Записки Державина — ДО

ОТЪ ИЗДАТЕЛЯ.

Первое начало своей автобіографіи Державинъ положилъ въ 1805 году по вызову Евгенія Болховитинова. Собирая матеріалы для словаря писателей, Евгеній, въ то время епископъ старорусскій и викарій новгородскій, обратился къ поэту съ просьбой доставить ему свѣдѣнія о своей жизни. Вслѣдствіе того Державинъ написалъ для него: 1) очеркъ своей біографіи, 2) рядъ пояснительныхъ замѣтокъ о своихъ стихотвореніяхъ и о случаяхъ, подавшихъ къ нимъ доводъ. Воспользовавшись этими двумя записками, особливо первою, Евгеній позволилъ впослѣдствіи снялъ съ нихъ копію Остолопову, который служилъ въ Вологдѣ въ то время, когда ученый авторъ словаря писателей занималъ тамъ архіерейскую каѳедру (1808—1816). Эти-то замѣтки, но съ передѣлками и пропусками, были изданы Остолоповымъ, по смерти поэта, подъ заглавіемъ: Ключъ къ сочиненіямъ Державина. Не оговоривъ съ полною ясностію происхожденія этой книжки, Остолоповъ долгое время считался болѣе нежели простымъ издателемъ ея. Въ предисловіи, подписанномъ его именемъ, сказано: «Имѣвъ счастіе пользоваться благосклонностію Гавріила Романовича, я успѣлъ подъ его руководствомъ собрать самыя достовѣрныя объясненія на большую и лучшую часть его сочиненій … а дабы сдѣлать изданіе мое полнѣе и занимательнѣе, присовокупляю и краткое описаніе жизни Державина, составленное изъ собственныхъ его записокъ». Только года три тому назадъ мы узнали истину изъ переписки Болховитинова съ графомъ Хвостовымъ. Дѣло стало еще яснѣе, когда мы вскорѣ послѣ того получили отъ г. Ивановскаго тетрадь, писанную рукой Анастасевича и содержащую въ себѣ полный текстъ обѣихъ записокъ, составленныхъ Державинымъ для Евгенія. Анастасевичъ не только списалъ подлинную тетрадъ съ дипломатическою точностью, такъ что у него означены даже зачеркнутыя слова и всѣ приписки надъ строками, но сообщилъ въ особыхъ замѣткахъ и разныя относящіяся къ дѣлу обстоятельства. Такъ изъ этихъ замѣтокъ видно между прочимъ, что о спискѣ, сдѣланномъ Остолоповымъ, Анастасевичу говорилъ самъ Евгеній, «не одобряя такого изуродованнаго изданія», какимъ оказался Ключъ. Еще гораздо прежде появленія его въ печати, именно въ 1816 году, Евгеній, управляя Псковской епархіей, сообщилъ тетрадь Державина Анастасевичу, который и списалъ ее съ намѣреніемъ напечатать въ «Трудахъ» Казанскаго общества любителей словесности, но не рѣшился, «разсудивъ, что многое еще рано издавать въ свѣтъ». Это послѣднее соображеніе, вообще руководившее и тогдашнею цензурою, служитъ отчасти извиненіемъ Остолопову въ искаженіи первоначальной редакціи Ключа. Куда дѣвалась подлинная тетрадь, принадлежавшая Евгенію, намъ неизвѣстно.

Мы не знаемъ также, были ли въ рукахъ Державина эти первоначальныя автобіографическія и пояснительныя его замѣтки, когда онъ въ 1809 и 1810 годахъ диктовалъ своей племянницѣ Львовой тѣ болѣе обширныя Объясненія на свои сочиненія, которыя напечатаны въ концѣ III-го тома нашего изданія. Встрѣчающееся мѣстами разногласіе между тѣмъ и другимъ комментаріемъ (наприм. въ означеніи времени, когда написаны нѣкоторыя стихотворенія) заставляютъ скорѣе предполагать, что онъ перваго труда не имѣлъ передъ глазами при вторичной работѣ. Да врядъ ли у него и остался отпускъ рукописи, переданной Евгенію; судя по многочисленнымъ помаркамъ и поправкамъ, на которыя указываетъ въ ней Анастасевичъ, мы съ полнымъ основаніемъ можемъ догадываться, что эта тетрадь, хотя и писанная чужимъ почеркомъ, но безпрестанно носившая слѣды руки Державина, была единственною, и произошла такъ же, какъ Объясненія, т. е, что онъ диктовалъ ее; своеручныя поправки были сдѣланы потомъ, при просмотрѣ текста для передачи Евгенію.

Вскорѣ послѣ того, какъ подъ диктовку поэта написаны били его Объясненія, онъ занялся и своими Записками. Мысль предпринять этотъ трудъ окончательно развилась у него, какъ кажется, вслѣдствіе его отставки въ 1803 году: ему хотѣлось оправдаться передъ потомствомъ въ невзгодахъ, которыхъ онъ считалъ себя жертвою. Какъ видно изъ послѣдней фразы Записокъ, конецъ ихъ относится къ 1812 году; писались онѣ въ продолженіе всего этого года, можетъ быть отчасти также въ 1811 и 1813 годахъ. Основная идея ихъ обнаруживается уже изъ даннаго имъ заглавія: Записки изъ извѣстныхъ всѣмъ происшествіевъ и подлинныхъ дѣлъ, заключающія въ себѣ жизнь Гаврилы Романовича Державина. Какъ Объясненія касались собственно его литературныхъ трудовъ, такъ Записки должны были раскрыть другую сторону его дѣятельности, службу его на разныхъ поприщахъ. При всемъ различіи цѣли и плана тѣхъ и другихъ, въ содержаніи однакожъ не вездѣ господствуетъ строгое разграниченіе: и тутъ и тамъ разсказываются нерѣдко, съ небольшими измѣненіями въ подробностяхъ, одни и тѣ же обстоятельства.

Записки сохранились единственно въ черновой рукописи, которая, за исключеніемъ немногихъ страницъ, писана рукой самого Державина на толстой синей бумагѣ и составляетъ книгу въ 564 страницы листоваго формата. По смерти вдовы поэта, въ 1842 году, эта рукопись досталась душеприкащику покойной, попечителю С-петербургскаго учебнаго округа извѣстному археологу Константину Матвѣевичу Бороздину, а отъ него перешла по наслѣдству съ его дочери, Еленѣ Константиновнѣ, нынѣ Корсаковой (Ср. Предисловіе къ тому I нашего изданія, стр. XI). Долго Записки эти оставались подъ спудомъ: почти никто и не зналъ о существованіи ихъ; когда, вскорѣ послѣ смерти поэта, въ печати стали иногда заявлять о «запискахъ» Державина, то подъ этимъ названіемъ разумѣли собственно его Объясненія, болѣе даже первоначальныя (Ключъ), какъ напр. Каразинъ въ своей статьѣ объ одѣ Богъ. Настоящія Записки хранились какъ тайна. Наконецъ въ 1858 году редакція московскаго журнала Русской Бесѣды пріобрѣла право напечатать ихъ, и онѣ явились сперва въ этомъ журналѣ (1859, кн. I—V), а потомъ, въ 1860 году, и отдѣльными оттисками того же набора. Къ нимъ присоединены тутъ (впрочемъ только въ первой половинѣ ихъ) весьма обстоятельныя во многихъ случаяхъ примѣчанія и поясненія П. И. Бартенева.

Въ тогдашней литературѣ нашей господствовало возникшее незадолго передъ тѣмъ обличительное направленіе. Естественно, что Записки Державина, по своей безразсчетной откровенности, подали противъ автора оружіе критикамъ, которые не затруднились къ дѣятелю другой эпохи примѣнить новые, хотя еще и не совсѣмъ ясно сознанные, идеалы гражданской доблести и либерализма. Тѣмъ не менѣе однакожъ интересъ этихъ Записокъ, обиліе представляемыхъ ими новыхъ и важныхъ свѣдѣній не могли не быть тогда же оцѣнены всякимъ безпристрастнымъ читателемъ. О значеніи ихъ, какъ историческаго источника, убѣдительно свидѣтельствуютъ между прочимъ тѣ многочисленныя выписки изъ нихъ и ссылки, которыя разсѣяны въ изданіяхъ послѣдняго десятилѣтія.

На Записки Державина нельзя смотрѣть какъ на строго обдуманное и отдѣланное литературное сочиненіе: это не болѣе какъ наскоро набросанныя вчернѣ воспоминанія, въ которыхъ авторъ, предположивъ себѣ касаться только службы своей, и безпрестанно дѣлаетъ отступленія, проговаривается и сообщаетъ разнаго рода жизни и занимательныя подробности". Г. Бартеневъ, которому принадлежитъ этотъ отзивъ, указываетъ далѣе на нѣкоторую неточность и сбивчивость изложенія въ Запискахъ, и справедливо заключаетъ, что онѣ писаны безъ предварительныхъ отмѣтокъ, на память. Дѣйствительно, только тѣ страницы, которыя относятся къ эпохѣ пугачевщины, возникли въ первоначальномъ видѣ вскорѣ послѣ событій, чуть ли не на самыхъ мѣстахъ, куда посланъ былъ Державинъ, и пересмотрѣны впослѣдствіи, при включеніи ихъ въ составъ общихъ Записокъ о его службѣ. Что касается до всего остальнаго, то хотя онъ, какъ мы видѣли, и составилъ ранѣе очеркъ своей біографіи, а отдѣльные эпизоды ея описалъ сверхъ того въ Объясненіяхъ; однакожъ, по нѣкоторымъ частнымъ несходствамъ въ передачѣ тѣхъ же обстоятельствъ, становится яснымъ, что онъ при редакціи Записокъ не справлялся съ прежними своими сообщеніями. Вообще Записки составлялись безъ всякой подготовки: «иногда Державинъ повторяетъ уже сказанное, говоритъ о себѣ то въ третьемъ, то въ первомъ лицѣ, ошибается въ годахъ, не доканчиваетъ рѣчи и проч. Кажется, онъ даже не выправилъ Записокъ: хотя въ рукописи довольно помарокъ, но слогъ крайне небреженъ». Такъ замѣчаетъ г. Бартеневъ. Съ своей стороны прибавимъ, что еслибъ Державинъ прожилъ еще нѣсколько лѣтъ, то по всей вѣроятности онъ бы возвратился къ своимъ Запискамъ и придалъ имъ болѣе совершенный видъ, по крайней мѣрѣ насколько это было совмѣстно съ его недостаточнымъ литературнымъ образованіемъ и особенностями его необработанной, неправильной прозы. Нельзя впрочемъ не замѣтить, что какъ скоро разсказъ его, подъ вліяніемъ самаго предмета, оживляется, то у него безсознательно срываются съ пера цѣлыя страницы болѣе стройной рѣчи, запечатлѣнной оригинальною простотой и характеромъ чисто-русскаго языка, близкаго къ народному.

Перепечатывая здѣсь Записки Державина, мы тщательно свѣрили каждое слово текста Русской Бесѣды съ подлинною рукописью, принадлежащею нынѣ Императорской Публичной библіотекѣ, и такимъ образомъ намъ удалось устранить нѣкоторыя неисправности, которыя въ первомъ изданіи были неизбѣжны при трудности разбирать, мѣстами, скоропись поэта; болѣе важныя изъ такихъ поправокъ указаны нами.

Что касается до примѣчаній, сопровождавшихъ тамъ текстъ Державина, то такъ какъ многія обстоятельства жизни его и лица, съ которыми онъ находился въ сношеніяхъ, уже подавали намъ поводъ къ поясненіямъ въ предыдущихъ томахъ, о другихъ же предметахъ еще будетъ рѣчь въ приготовляемой нами біографіи его, то большое число примѣчаніи Русской Бесѣды оказалось въ настоящемъ изданіи излишнимъ. Тѣ изъ нихъ, которыя мы съ позволенія П. И. Бартенева сохраняемъ, отмѣчаются у насъ начальными буквами его имени. Дополняя эти примѣчанія своими собственными, мы между прочимъ указываемъ на параллельныя мѣста Объясненій и сверхъ того приводимъ отрывки изъ первоначальныхъ автобіографическихъ и пояснительныхъ замѣтокъ, составленныхъ Державинымъ для Евгенія, которыя обозначаемъ словами: Тетр., 1805 года. Наконецъ, чтобы читатель сочиненій Державина могъ безъ труда отыскивать въ Запискахъ мѣста, на которыя мы прежде ссылались по московскому ихъ изданію, отмѣчаемъ на ноляхъ соотвѣтствующія страницы его,

Обиліе скопившихся у насъ матеріаловъ дало намъ возможность, во-первыхъ, почти каждое автобіографическое показаніе Державина повѣрить по современнымъ подлиннымъ свидѣтельствамъ, между которыми важнѣйшее мѣсто занимаетъ уже напечатанная нами обширная переписка его; во-вторыхъ, дополнить его Записки многими документами, отчасти въ нихъ же упомянутыми, но до сихъ поръ еще не напечатанными. Вотъ почему въ примѣчаніяхъ своихъ мы часто ссылаемся на переписку поэта, а вслѣдъ за Зстисками помѣстимъ нѣсколько, либо вовсе неизвѣстныхъ, либо не вполнѣ извѣстныхъ сочиненій Державина, относящихся также къ его служебной дѣятельности.

Сентябрь 1870.

Я. Гротъ.

45

45

45

45

45

ОТДѣЛЕНІЕ I.

Съ рожденія его и воспитанія по вступленіе въ службу.

Бывшій статсъ-секретарь при Императрицѣ Екатеринѣ Второй, сенаторъ и коммерцъ-коллегіи президентъ, потомъ при Императорѣ Павлѣ членъ верховнаго совѣта и государственный казначей, а при Императорѣ Александрѣ министръ юстиціи, дѣйствительный тайный совѣтникъ и разныхъ орденовъ кавалеръ, Гавріилъ Романовичъ Державинъ родился въ Казани отъ благородныхъ родителей, въ 1743 году поля 3 числа. Отецъ его служилъ въ арміи и, получивъ отъ конскаго удару чахотку, переведенъ въ оренбургскіе полки преміеръ-маіоромъ; потомъ отставленъ въ 1754 году полковникомъ. Мать его была изъ роду Козловыхъ. Отецъ его имѣлъ за собою, по раздѣлу съ пятерыми братьями, крестьянъ только 10 душъ, а мать 50. При всемъ семъ недостаткѣ были благонравные и добродѣтельные люди. Помянутый сынъ ихъ былъ первымъ отъ ихъ брака; въ младенчествѣ былъ весьма малъ, слабъ и сухъ, такъ что, по тогдашнему въ томъ краю непросвѣщенію и обычаю народному, должно было его запекать въ хлѣбѣ, дабы получилъ онъ сколько нибудь живности. Въ томъ же году отецъ его по коммиссіи командированъ былъ къ слѣдствію купцовъ Корякиныхъ въ городъ Яранскъ. — Примѣчанія достойно, что когда въ 44 году явилась большая, весьма извѣстная ученому свѣту комета, то при первомъ на нее воззрѣніи младенецъ, указывая на нее перстомъ, первое слово выговорилъ: Богъ! Родители съ взаимною нѣжностію старались его воспитывать; однакоже, когда въ послѣдующемъ году родился у него братъ, то мать любила болѣе меньшаго, а отецъ старшаго, который на четвертомъ году уже умѣлъ читать. За неимѣніемъ въ тогдашнее время въ томъ краю учителей, наученъ отъ церковниковъ читать и писать. Мать, однако, имѣя болѣе времени быть дома, когда отецъ отлучался по должностямъ своимъ на службу, старалась пристрастить къ чтенію книгъ духовныхъ, поощряя къ тому награжденіемъ игрушекъ и конфектовъ. Старшій былъ острѣе и расторопнѣе, а меньшой глубокомысленнѣе и медлительнѣе. Въ младенческіе годы прожили они подъ непрестаннымъ присмотромъ родителей нѣсколько въ сказанномъ городѣ Яранскѣ, потомъ въ Ставрополѣ, что близъ Волги, а наконецъ въ Оренбургѣ, гдѣ старшій, при вступленіи въ отроческія лѣта, то есть по седьмому году, по тогдашнимъ законамъ, явленъ былъ на первый смотръ губернатору Ивану Ивановичу Неплюеву и отданъ для наученія нѣмецкаго языка, за неимѣніемъ тамъ другихъ учителей, сосланному за какую-то вину въ каторжную работу, нѣкоторому Іосифу Розѣ, у котораго дѣти лучшихъ благородныхъ людей, въ Оренбургѣ при должностяхъ находящихся, мужеска и женска полу, учились. Сей наставникъ, кромѣ того, что нравовъ развращенныхъ, жестокъ, наказывалъ своихъ учениковъ самыми мучительными, но даже и неблагопристойными штрафами, о коихъ разсказывать здѣсь было бы отвратительно, былъ самъ невѣжда, не зналъ даже грамматическихъ правилъ, а для того и упражнялъ только дѣтей тверженіемъ наизусть вокаболъ и разговоровъ, и списываніемъ оныхъ, его Розы рукою прекрасно однако писанныхъ. Чрезъ нѣсколько лѣтъ, посредствомъ таковаго ученія, разумѣлъ уже здѣсь упомянутый питомецъ по-нѣмецки читать, писать и говорить, и какъ имѣлъ чрезвычайную къ наукамъ склонность, занимаясь между уроковъ денно и нощно рисованію, но какъ не имѣлъ не токмо учителей, но и хорошихъ рисунковъ, то довольствовался изображеніемъ богатырей, каковые деревянной печати въ Москвѣ на Спасскомъ мосту продаются, раскрашивая ихъ чернилами, простою и жженою вохрою, такъ что всѣ стѣны его комнаты были оными убиты и уклеены. Въ теченіи сего времени отецъ имѣлъ коммиссіи быть при межеваніи нѣкоторыхъ владѣльческихъ земель, то отъ геодезиста, при немъ находящагося, сынъ получилъ охоту къ инженерству. Наконецъ, когда отецъ его въ 754 году получилъ отставку, для которой ѣздилъ въ Москву, въ бытность въ оной Государыни Императрицы Елисаветъ Петровны, то и сей любимый сынъ его былъ съ нимъ, съ намѣреніемъ, чтобъ записать его въ кадетскій корпусъ или въ артиллерію: но какъ для того надобно было ѣхать въ Петербургъ, а дѣла отца его, которыя онъ долженъ былъ кончить въ Москвѣ, паче же недостатокъ, что издержался деньгами, ѣхать ему въ сію новую столицу не дозволили, то возвратился онъ въ деревню съ намѣреніемъ въ будущемъ году непремѣнно записать сына въ помянутыя мѣста. Хотя ему и вызывались нѣкоторыя особы въ Москвѣ принять его въ гвардію; но онъ по недостатку своему на то не могъ согласиться; однакоже, по пріѣздѣ въ деревню, въ томъ же году въ ноябрѣ мѣсяцѣ скончался, и тѣмъ самымъ пресѣклись желанія отца и сына, чтобъ быть послѣднему въ такихъ командахъ, гдѣ бы чему-нибудь ему научиться можно было. И такимъ образомъ мать осталась съ двумя сыновьями и съ дочерью одного году въ крайнемъ сиротствѣ и бѣдности; ибо, по бытности въ службѣ, самомалѣйшія деревни, и тѣ въ разныхъ губерніяхъ по клочкамъ разбросанныя, будучи неустроенными, никакого доходу не приносили, что даже 15 р. долгу, послѣ отца оставшаго, заплатить нечѣмъ было; притомъ сосѣди иные прикосновенныя къ нимъ земли отняли, а другіе, построивъ мельницы, остальные луга потопили. Должно было съ ними входить въ тяжбу; но какъ не было у сиротъ ни достатку, ни защитника, то обыкновенно въ приказахъ всегда сильная рука перемогала; а для того мать, чтобъ какое гдѣ-нибудь отыскать правосудіе, должна была съ малыми своими сыновьями ходить по судьямъ, стоять у нихъ въ переднихъ у дверей по нѣскольку часовъ, дожидаясь ихъ выходу; но когда выходили, то не хотѣлъ никто выслушать ее порядочно; но всѣ съ жестокосердіемъ ее проходили мимо, и она должна была ни съ чѣмъ возвращаться домой со слезами, въ крайней горести и печали, и какъ не могла нигдѣ найти защиты, то и принуждена была лучшія угодья отдать записью купцу Дрябову за 100 рублей въ вѣчную кортому, на которыхъ и построилъ онъ для суконной своей Фабрики, въ Казани находящейся, сукноваляльную мельницу, которая и теперь въ деревнѣ Комаровкѣ существуетъ, и которую послѣ, при межеваніи, старшій, сынъ, будучи уже одинъ наслѣдникъ, не хотя нарушить слова матери, за нимъ утвердилъ. Таковое страданіе матери отъ неправосудія вѣчно осталось запечатлѣннымъ на его сердцѣ, и онъ, будучи потомъ въ высокихъ достоинствахъ, не могъ сносить равнодушно неправды и притѣсненія вдовъ и сиротъ. При таковыхъ однако напастяхъ мать никогда не забывала о воспитаніи дѣтей своихъ, но прилагала всевозможное попеченіе, какое только возможно было имъ доставить; а для того отдала ихъ въ наученіе, за неимѣніемъ лучшихъ учителей ариѳметики и геометріи, сперва гарнизонному школьнику Лебедеву, а потомъ артиллеріи штыкъ-юнкеру Полетаеву; но какъ они и сами въ сихъ наукахъ были малосвѣдущи, ибо какъ Роза нѣмецкому языку училъ безъ грамматики, такъ и они ариѳметикѣ и геометріи безъ доказательствъ и правилъ, то и довольствовались въ ариѳметикѣ одними первыми пятью частями, а въ геометріи черченіемъ фигуръ, не имѣя понятія, что и для чего надлежитъ. Когда же большому сыну насталъ 12-й годъ, то мать, дабы исполнить законъ и явить герольдіи въ положенный срокъ дѣтей своихъ, въ 757 году ѣздила въ Москву, желая также, по явкѣ въ оной и по полученіи доказательствъ на дворянство, записать ихъ въ помянутыя мѣста, куда отецъ хотѣлъ; но какъ, противъ всякаго чаянія, въ герольдіи не могла она объяснить хорошенько роду Державиныхъ, по которымъ городамъ и въ которыхъ годахъ предки ихъ служили, то и произошло затрудненіе; а для того, чтобъ отвратить оное, должно было обратиться къ нѣкоему подполковнику Дятлову, живущему въ Можайскомъ уѣздѣ, происшедшему отъ сестры мужа ея, который, пріѣхавъ въ Москву, доказалъ истинное дворянское происхожденіе явленныхъ недорослей отъ рода Багримы мурзы, выѣхавшаго изъ Золотой Орды при царѣ Иванѣ Васильевичѣ Темномъ, что явствуетъ въ Бархатной книгѣ вообще съ родами: Нарбековыми, Акинфіевыми, Кеглевыми и прочими; но какъ на таковое изысканіе древности употреблено много времени, то зимнею порою и не можно уже было доѣхать до Петербурга, лѣтній путь по недостатку не былъ подъ силу, то и возвратились въ Казань съ тѣмъ, чтобы въ будущемъ году совершить свое предположеніе.

Поелику же въ 1758 году открылась въ Казани гимназія, состоящая подъ главнымъ вѣдомствомъ Московскаго университета, и то и отложена поѣздка, а записаны дѣти въ сіе училище, въ которомъ преподавалось ученіе языкамъ: латынскому, французскому, нѣмецкому, ариѳметикѣ, геометріи, танцованію, музыкѣ, рисованію и фехтованію, подъ дирекціею бывшаго тогда ассессоромъ Михайла Ивановича Веревкина; однакоже, по недостатку хорошихъ учителей, едвали съ лучшими правилами какъ и прежде. Болѣе жъ всего старались, чтобъ научить читать, писать и говорить сколько-нибудь по грамматикѣ, и быть обходительнымъ, заставляя сказывать на каѳедрахъ сочиненныя учителемъ и выученный наизусть рѣчи; также представлять на театрѣ бывшія тогда въ славѣ Сумарокова трагедіи, танцовать и фехтовать въ торжественныхъ собраніяхъ при случаѣ экзаменовъ; что сдѣлало питомцевъ хотя въ наукахъ неискусными, однакоже доставило людскость и нѣкоторую розвязь въ обращеніи. Старшій изъ Державиныхъ оказалъ болѣе способности къ наукамъ до воображенія касающимся, а меньшой къ математическимъ; однакоже, во всѣхъ классахъ старшій своею расторопностію блисталъ поверхностью и бралъ предъ меньшимъ преимущество, который казался тупъ и застѣнчивъ. Вслѣдствіе чего старшій отличался въ рисованіи, а потому, когда директоръ въ 759 году сбирался главному куратору Ивану Ивановичу Шувалову дать отчетъ въ успѣхахъ ввѣреннаго ему училища, то и приказалъ отличившимся ученикамъ начертить геометрію и скопироватъ карты Казанской губерніи, украсивъ оныя 12 разными фигурами и ландшафтами, дабы тѣмъ дать блескъ своему старанію о наученіи ввѣреннаго ему благороднаго юношества. Въ числѣ сихъ отличныхъ былъ и старшій Державинъ. Когда жъ директоръ въ 1760 году изъ Петербурга возвратился, то въ вознагражденіе учениковъ, трудившихся надъ геометріею, объявилъ каждаго по желанію записанными въ службу въ полки лейбъ-гвардіи солдатами, а Державина въ инженерный корпусъ кондукторомъ; вслѣдствіе чего и надѣли всѣ принадлежащіе званію каждаго мундиры. Почему Державинъ, при бывшихъ торжествахъ въ гимназіи, и отправлялъ должность артиллериста, бывъ при артиллеріи и при представленіи фейерверковъ.

А когда нужно было, по указу Сената въ томъ же 1760 году, снять съ города Чебоксаръ планъ съ различеніемъ домовъ, противъ повелѣнія того правительства не по плану построенныхъ, и отправленъ для того сказанный директоръ Веревкинъ (ибо онъ въ то же время былъ и членъ губернской канцеляріи), то за неимѣніемъ тогда въ гимназіи геодезіи учителя, ибо бывшій въ той должности капитанъ Морозовъ умеръ, то и взялъ онъ старшаго Державина вмѣсто инженера съ собою, подчиня ему нѣсколько изъ учениковъ для помощи. Поелику же они всѣ, какъ выше сказано, учились геометріи безъ правилъ и доказательствъ, и притомъ никогда на практикѣ не бывали, то пріѣхавъ въ городъ, когда должно было снимать оный на планъ, и стали въ пень, тѣмъ паче, что съ ними и астрелябіи не было. Въ такомъ затруднительномъ случаѣ требовали наставленія отъ главнаго командира; но какъ и онъ не весьма далекъ былъ въ математическихъ наукахъ, то и далъ наставленіе весьма странное, или паче весьма смѣшное, приказавъ сдѣлать рамы шириною въ восемь сажень (что была мѣра по сенатскому указу широты улицы), а длиною въ шестнадцать, и оковавъ оныя связьми желѣзными и цѣпями, носить множествомъ народа вдоль улицы, и когда сквозь которую улицу рама не проходя, задѣвала за какой-либо домъ, изъ коихъ нѣкоторые были каменные, то записывать въ журналъ, который домъ сколько не въ мѣру построенъ противъ сенатскаго положенія, а на воротахъ мѣломъ надписывать: ломать, Сіе, можетъ быть, не по неискусству его, но изъ хитрости приказано было для того, чтобъ народу и хозяевамъ болѣе сдѣлать тревоги; ибо когда съ идущихъ мимо города по Волгѣ судовъ сганиваемы были бурлаки для ношенія помянутыхъ рамъ, то суда остановлялись, а знатные граждане устрашены надписью, что ихъ домы ломать будутъ, то и уважали болѣе давшаго такое странное повелѣніе. Слѣдовательно и искали чрезъ всякія средства у него милости граждане, чтобъ не ломали ихъ домовъ, а судовые хозяева, чтобъ не воспрещали далѣе ихъ плаванія. Притомъ къ сугубому жителей устрашенію, а особливо богатаго купечества, у которыхъ внутри города построены были кожевенные заводы, вымыслилъ онъ, господинъ Веревкинъ, средство доказать имъ, что они не токмо дѣлаютъ нечистоту и зловоніе въ городѣ, но и вредъ здравію; то приказалъ онъ, при собраніи чиновниковъ воеводской канцеляріи, магистрата и народа, вынуть у самыхъ заводовъ нѣсколько со дна рѣки грунту, который ни что иное оказался, какъ кожаныя стружки, ольховая и дубовая кора, и положить оныя въ горшки, а воду налить въ бутылки и то же самое сдѣлать выше по рѣкѣ, гдѣ никакихъ заводовъ не было, и тотъ вынутый дрязгъ запечатать печатьми его, Веревкина, магистрата и воеводской канцеляріи, написавъ на привязанныхъ къ нимъ ярлыкахъ, гдѣ и при комъ именно горшки наполнемы и бутыли налиты. Сдѣлавъ сіе, приказалъ горшки и бутыли выставить въ открытыхъ мѣстахъ на солнце; а какъ они простояли такимъ образомъ три дни въ лѣтніе жаркіе дни, то, при собраніи тѣхъ же чиновниковъ и народа, приказалъ распечатать. Натурально, что оказались въ нихъ черви и весьма скверный запахъ; по поводу чего и далъ онъ воеводской канцеляріи и магистрату предложеніе, чтобъ дѣйствіе заводовъ было до указу отъ Сената остановлено, и кожъ бы на нихъ ни подъ какимъ образомъ не дѣлали и въ рѣкѣ не полоскали. Вслѣдствіе (чего) и поставлены были при заводахъ крѣпкіе караулы. Но какъ отъ того хозяевамъ заводовъ произошелъ крайній убытокъ, что въ чанахъ кожи гнили, мастера и работные люди получать должны были работныя деньги понапрасну, то и старались хозяева производить свое издѣлье тайнымъ образомъ, заставя угрозами или подкупомъ молчать краульщиковъ, въ чемъ и трудности не было, ибо они были не военные люди, а ихъ же сограждане, находившіеся при воеводской канцеляріи. и магистратѣ разсыльщиками. Поелику же со стороны г. Веревкина были приставлены тайные лазутчики, то въ одинъ день рано на зарѣ и захвачено было великое множество кожъ, вывезенныхъ изъ чановъ для полосканія на рѣку. Тутъ воевода и бургомистръ должны были прибѣгнуть къ снисхожденію г. ассессора, котораго какъ-то умилостивили, а тѣмъ и кончилась сначала толь страшная коммиссія. Державину приказано было планъ города, нарочно огромной величины сдѣланный (который ни въ какой обыкновенной комнатѣ умѣщаться не могъ, а черченъ на подволокѣ однихъ купеческихъ палатъ), не докончивъ, свернувъ и уклавъ его подъ гнетомъ на телѣгу, отвезти въ Казань, что имъ и исполнено.

Въ 1761 году получилъ г. Веревкинъ отъ главнаго куратора Ивана Ивановича Шувалова повелѣніе, чтобъ описать развалины древняго татарскаго, или Золотой орды города, называемаго Болгары, лежащаго между рѣкъ Камы и Волги, отъ послѣдней въ 5-ти, а отъ первой въ 50-ти или 60-ти верстахъ, и сыскать тамъ какихъ только можно древностей, то есть, монетъ, посуды и прочихъ вещей. Не имѣя способнѣйшихъ къ тому людей, выбралъ онъ изъ учениковъ гимназіи паки Державина и, присовокупя къ нему нѣсколько изъ его товарищей, отправился съ ними въ іюнѣ или іюлѣ мѣсяцѣ въ путь. Пробывъ тамъ нѣсколько дней, наскучилъ, оставилъ Державина и, подчинивъ ему прочихъ, приказалъ доставить къ себѣ въ Казань планъ, съ описаніемъ города и буде что найдется изъ древностей. Державинъ пробылъ тамъ до глубокой осени, и что могъ, не имѣя самонужнѣйшихъ способовъ, исполнилъ, Описаніе, планъ и виды развалинъ нѣкоторыхъ строеній, то есть ханскаго дворца, бани и каланчи, съ подземельными ходами, укрѣпленной желѣзными обручами по повелѣнію Петра Великаго, когда онъ шествовалъ въ Персію, и списки съ надписей гробницъ, также монету мѣдную, нѣсколько серебряной и золотой, кольца ушныя и наручныя, вымытыя изъ земли дождями, урны глиняныя или кувшины, вырытые изъ земли съ углями, собралъ и по возвращеніи въ Казань отдалъ г. Веревкину. Онъ монеты и вещи принялъ, а описаніе, планъ, виды и надписи приказалъ переписать и перерисовать начисто и принесть къ нему тогда, какъ онъ въ началѣ наступающаго года по обыкновенію будетъ собираться въ Петербургъ для отданія отчетовъ главному куратору объ успѣхахъ въ наукахъ въ гимназіи; но какъ въ началѣ 1762 года получено горестное извѣстіе о кончинѣ Государыни Императрицы Елисаветы Петровны, то онъ наскоро отправился въ столицу, приказавъ Державину сдѣланное имъ доставить къ нему послѣ.

Скоро потомъ Державинъ получилъ изъ канцеляріи лейбъ-гвардіи Преображенскаго полка паспортъ 1760 года за подписаніемъ лейбъ-гвардіи маіора князя Менщикова, въ которомъ значилось, что онъ отпущенъ для окончанія наукъ до 1762 года. А какъ сей срокъ прошелъ, ибо тогда былъ того года уже Февраль мѣсяцъ, то и долженъ онъ былъ немедленно отправиться къ полку, тѣмъ паче, что не имѣлъ уже никакой себѣ подпоры въ Веревкинѣ, на котораго мѣсто въ директоры Казанской гимназіи присланъ былъ нѣкто профессоръ Савичъ.

ОТДѣЛЕНІЕ II.

Воинская Державина служба до открывшагося въ Имперіи возмущенія.

Въ помянутомъ 1762 году въ мартѣ мѣсяцѣ прибылъ онъ 16 въ Петербургъ. Представилъ свой паспортъ маіору Текутьеву, бывшему тогда при полку дежурнымъ. Сей чиновникъ былъ человѣкъ добрый, но великій крикунъ, строгій и взыскательный по службѣ. Онъ лишь взглянулъ на паспортъ и увидѣлъ, что просроченъ, захохоталъ и закричалъ: «о, братъ! просрочилъ», и приказалъ отвести вѣстовому на полковой дворъ. Привели въ полковую канцелярію и сдѣлали Формальный допросъ. Державинъ, хотя былъ тогда не болѣе какъ 18-й лѣтъ, однако нашелся и отвѣчалъ, что онъ не знаетъ, почему присвоилъ его къ себѣ Преображенскій полкъ; ибо никогда желанія его не было служить, по недостатку его, въ гвардіи, а было объявлено отъ него желаніе, чрезъ г. Веревкина, вступить въ артиллерійскій или инженерный корпусъ, изъ которыхъ о принятіи въ послѣдній кондукторомъ и былъ отъ него, Веревкина, удостовѣренъ и носилъ инженерный мундиръ. По справкѣ въ канцеляріи извѣстно стало, что по списку съ прочими, присланному при сообщеніи отъ Ивана Ивановича Шувалова, записанъ онъ въ Преображенскій полкъ за прилежность и способность къ наукамъ, и отпущенъ для окончанія оныхъ на два года. Но паспортъ лежалъ въ канцеляріи до вступленія на престолъ императора Петра Третьяго, по повелѣнію котораго велѣно всѣмъ отпускнымъ явиться къ ихъ полкамъ. И какъ посему онъ, Державинъ, въ просрочкѣ оказался невиннымъ, то и приказано его причислить въ третью роту въ рядовые, куды причисленъ; и какъ не было у него во всемъ городѣ ни одного человѣка знакомыхъ, то поставленъ въ казарму съ даточными солдатами вмѣстѣ съ тремя женатыми и двумя холостыми, и приказано было Флигельману учить ружейнымъ пріемамъ и Фрунтовой службѣ; и какъ онъ платилъ Флигельману за ученье нѣкоторую сумму денегъ, то стараніемъ его и собственною своею расторопностію и силою до того въ экзерціи успѣлъ, что, на случай требованія предъ Императора, изготовленъ былъ съ прочими на показъ; ибо сей Государь великій былъ охотникъ до екзерціи, и самъ почасту роты осматривалъ, какъ (и) 3-ю, въ которой князь Трубецкой, Фельдмаршалъ, генералъ-прокуроръ и подполковникъ гвардіи, числился капитаномъ.

Въ такомъ положеніи бывъ нѣсколько времени, Державинъ вздумалъ, что у него есть вышеписанныя болгарскія бумаги, которыя приказано было ему представить по командѣ; то онъ, отыскавъ г. Веревкина, принесъ къ нему оныя, а сей представилъ его и съ ними къ главному куратору Ивану Ивановичу Шувалову. Сей, принявъ его весьма благосклонно, отослалъ въ Академію художествъ къ какому-то чиновнику оной, Евграфу Петровичу Чемезову, который, какъ извѣстно всѣмъ, былъ первый того времени славнѣйшій гравирный въ Имперіи художникъ. Сіе было въ великій постъ. Чемезовъ принялъ Державина весьма ласково, хвалилъ его рисунки, которые въ самомъ дѣлѣ были сущая дрянь; но, можетъ быть, для ободренія только молодаго человѣка къ искусствамъ были похваляемы, и приказалъ ему ходить къ себѣ чаще, обѣщавъ ему чрезъ Ивана Ивановича найти средство и путь упражняться въ наукахъ. Но какъ были при Петрѣ Третьемъ безпрестанно ротные и баталіонные строй, и никому никуды изъ роты отлучаться не позволяли, то и не имѣлъ времени Державинъ являться на къ Шувалову, ни къ Чемезову; а покровителя, чтобъ его кто у ротнаго командира выпрашивалъ, никого не имѣлъ. Въ разсужденіи чего и долженъ былъ, хотя и не хотѣлъ, выкинуть изъ головы науки. Однако, какъ сильную имѣлъ къ нимъ склонность, то, не могши упражняться по тѣснотѣ комнаты ни въ рисованіи, ни въ музыкѣ, чтобъ другимъ своимъ компаніонамъ не наскучить, по ночамъ, когда всѣ улягутся, читалъ книги, какія гдѣ достать случалось, нѣмецкія и русскія, и маралъ стихи безъ всякихъ правилъ, которые никому не показывалъ, что однако, сколько ни скрывалъ, но не могъ утаить отъ компаніоновъ, а паче отъ ихъ женъ; почему и начали онѣ его просить о написаніи писемъ къ ихъ родственникамъ въ деревни. Державинъ, писавъ просто на крестьянскій вкусъ, чрезвычайно имъ тѣмъ угодилъ, и какъ имѣлъ притомъ небольшія деньги, получивъ отъ матери въ подарокъ при отъѣздѣ своемъ сто рублей, то и ссужалъ при ихъ нуждахъ по рублю и по два; а чрезъ то пришелъ во всей ротѣ въ такую любовь, что когда Петръ Третій объявилъ гвардіи походъ въ Данію, то и выбрали они его себѣ артельщикомъ, препоручивъ ему всѣ свои артельныя деньги и заказку нужныхъ вещей и припасовъ для похода. Такимъ образомъ проводилъ онъ свою жизнь между грубыхъ своихъ сотоварищей, ходя безпрестанно не токмо въ строй для обученія экзерціи, но и во всѣ случающіяся въ ротѣ работы, какъ-то: для чищенія каналовъ, для привозки изъ магазейна провіанту, на вѣсти къ офицерамъ и на краулы въ полковой дворъ и во дворцы. 9-го мая стоялъ на краулѣ въ погребахъ, въ старомъ Зимнемъ дворцѣ (что былъ деревяными, на Мойкѣ, гдѣ нынѣ музыкальный клубъ) и смѣненъ для смотра роты Императоромъ, а скоро послѣ того и всего полка, на Царицыномъ лугу.

Около сего времени, то есть въ іюнѣ или въ началѣ іюля мѣсяца, увидѣвъ его въ такомъ уничижительномъ состояніи пасторъ Гельтергофъ, который за какой-то неважный проступокъ при Императрицѣ Елисаветѣ Петровнѣ былъ сосланъ въ Казань и находился въ гимназіи учителемъ, а тогда возвращенъ и Императору былъ знаемъ; то онъ, сожалѣя о его Державина участи, что онъ находится безъ всякаго призрѣнія и обиженъ, что многіе младшіе его солдаты, по рекомендаціямъ своихъ сродниковъ и милостивцевъ, произведены въ капралы, а онъ оставался всегда обойденнымъ, не смотря на то, что его умъ, хорошее поведеніе и расторопность всѣ начальники одобряли, то онъ Гельтергофъ и обѣщалъ его Державина выпросить чрезъ своихъ патроновъ у Императора, какъ знающаго нѣмецкій языкъ, въ голштинскіе офицеры, которыхъ полки или баталіоны квартировали въ Оранбаумѣ. Но благодаря Провидѣніе, сего Гельтергофъ не успѣлъ сдѣлать по наступившей скоро, то есть 28-го іюня, извѣстной революціи.

Наканунѣ сего дня одинъ пьяный изъ его сотоварищей солдатъ, вышедъ на галлерею, зачалъ говорить, что когда выдетъ полкъ въ Ямскую (разумѣется, въ вышесказанный походъ въ Данію), то мы спросимъ, зачѣмъ и куда насъ ведутъ, оставя нашу матушку Государыню, которой мы ради служить. Таковыхъ рѣчей, въ пьянствѣ и сбивчиво выговоренныхъ, Державинъ, не знавъ ни о какомъ заговорѣ, не могъ выразумѣть; тѣмъ паче, что въ то самое время бывшія у него денжонки въ подголовкѣ, когда онъ былъ въ строю, слугою солдата Лыкова, который къ нему недавно въ казарму поставленъ былъ, украдены, то сей непріятный случай сдѣлалъ его совсѣмъ невнимательнымъ къ вещамъ постороннимъ. Солдаты всей роты, любя Державина, бросились по всѣмъ дорогамъ и скоро поймали вора, который на покупку кибитки и лошадей успѣлъ нѣсколько истратить денегъ. Между тѣмъ въ полночь разнесся слухъ, что гранодерской роты капитана Пассека арестовали и посадили на полковомъ дворѣ подъ краулъ; то и собралась было рота во всемъ вооруженіи сама собою, безъ всякаго начальничья приказанія, на 20 ротный плацъ; но, постоявъ нѣсколько во фрунтѣ, разошлась. А поутру, часу по полуночи въ 8-мъ, увидѣли скачущаго изъ конной гвардіи рейтара, который кричалъ, чтобъ шли къ Матушкѣ въ Зимній каменный дворецъ, который тогда вновь былъ построенъ (въ первый день Святой недѣли Императоръ въ него переѣхалъ). Рота тотчасъ выбѣжала на плацъ. Въ Измайловскомъ полку былъ слышенъ барабанной бой, тревога, и въ городѣ все суматошилось. Едва успѣли офицеры запыхаючись прибѣжать къ ротѣ, изъ которыхъ однако были нѣкоторые равнодушные, будто знали о причинѣ тревоги. Однако всѣ молчали; то рота вся, безъ всякаго отъ нихъ приказанія, съ великимъ устремленіемъ, заряжая ружья, помчалась къ полковому двору. На дорогѣ, въ переулкѣ, идущемъ близъ полковаго двора, встрѣтился штабсъ-капитанъ Ниловъ, останавливалъ, но его не послушались и вошли на полковой дворъ. Тутъ нашли маіора Текутьева, въ великой задумчивости ходящаго взадъ и впередъ, не говорящаго ни слова. Его спрашивали, куда прикажетъ идти, но онъ ничего не отвѣчалъ, и рота на нѣсколько минутъ пріостановилась. Но, усмотря, что по Литейной идущая гранодерская, не взирая на воспрещеніе маіора Воейкова, который, будучи верхомъ и вынувъ шпагу, бранилъ и рубилъ гранодеръ по ружьямъ и по шапкамъ, вдругъ рыкнувъ бросилась на него съ устремленными штыками, то и нашелся онъ принужденнымъ скакать отъ нихъ во всю мочь; а боясь, чтобъ не захватили его на Семеновскомъ мосту, повернулъ направо и въѣхалъ въ Фонтанку по груди лошади. Тутъ гранодеры отъ него отстали. Такимъ образомъ третья рота, какъ и прочія Преображенскаго полка, по другимъ мостамъ бѣжали, одна за одной, къ Зимпему дворцу. Тамъ нашли Семеновскій и Измайловскій уже пришедшими, которые окружили дворецъ и выходы всѣ заставили своими краулами. Преображенскій полкъ, по подозрѣнію ли, что его любилъ болѣе другихъ Государь, часто обучалъ самъ военной екзерціи, а особливо гранодерскія роты, 21 которыхъ было двѣ, жалуя ихъ нерѣдко по чаркѣ вина, или по старшинству его учрежденія, предъ прочею гвардіей, поставленъ былъ внутри дворца. Все сіе Державина, какъ молодаго человѣка, весьма удивляло, и онъ потихоньку шелъ по слѣдамъ полка, а пришедъ во дворецъ, сыскалъ свою роту и сталъ по ранжиру въ назначенное ему мѣсто. Тутъ тотчасъ увидѣлъ митрополита новогородскаго и первенствующаго члена св. Синода (Гавріила), съ святымъ крестомъ въ рукахъ, который онъ всякому рядовому подносилъ для цѣлованія, и сіе была присяга въ вѣрности службы Императрицѣ, которая уже во дворецъ пріѣхала, будучи препровождена Измайловскимъ полкомъ; ибо изъ Петергофа привезена въ оный была на одноколкѣ графомъ Алексѣемъ Григорьевичемъ Орловымъ, какъ опослѣ ему о томъ сказывали. День былъ самый ясный, и, побывъ въ семъ дворцѣ часу до третьяго или четвертаго по полудни, приведены предъ вышесказанный деревянный дворецъ и поставлены отъ моста вдоль по Мойкѣ. Въ сіе время приходили предъ сей дворецъ многіе и армейскіе полки, примыкали по приведеніи полковниковъ къ присягѣ, по порядку, къ полкамъ гвардіи, занимая мѣста по улицамъ Морскимъ и прочимъ, даже до Коломны. А простоявъ тутъ часу до восьмаго, девятаго или десятаго, тронулись въ походъ, обыкновеннымъ церемоніальнымъ маршемъ, новзводно, при барабанномъ боѣ, по петергофской дорогѣ, въ Петергофъ. Императрица сама предводительствовала, въ гвардейскомъ Преображенскомъ мундирѣ, на бѣломъ конѣ, держа въ правой рукѣ обнаженную 22 шпагу. Княгиня Дашкова также была въ гвардейскомъ мундирѣ. Такимъ образомъ маршировали всю ночь. На нѣкоторомъ урочищѣ, не доходя до Стрѣльной, въ полнощь имѣли отдыхъ. Потомъ двигнулись паки въ походъ. Поутру очень рано стали подходить къ Петергофу, гдѣ чрезъ весь звѣринецъ, по косогору, увидѣли по разнымъ мѣстамъ разставленныя заряженныя пушки съ зажженными фитилями, которыя, какъ сказывали послѣ, прикрыты были нѣкоторыми армейскими полками и голстинскими баталіонами; то всѣ отдались Государынѣ въ плѣнъ, не сдѣлавъ нигдѣ ни единаго выстрѣла. Въ Петергофѣ расположены были полки по саду, даны быки и хлѣбъ, гдѣ, сваривъ кашу, и обѣдами. Послѣ обѣда часу въ 5-мъ увидѣли большую четыремѣстную карету, запряженную больше нежели въ шесть лошадей, съ завѣшенными гардинами, у которой на запяткахъ, на козлахъ и по подножкамъ были гранодеры же во всемъ вооруженіи; а за ними нѣсколько коннаго конвоя, которые, какъ послѣ всѣмъ извѣстно стало, отвезли отрекшагося Императора отъ правленія въ Ропшу, мѣстечко, лежащее отъ Петербурга въ 30 верстахъ, къ Выборгской сторонѣ. Часу по полудни въ седьмомъ полки изъ ПетергоФа тронулись въ обратный путь въ Петербургъ; шли всю ночь и часу по полуночи въ 12-мъ прибыли благополучно вслѣдъ Императрицы въ Лѣтній деревянный дворецъ, который былъ на самомъ томъ мѣстѣ, гдѣ нынѣ Михайловскій. Простоявъ тутъ часа съ два, приведены въ полкъ и распущены по квартирамъ.