистки. Мы причалили. Наконецъ-то мы у цѣли нашего долгаго странствованія.

Нетерпѣливо сбѣжали мы съ парохода и быстро взобрались на кручу берега. Пыльная набережная окружала насъ; налѣво лѣпились крохотные домики; направо возвышались какія то развалины; передъ нами — Нилъ, за нимъ — широкая долина, а дальше — разорванные гребни горъ.

На той почвѣ, которую попираемъ мы теперь, стоялъ одинъ изъ величайшихъ городовъ не Египта только, а всего древняго міра. Сто воротъ, сто выходовъ было изъ него и — въ случаѣ войны — 2.000 съ головы до ногъ вооруженныхъ воиновъ выходило изъ каждыхъ воротъ.

По этому Нилу, что спокойно струитъ передъ вами тихія воды свои, многіе вѣка звучали тимпаны, гремѣло оружіе, къ небу неслись грозные крики безчисленныхъ ратей, съ угрозой врагамъ подымались они по немъ далеко, далеко за предѣлы эѳіопскіе или спускались къ морю, а тамъ шли и несли знамена фараоновъ до Каспія и до уходящаго въ небо хребта кавказскаго.

A эти пустынные, тамъ за долиной разорванные гребни горныхъ кряжей! Тысячелѣтія хранили они въ нѣдрахъ своихъ могилы фараоновъ и бренные останки ихъ, — да и кто знаетъ, не хранятъ ли они и теперь могилъ и останковъ куда болѣе того, что открыто было до сихъ поръ? Мы направились въ гостиницу мимо величественной колоннады, остатка прежняго храма, потомъ свернули по узенькой песчаной улицѣ и шли вдоль высокой каменной стѣны, но вотъ въ ней ворота — это входъ въ гостинницу.

Цѣлыхъ три дня видѣли мы вокругъ себя только скалы, пески да неприглядные илистые берега. И вдругъ разомъ, переступивъ только порогъ калитки, очутились мы въ роскошномъ тропическомъ саду.

Широкая, убитая щебнемъ, дорожка, ведетъ къ отелю. Направо, налѣво и впереди, у самыхъ стѣнъ гостинницы, высятся стройныя пальмы. Между ними и вокругъ нихъ, на веселящемъ зеленью своею газонѣ — олеандры, сплошь покрытые своими чудными колокольчиками; кусты розъ, сажени въ полторы высотой, сверху до низу усыпанные алыми и розовыми цвѣтами и бутонами, раскинулись между стволами тополей и грецкихъ орѣховъ; померанцы стоятъ, какъ молокомъ облитые своими крохотными бѣлыми цвѣточками; пестрыя клумбы высятся вдоль дорожекъ; зелень блеститъ весенней свѣжестью. Отовсюду несетъ пріятной сыростью только-что обильно облитой земли.

Отель двухъ-этажный. Внизу кругомъ его крытая галерея, аркадами отдѣленная отъ сада; во второмъ этажѣ, какъ разъ надъ нею, широчайшая терраса, тоже охватывающая все зданіе. Намъ, по выбору нашему, дали комнаты во второмъ этажѣ окнами на сѣверъ, съ выходами на террасу.

Мы заказали завтракъ. Спѣшно устроились у себя въ нумерахъ и пошли смотрѣть садъ. Оказалось, что за окончаніемъ сезона въ порядкѣ только лицевая сторона его отъ входа; остальное не прибрано, не выметено, но все же хорошо. Пальмы, бамбукъ, акаціи, грецкіе орѣхи, лимоны, апельсины, померанцы, рожки, кактусы, алое — словомъ, вся южная флора. Но для насъ главная прелесть сада была даже не въ этомъ, а въ живыхъ голосистыхъ его обывателяхъ. Богъ знаетъ, когда въ послѣдній разъ слышали мы птицъ, — еще, конечно, минувшимъ лѣтомъ на родинѣ, — а тутъ ихъ видимо-невидимо; большое пространство, сплошь покрытое растительностью, привлекло пернатыхъ со всей окрестности; весело носятся они съ вѣтви на вѣтвь, щелкаютъ, свистятъ, щебечутъ и поютъ.

Вернувшись въ гостинницу, мы усѣлись въ лекторіи. Но едва успѣли мы развернуть — кто каррикатурный, кто иллюстрированный журналъ, какъ одинъ изъ слугъ пришелъ сообщить, что насъ спрашиваетъ господинъ, и онъ назвалъ длиннѣйшую и мудренѣйшую арабскую фамилію.

Мы подумали, не есть ли это обыденное въ тѣхъ мѣстностяхъ приставаніе, и уже хотѣли отправить „господина“ по добру во здорову, но онъ, изъ другой комнаты видимо слѣдившій за переговорами слуги, самъ появился въ дверяхъ и, любезно раскланиваясь, подошелъ въ намъ. Это былъ мужчина высокаго роста, красивый, видный, одѣтый по-европейски; цѣпочка съ брелоками, перстни на пальцахъ, чистота и модный покрой жакетки ясно показывали, что не попрошайство — его цѣль. Мы поднялись. Рекомендуется — русскій и британскій, и бельгійскій консулъ въ Луксорѣ. Очень, конечно, рады. По-французски говоритъ плохо, такъ что едва его поймешь. Одинъ изъ насъ обратился къ нему по-италіянски; консулъ обрадовался, и они затараторили очень оживленно. Но вотъ подали завтракъ; за столомъ насъ всего пятеро: какой-то бельгіецъ съ женой да мы трое. Ѣда прескверная; всему, говорятъ, виною конецъ сезона. Въ гостинницѣ 150 нумеровъ, и съ ноября по конецъ февраля рѣдко бываютъ пустые; теперь же занято всего четыре; вся европейская прислуга — повара, прачки, лакеи-кельверы — уже уѣхали въ Италію и Швейцарію и вернутся оттуда только по окончаніи тамошняго сезона, въ октябрѣ; готовятъ же и служатъ намъ мѣстные.

За завтракомъ мы сидѣли довольно долго. Я спросилъ вторую чашку кофе. Только-что подалъ мнѣ ее слуга и отошелъ къ прилавку, какъ быстро вбѣжалъ другой слуга, очень скоро заговорилъ съ первымъ и энергическими жестами сталъ показывать на насъ вообще и на меня въ особенности. Нѣсколько мгновеній недоумѣніе было видно на лицахъ ихъ, но потомъ они бросились въ намъ. Подававшій мнѣ кофе обратился ко мнѣ тономъ, въ которомъ и восклицаніе, и вопросъ слышались въ одинаковой мѣрѣ: „московъ, московъ, московъ!?“ Я недоумѣвающе смотрѣлъ на него. Тогда, забывъ, повидимому, принятые въ отелѣ порядки, онъ началъ слегка пальцемъ тыкать меня въ плечо, снова повторяя: „московъ, московъ!“… а затѣмъ билъ себя въ грудь и говорилъ: „Копть, коптъ! Кристосъ, коптъ! Кристосъ!“

Копты пришли въ восторгъ. Быстро на лѣвой рукѣ засучили они до плеча рукава одежды и показывали татуированный ниже плеча большой православный крестъ. Ударяя по немъ и цѣлуя его, они повторяли: „Московъ, коптъ, Кристосъ, ami, ami, ami! Коптъ, Акъ-падишахъ, ami, ami!“

Большинство сельчанъ Верхняго Египта копты-христіане, въ городахъ же — мусульмане. Здѣшнее христіанство — дѣло проповѣди, трудовъ и мученичества великихъ ѳиваидскихъ отшельниковъ; оно уже со времени женитьбы Іоанна III на Софіи Палеологъ стало видѣть въ Москвѣ своего защитника; побѣды Екатерины надъ турками еще болѣе укрѣпили эту мысль.

Послѣ завтрака мы надумались, что англичане въ консулы дурака не выберутъ, что, слѣдовательно, консулъ можетъ намъ оказаться полезенъ, да и сообщитъ многое, чего безъ знакомства не узнаешь, — поэтому рѣшили сдѣлать ему визитъ. Оказалось, консульство перешло въ нему отъ отца и не мало содѣйствовало его обогащенію, такъ что онъ самый состоятельный изъ обывателей Луксора. Отъ гостинницы до его дома не болѣе сотни шаговъ. Принялъ онъ насъ предупредительно, угостилъ кофе, шербетомъ, вареньями; показывалъ старое оружіе, монеты и тому подобное, звалъ на слѣдующій день отобѣдать чисто по-арабски, безъ ножей, вилокъ и салфетокъ, и съ арабской кухней, и затѣмъ вызвался проводить въ Карнакъ.

Поѣхали, конечно, на ослахъ. Большой карнакскій храмъ состоялъ изъ множества частей. Главнѣйшая — въ видѣ длиннаго прямоугольника, вытянутаго съ востока на западъ. Въ ней примыкаютъ пристройки. Важнѣйшія изъ нихъ идутъ длинной полосою прямо на югъ, выходятъ за прежнюю ограду храма и тянутся въ видѣ аллеи сфинксовъ, изрѣдка прерываемыхъ постройками меньшихъ храмовъ.

На встрѣчу этой линіи шла прежде другая отъ Луксорскаго храма, такъ что обѣ главныя святыни древнихъ Ѳивъ, отстоящія слишкомъ на двѣ версты одна отъ другой, все же соединялись между собою.

Главный входъ въ карнакскій храмъ былъ съ запада, со стороны Нила. Сначала шла аллея сфинксовъ; потомъ небольшой пропилонъ, т.-е. преддверіе, въ родѣ тѣхъ тріумфальныхъ воротъ, которыя особенно часто строились у насъ въ царствованіе Александра I и Николая I; только, конечно, египетскія ворота покрупнѣе нашихъ, складывались изъ огромныхъ камней не имѣли сводовъ. За пропиловомъ — новая коротенькая аллея сфинксовъ, а затѣмъ пилонъ. Каждый пилонъ представляетъ собой не что иное, какъ огромную стѣну, воздвигнутую поперекъ храма, т.-е. по его ширинѣ; стѣна эта въ основаніи шире и все съуживается вверхъ, такъ что наружныя стороны ея наклонены подобно боковымъ гранямъ пирамидъ, но наклонъ только гораздо круче, такъ что издали сооруженіе можно счесть совсѣмъ отвѣснымъ; по самой серединѣ этой стѣны проходъ, отличающійся отъ всякаго рода каменныхъ воротъ нашихъ не одной только громадностью, но и тѣмъ, что стѣнки его скошены вверхъ, какъ и внѣшнія стѣны пилона, и что надъ нимъ верхней покрышки, потолка, никогда не дѣлалось. Первый самый большой пилонъ выстроенъ позже остальныхъ частей главнаго храма, во времена Птолемеевъ; онъ даже не былъ никогда окончательно достроенъ, и, несмотря на это, онъ — самый большой изъ пилоновъ храма; нынѣшняя его высота около 21 сажени, длина 53 сажени, ширина болѣе 7 саженъ. Сѣверная, лѣвая отъ входа, половила его значительно повреждена.

За пилономъ идетъ первый дворъ храма; западную его сторону составляетъ 1-й пилонъ, восточную — 2-й пилонъ; сѣверная же и южная — изъ толстыхъ стѣнъ, впереди которыхъ рядъ колоннъ; пространство между стѣнами и колоннами прикрыто сверху огромными камнями, такъ что образуетъ закрытыя галереи. Во дворѣ этомъ на стѣнѣ перваго пилона высѣчена надпись, сдѣланная по распоряженію ученой коммиссіи, сопровождавшей Наполеона въ его экспедиціи; она указываетъ градусы широты и долготы, подъ которыми находятся главнѣйшія развалины Египта.

За первымъ дворомъ идетъ второй пилонъ, нѣсколько меньшихъ размѣровъ, но болѣе древній, чѣмъ первые пилонъ и дворъ.

У входа стояли двѣ огромныхъ статуи; одна изъ нихъ еще на ногахъ — это, повидимому, Рамзесъ I.

За вторымъ пилономъ идетъ большая зала колоннъ, замѣчательнѣйшая изъ залъ, оставленныхъ вамъ Египтомъ. Потолокъ поддерживался 134 громадными колоннами; 12 изъ нихъ, ближайшихъ къ серединѣ у самой оси храма, чуть-чуть больше остальныхъ. Высота колоннъ этихъ почти 11 саженъ, окружность семь аршинъ, т.-е. каждая изъ нихъ такой же величины, какъ Вандомская колонна въ Парижѣ, воздвигнутая въ память побѣдъ наполеоновской великой арміи. Изъ колоннъ этихъ двѣ упали, одна накловилась, а остальныя стоятъ, такъ же высоко поднявъ головы, какъ и при постройкѣ ихъ за 15 вѣковъ до Рождества Христова.

И стѣны, и колонны залы покрыты изображеніями, обыкновенно раскрашенными, и надписями. Одна изъ замѣчательнѣйшихъ картинъ, высѣченная, впрочемъ, на внѣшней сторонѣ пилона, составляющаго восточную стѣну залы, изображаетъ Сети I въ боевой колесницѣ; передъ нимъ склонились побѣжденныя имъ племена; сирійцы и евреи устилаютъ древесными вѣтвями его путь и возносятъ славу царю, „взглядъ котораго, подобно солнцу, даруетъ жизнь“. Другой рисунокъ изображаетъ возвращеніе Сети домой; его встрѣчаютъ подданные, самъ онъ на Нилѣ, въ лодкѣ, подъ которой въ водѣ плаваютъ и играютъ крокодилы и бегемоты. На третьемъ Сети приноситъ жертву богамъ. На четвертомъ Сети избиваетъ колѣнопреклоненныхъ у ногъ его плѣнниковъ, а возлѣ него стоить Ѳивавда, олицетворенная женщиной, и подаетъ ему колчанъ, полный стрѣлъ.

За залой колоннъ идетъ третій пилонъ, меньше второго; за третьимъ пилономъ — узкій дворъ, а потомъ четвертый, еще меньшій, пилонъ. Передъ проходомъ сквозь этотъ пилонъ, слѣдовательно въ узкомъ дворѣ, стояли два обелиска изъ сіенскаго гранита, въ 11 саженъ высоты каждый; одинъ изъ нихъ упалъ и разбить въ куски.