Пушкин и русская народная поэзия (Трубицын) — ДО

ПУШКИНЪ И РУССКАЯ НАРОДНАЯ ПОЭЗІЯ.

«…говорятъ всѣ добрые люди, что онъ не просто поэтъ, а поэтъ-умница…». Вельтманъ о Пушкинѣ. (Шляпкинъ. "Изъ неиздан. бумагъ А. С. П., Спб., 1903, 174) .

I.

Въ настоящее время врядъ ли можетъ удовлетворить всѣхъ, изучающихъ Пушкина, извѣстное сужденіе Бѣлинскаго, что этотъ поэтъ «и въ самой исторіи, такъ же, какъ и въ природѣ, видѣлъ только мотивы для своихъ поэтическихъ вдохновеній, матеріалы для своихъ творческихъ концепцій», что онъ, стало быть, только художникъ, — правда, великій, — «мастеръ поэзіи, учитель искусства». Вопросъ объ эстетическомъ индивидуализмѣ Пушкина поднимался неоднократно и послѣ Бѣлинскаго. Съ нимъ не порѣшили и посейчасъ; напомню, хотя бы, красивую, но поверхностную характеристику Пушкина у Андреевича (Очерки изъ исторіи рус. лит. XIX вв. или сужденія Иванова-Разумника въ его трудѣ «Исторія рус. общ. мысли». Подобное опредѣленіе односторонне, потому что всей поэзіи Пушкина подъ него никакъ не подвести, и не совсѣмъ правильно, такъ какъ игнорируеть нѣкоторыя показанія біографіи поэта и, главное, особенности его психики. Пушкинъ — величайшій изъ поэтовъ-реалистовъ, съ этимъ всѣ согласны, но не всѣ помнятъ то, что Пушкинъ реалистъ — и какъ опредѣленная психологическая единица, въ жизненномъ обиходѣ, по складу ума и интересовъ. (Одни его письма могутъ дать намъ много поучительнаго въ этомъ отношеніи). А послѣднее очень важно для уразуменія его поэтическаго облика. Онъ — поэтъ земли; но, вѣдь, не няня же или не одно только внимательное чтеніе Шекспира столкнули его съ романтическихъ — какихъ бы то ни было — высотъ на землю: къ «прозаическимъ бреднямъ, фламандской школы пестрому сору».

Здѣсь же, въ реалистическомъ складѣ психики поэта, заключаются и причины тяготѣній его къ народно-поэтической стихіи: онъ тянулся къ ней скорѣе инстинктивно, какъ къ чему-то, дѣйствительно, реальному.

Возьмемъ, напримѣръ, лицейскіе годы. Его эпикуреизмъ былъ столько же поэтической игрой, сколько и манерой жить, мыслить — манерой здороваго, безпечнаго юноши. Вѣрный послѣдователь шаблоновъ Парни, Шапелля, Шолье — въ поэзіи онъ легкомысленный, но старательный ухаживатель то за сестрами того или другого своего товарища, то за фрейлинами, то за ихъ горничными, веселый соучастникъ пирушекъ съ друзьями — въ жизни. Съ осени 1816 года настроеніе лицейскихъ стихотвореній мѣняется: веселое, эротическое прежде, оно становится болѣе меланхолическимъ, — это Пушкинъ платонически увлекся Е. И. Бакуниной. Замѣчательно, что одновременно съ подражательными или заимствованными произведеніями у Пушкина, уже въ ту пору — на зарѣ его поэтической дѣятельности, можно отмѣтить цѣлый рядъ чисто-реалистическихъ стихотвореній. Въ «Воспоминаніяхъ въ Царскомъ Селѣ» (1814 г.) упоминаетъ онъ о Москвѣ — «краяхъ родныхъ». Въ «Посланіи къ Юдину» (1815 года) рисуетъ Захарово — сельскій пейзажъ, страничку своей недавно прошлой жизни; своимъ стилемъ это посланіе напоминаетъ намъ сельскія описанія конца 20-хъ начала 30-хъ гг., въ родѣ «Зимы», «Осени». Въ 1814 г. написавъ знаменитый «Городокъ»; здѣсь, между прочимъ, имѣются двѣ живыя фигуры (правда, навѣянныя Батюшковымъ): сосѣдки — «добренькой старушки» и стараго маіора «съ Очаковской медалью на раненой груди». И правильно Незеленовъ по этому поводу замѣтилъ, что у Пушкина съ раннихъ лѣтъ обнаруживалась склонность къ изображенію «простыхъ людей» (Пушкинъ въ его поэзіи, 34). Упомяну объ отрывкѣ изъ его стих. «Къ другу стихотворцу» (1814 г.) — «Въ деревнѣ, помнится», о стих. «Къ Алекс. Ив. Галичу» (1815 г.), «Князю Алекс. Мих. Горчакову» (1815 г.), «Моему Аристарху» (1815 г.), «Желаніе» (1816 г.) — вездѣ здѣсь очень много «земли» и живой дѣйствительности. Наконецъ, его «Сонъ» (1816 г.) — съ идиллическими картинками сельскаго быта и портретомъ «мамушки».

Въ 1819 г. рисуетъ онъ виды своей деревни: на одной сторонѣ — ея «мирный шумъ дубровъ и тишину полей», на другой — «тягостный яремъ», «невѣжества губительный позоръ». Въ стих. «Всеволожскому» (1818 г.) описываетъ «премилую старушку» Москву — штрихами, напоминающими описаніе того же города въ «Евг. Онѣгинѣ». И чѣмъ дальше, тѣмъ сильнѣе и веселѣе бьетъ въ поэзіи Пушкина эта струя реализма: таковъ складъ его психики, таковы его инстинктивныя влеченія. Бѣлинскій назвалъ «Онѣгина» «энциклопедіей русской жизни»: но энциклопедіей болѣе полнаго изданія будетъ весь Пушкинъ, въ его цѣломъ; первыя страницы такой энциклопедіи писались поэтомъ еще на лицейской партѣ.

Еще для примѣра — о такъ называемомъ романтизмѣ Пушкина. Романтизмъ, какъ опредѣленная эстетическая теорія или извѣстная школа съ шаблонами и схемами, Пушкина удовлетворить не могъ.

Сколько онъ ни разбирался въ его разнообразныхъ теченіяхъ, изучая съ этою цѣлью даже исторію всеобщей литературы, восчувствовать его ему не удавалось. «Сколько я ни читывалъ о романтизмѣ — все не то», писалъ онъ въ ноябрѣ 1825 г. Бестужеву. (Переписка П., изд. Ак. Н.. т. I, 1906, 308). Правда, романтической теоріи и онъ отдалъ дань, но скорѣе подстрекаемый модными въ пользу ея вліяніями вокругъ и примѣромъ литературныхъ друзей своихъ, а одно время и руководителей. Такъ, онъ нѣсколько разъ пытался создать поэму или драму по романтическимъ шаблонамъ Виланда изъ временъ Св. Владиміра или Новгорода съ Рюрикомъ и Гостомысломъ. Въ «Отрывкахъ изъ лицейскихъ записокъ» въ одномъ мѣстѣ значится: "Третьяго дня хотѣлъ я записать героическую поэму: «Игорь и Ольга». Отъ 1822 г. дошло до насъ два отрывка подъ заглавіемъ «Вадимъ», — одинъ поэмы, другой драмы. Отъ этого же, кажется, года имѣются наброски плана поэмы съ Владиміромъ въ герояхъ; по крайней мѣрѣ, кн. Вяземскій («Сынъ Отеч.», 1822 г. 82, № 19, 125 записываетъ обѣщаніе Пушкина разсказать «Мстислава древній поединокъ» и ждетъ «съ нетерпѣніемъ давно обѣщанной поэмы Владиміра, который и послѣ Хераскова еще ожидаетъ себѣ пѣснопѣвца». Но замѣчательно, что поэту не удалось довести до конца ни одной изъ такихъ попытокъ; посчастливились только одному Олегу, да и то, какъ герою баллады. правда, съ струей романтизма — той, которая была конкретно разработана преимущественно Байрономъ или Шатобріаномъ. Пушкинъ былъ одно время связанъ органически. Но въ поэмахъ «Кавк. Плѣнникъ» или «Цыганы» намъ не столь дорого то, что мѣстами въ нихъ довольно рельефно отложились вліянія названныхъ европейскихъ поэтовъ, какъ то, что эти поэмы — сплошь субъективны, что въ нихъ виденъ самъ авторъ въ эпоху протеста — страницы изъ исторіи его тогдашней жизни. Нѣкоторыя мѣста изъ его кишиневскихъ и одесскихъ писемъ указываютъ намъ, что на романтизмъ онъ смотрѣлъ тогда исключительно, какъ на «свободу» отъ правилъ литературныхъ, какъ на «поэтическій атеизмъ»; былъ противъ «жеманства» французскихъ литераторовъ и за простоту и естественность формы. Недаромъ Н. Н. Раевскій, немного позже — въ письмѣ 1825 г. предсказывалъ ему: «Vous achèverez de faire descendre la poésie de ses échasses» (Переписка, изд., 212). Такой романтизмъ, какъ литературная форма протестующаго настроенія, былъ въ соотвѣтствіи съ темпераментомъ Пушкина — въ періодъ его ссылки на югъ и нѣкоторое время до нея.

Какой то демонъ обладалъ

Моими играми, досугомъ,

За мной повсюду онъ леталъ,

Мнѣ звуки дивные шепталъ

И тяжкимъ, пламеннымъ недугомъ

Была полна моя глава....

говоритъ онъ объ этомъ времени. Упомянутая выше драма «Вадимъ» должна была, по замыслу Пушкина, представить «картину заговора и возстанія „славянскихъ племенъ“ противъ „иноплеменнаго“ ига, напомнить именемъ Вадима извѣстную трагедію Княжнина, удостоенную оффиціальнаго преслѣдованія въ прошлое столѣтіе, и наконецъ открыть эру мужественныхъ Альфіеровкихъ трагедій въ русской литературѣ, на мѣсто любовныхъ классическихъ, которыя въ ней господствовали» (Анненковъ, П. въ Александровскую эпоху, 164). Такимъ образомъ и въ романтизмѣ Пушкина мы можемъ отмѣтить черты чисто реальнаго уклада.

II.

Съ народностью въ литературѣ Пушкинъ долженъ былъ познакомиться едва ли еще не ребенкомъ, въ отцовскомъ домѣ. Эта стихія тогда была модной и особенно внушительной. Рѣдкій изъ литературныхъ отцовъ или учителей Пушкина не попробовалъ своихъ силъ въ этомъ направленіи: Херасковъ, Державинъ, Богдановичъ, Радищевъ, Карамзинъ, Жуковскій, Батюшковъ и много другихъ писателей. Всѣ они вдохновлялись нашей народной стариной, преимущественно миѳологяческаго періода. Фондомъ, откуда черпалосс знаніе въ этой области, были сборники сказокъ «богатырскихъ» — Чулкова, Попова, Новикова, сборники народныхъ пѣсенъ, въ родѣ Дмитріева или, въ лучшемъ случаѣ и то гораздо позже, сборникъ былинъ Кирши Данилова. Русская древность была представлена въ этихъ сборникахъ (исключая Кирши) въ совершенно искаженномъ видѣ; уваженія къ предмету изученія не было и старину добродушно «поддѣлывали», присоединяя къ народной поэзіи изобрѣтенія личной фантазіи, давая въ параллель греческому Олимпу своихъ «боговъ» и «богинь», въ родѣ Лады, Святовида, Добрады и имъ подобныхъ. Литературныя поэмы съ такого рода матеріаломъ писались, главнымъ образомъ, по рецептамъ псевдоклассическимъ, и притомъ въ сильно идиллическомъ освѣщеніи: древняя эпоха считалась эпохой патріархальной невинности и простоты нравовъ. Перуна ставили зачастую рядомъ съ Одиномъ, Бабу-Ягу съ Венерой, какихъ-нибудь Ладъ или Лелей съ Кипридами и Эротами.

Народность въ литературѣ была у насъ въ прямомъ смыслѣ «смѣсью былей съ небылицами». Отъ такихъ поэмъ отдавало либо плаксивой сентиментальностью, либо звономъ и трескомъ крикливаго патріотизма. Пушкинъ въ поэму «Русланъ и Людмила» внесъ элементъ шаржа, ироніи, Карамзинъ во вступленіи къ своей «богатырской сказкѣ» «Илья Муромецъ» такъ разъясняетъ себя:

Я намѣренъ слогомъ древности

Разсказать теперь одну изъ нихъ сказокъ.

Вамъ, любезные читатели,

Если вы въ часы свободные

Удовольствіе находите

Въ русскихъ басняхъ, въ русскихъ повѣстяхъ,

Въ смѣси былей съ небылицами,

Въ сихъ игрушкахъ мирной праздности,

Въ сихъ мечтахъ воображеніи.

Вообще, народная поэзія имѣла тогда въ литературѣ значеніе служебное: была лишь моднымъ фономъ, декоративной. Илья Муромецъ у того же Карамзина, напримѣръ, рисуется какимъ-то рыцаремъ — «подобнымъ маю красному», на лицѣ у него расцвѣтаютъ «розы алыя съ лилеями», «онъ подобенъ мирту нѣжному, тонокъ, прямъ и величавъ собой»; у него нѣжное сердце, — такъ онъ, во время поѣздки по лугу, любуется красотою дня и «въ душѣ своей чувствительной жертву утреннюю, чистую» приноситъ Царю Небесному. Приблизительно такъ же обращались со стариной и Державинъ въ «Царь-Дѣвицѣ», и Радищевъ въ «Бовѣ», Львовъ въ «Добрынѣ» и другіе.

Пушкинъ отозвался на это направленіе двумя вещами — «Бовой» (1815 г.) и поэмой «Русланъ и Людмила» 1817—1820 гг. Чисто-подражательный «Бова» скоро наскучилъ автору и остался неоконченнымъ. Сюжетъ быль взятъ у Батюшкова; въ письмѣ къ Вяземскому отъ 16-го года Пушкинъ пишетъ: «Обнимите Батюшкова за того больнаго, у котораго годъ тому назадъ завоевалъ онъ Бову-Королевича» (Переписка, 3). Надъ «Русланомъ и Людмилой» Пушкинъ работалъ цѣлыхъ три года, причемъ, впрочемъ, его подстегивали то Батюшковъ, то особенно Александръ Тургеневъ, такъ какъ и поэма успѣла ему надоѣсть. Въ этой поэмѣ Пушкинъ оказался мѣстами въ шаблонахъ указанныхъ выше образцовъ; «въ ней русскаго — одни только имена, да и то не всѣ», какъ говорилъ Бѣлинскій; онъ «пародировалъ» Киршу Давилова, какъ ворчалъ критикъ «Вѣстника Европы» (№ II, 1820 г.), рецензируя поэму. Но въ поэмѣ есть все же новое, Пушкинское. О формѣ — столь легкой, о художественныхъ образахъ, которые должны были поразить критиковъ, привыкшихъ къ стереотипнымъ фигурнымъ литературы XVIII вѣка, мы уже не говоримъ. Для насъ сейчасъ особенно интересенъ тонъ поэмы — «сновый ладъ»: ироническій, шутливый, пародирующій старыхъ боговъ; комичная фигура Черномора, хвастунъ Фарлафъ, влюбленная старушенка, горбунья съ клюкой — волшебница Наина; и все это съ приправой изящной игривости — «чувственности», какъ возмущенно называла тогда критика. Въ своемъ посвященіи этой поэмы [1820 г.) Пушкинъ говоритъ:

Для васъ, души моей царицы,

Красавицы, для васъ однихъ

Временъ минувшихъ небылицы,

Въ часы досуговъ золотымъ,

Подъ шопотъ старины болтливой,

Рукою вѣрной я писалъ:

Примите жъ вы мой трудъ игривой!

Шестую пѣснь (1819—20 гг.) начинаетъ онъ такъ:

Ты мнѣ велишь, о, другъ мой нѣжной,

На лирѣ легкой и небрежной

Старинны были напѣвать,

И музы вѣрной посвящать

Часы безцѣннаго досуга....

Наконецъ, въ четвертой пѣснѣ (1818 г.) имѣется живая пародія на «Двѣнадцать спящихъ дѣвъ» Жуковскаго; позднѣе, въ замѣткѣ 1830 г., поэтъ осуждалъ себя за такую выходку противъ «дѣвственнаго поэтическаго созданія»; эта пародія, быть можетъ — изъ подражанія практикѣ Арзамаса. Въ концѣ четвертой же пѣсни Пушкинъ упоминаетъ о Парни и считаетъ для себя возможнымъ и въ этой поэмѣ слѣдовать по его «слѣдамъ». Итакъ, пародія; пускай легкомысленная, «небрежная» — въ уровень съ тактикой тогдашней жизни поэта, но для насъ важенъ самый фактъ. Стало быть, Пушкинъ во время писанія поэмы былъ въ отношеніи къ тогдашнему «народничеству» уже въ иной плоскости по сравненію со своими собратьями и пока отъ ихъ народничества только «отшучивался».

Съ этого времени Пушкинъ становится, мало по малу, въ болѣе правильныя отношенія къ народности: нѣтъ уже «игры» по сентиментальнымъ или романтическимъ шаблонамъ, складывается постепенно взглядъ на эту стихію — трезвый, правдиво-реальный. «Байронствованіе» не препятствовало проявленію въ нихъ этнографическихъ интересовъ и даже дѣятельности. Такъ, во время путешествія по Кавказу и Крыму, Пушкинъ вмѣстѣ съ Раевскимъ интересовался бытомъ казачьихъ станицъ, ихъ приданіями, разсказами о вольницѣ и гулящихъ шайкахъ разбойниковъ, слушалъ пѣсни въ казачьихъ станицахъ. Къ этому времени, — увидимъ дальше, — Пушкинъ уже довольно основательно былъ знакомъ съ народной поэзіей вообще. Такъ, въ 1821 г. задумалъ онъ написать поэму о разбойникахъ; вмѣсто поэмы мы имѣемъ только отрывокъ ея — «Братья-разбойники», да двѣ небольшія программы (Сочин., II, 308—9); и вотъ изъ программъ видно, что поэма предполагалась быть построенной на пѣсняхъ и преданіяхъ народа о воровскихъ казакахъ. «Цыганы», какъ извѣстно, писались отчасти, на основаніи тѣхъ наблюденій, которыя накопились у Пушкина за время его скитаній въ пустыняхъ Бессарабіи за «лѣнивыми толпами» цыганъ. Пѣсня Земфиры — «Старый мужъ, грозный мужъ» — есть удачное подражаніе народной румынской пѣснѣ съ соблюденіемъ ея національнаго колорита и тона. Баллада 1820 г. «Черная шаль» — также одинъ изъ популярныхъ у кишиневскихъ румынъ романсовъ, который Пушкинъ, по преданію, слышалъ изъ устъ молдаванки Маріулы — служанки одного изъ тогдашнихъ кишиневскихъ ресторановъ. Упомяну, наконецъ, еще объ отрывкѣ 1822 г. — «Царь Никита», характерномъ по чистонародному складу, и о граціозномъ стихотвореніи того же года «Птичка», написанномъ «подъ вліяніемъ впечатлѣній, навѣянныхъ на великаго поэта Свѣтлой недѣлей»; здѣсъ видна любовь Пушкина къ «родному обычаю старины»: «Знаете ли вы трогательный обычай русскаго мужика въ Свѣтлое Воскресенье выпускать на волю птичку?» спрашиваетъ онъ въ письмѣ Гнѣдичу (Переписка, 44). Къ 1822 г. относится и «первоначальная программа сказки о царТ) Салтанѣ» («Рус. Старина», 1884, V, 334—5).

Такъ подходилъ Пушкинъ къ истинному пониманію народной стихія въ широкомъ смыслѣ слова. Шелъ онъ ощупью — чутьемъ реальнаго. Недаромъ въ «Кавказскомъ Плѣнникѣ» и «Бахчисарайскомъ Фонтанѣ» романтизмъ такъ сильно борется съ реализмомъ, недаромъ въ Одессѣ, расквитавшись съ Байрономъ «Цыганами», поэтъ написалъ двѣ слишкомъ пѣсни «Онѣгина». Русская критика въ то время много шумѣла на тему о томъ, что такое народность вообще. Пушкинъ до времени самъ, повидимому, не могъ отдать себѣ въ этой томѣ отчета. Но позже, въ 1825 г., въ отрывкѣ «О народности въ литературѣ» онъ высказывается уже опредѣленно: «Есть образъ мыслей и чувствованій, есть тьма обычаевъ, повѣрій и привычекъ, принадлежащихъ исключительно какому-нибудь народу. Климатъ, образъ жизни, вѣра даютъ каждому особенную физіономію, которая болѣе или менѣе отражается и въ поэзіи» (Соч., V, 31). Подобное толкованіе народности немного узко и въ немъ слышенъ голосъ практика, уже поработавшаго подъ опредѣленнымъ угломъ зрѣнія въ своей области: недаромъ Пушкинъ прожилъ больше, чѣмъ два года, въ селѣ Михайловскомъ.

III.

Отношеніе Пушкина къ народной поэзіи было двоякое: этнографическое и художественное. Такой знатокъ фольклора, какъ проф. Всеволодъ Миллеръ, въ своей юбилейной статьѣ о Пушкинѣ — «Пушкинъ, какъ поэтъ-этнографъ», М., 1899 — не затруднился назвать поэта въ отношеніи его къ народной поэзіи этнографомъ, притомъ въ узкомъ, спеціальнымъ смыслѣ. Принимая во вниманіе, во-первыхъ, плачевное состояніе русской этнографіи во времена до-Пушкинскія, при немъ и даже нѣкоторое время послѣ него — до 50-хъ годовъ, а во-вторыхъ, отдавая себѣ отчетъ въ томъ, какимъ знатокомъ и цѣнителемъ народной поэзіи для своего времени явилъ себя Пушкинъ, мы можемъ, нисколько не умаляя достоинствъ этнографіи, какъ науки, вполнѣ назвать его этнографомъ.

«Охотники» стали записывать у насъ пѣсни еще съ XVII вѣка, по отношенія къ народно-поэтическому матеріалу вплоть до 50 гг. XIX в. были самыя невѣжественныя. Народъ — «чернь» по тогдашнимъ понятіямъ — не удостаивался сдѣлаться объектомъ непосредственныхъ изученія и допускался лишь въ комедію или какую-нибудь шутливую оперу, да и то на роли статиста. Объ интересѣ научномъ — этнографическомъ не могло быть и рѣчи, за очень рѣдкими исключеніями. Исторической перспективы при пользованіи народными былями не имѣлось даже у тогдашнихъ «спеціалистовъ» по народной поэзіи. Критерій былъ единственный: эстетическій — «деликатный», недаромъ и сборники по народной словесности часто назывались тогда «деликатными». Однимъ словомъ, не умѣли еще не только понимать, но и уважать по крайней мѣрѣ старины, беречь ее. Такъ, Чулковъ, издавая начало своихъ «сказокъ» въ 1780 г., въ «Извѣстіи» извиняется передъ читателемъ въ томъ, что намѣренъ «издать въ свѣтъ книгу, содержащую въ себѣ отчасти повѣствованія, которыя разсказываются въ каждой харчевнѣ». Такъ, Сергѣй Глинка, рецензируя первое изданіе «Древнихъ россійскихъ стихотвореній» Кирши Данилова, уподоблялъ наши былины въ «нѣкоторомъ смыслѣ» Оссіану, а что эти былины дошли до насъ изъ старины, объяснялъ тѣмъ, что «ваши праотцы были чувствительны, нѣжны и любили преданія прошедшихъ временъ». Издатель II-го изданія Кирши ученый Калайдовичъ уже въ 1818 г., въ своемъ предисловіи, высказывался въ томъ смыслѣ, что Кирша Даниловъ былъ не «собиратель», а скорѣе «сочинитель»; разобравъ слогъ былинъ, ученый горевалъ, что «права Данилова на красоты слога самыя ограниченныя», и краснѣлъ въ смущеніи, зачѣмъ тотъ «пресыщенный дарами Бахуса и мечтами о сладострастныхъ вакханкахъ, теряетъ совершенно уваженіе къ стыдливости» при сочиненіи нѣкоторыхъ пѣсенъ. Подобныхъ примѣровъ пониманія народной поэзіи можно было бы привести массу. Присяжныхъ этнографовъ не было и во времена Пушкина; народная старина продолжала быть въ вѣдѣніи любителей. Правда, въ 30-хъ годахъ встрѣчаются уже попытки, вполнѣ сознательныя, разбираться въ содержаніи народно-поэтическаго репертуара, вырабатывается нѣкоторая перспектива, но научныхъ критеріевъ на предметъ и пріемовъ изслѣдованія долгое время у насъ еще не имѣется. Потому-то и этнографы 30—40 годовъ, въ родѣ Сахарова, Снетирева, отчасти Даля, при составленіи своихъ сборниковъ или при попутномъ комментированіи, шли часто совершенно не по правильному пути, отвлекаясь въ сторону либо ultra-патріотическими тенденціями, либо европейской романтикой.

Сахаровъ поддѣлывалъ старину не хуже Чулкова. Издатель собранія пѣсенъ Кирѣевскаго — П. А. Безсоновъ говоритъ о сказкахъ, изданныхъ Сахаровымь (Пѣсни, собр. П. В. Киреѣвскимъ, V, вып., М. 1863, приложеніе CXXII): «…Сахаровъ ихъ обдѣлывалъ и все, что модно, и не такъ наивно, какъ Чулковъ, а съ полной свободою фантазіи личной, съ притязаніями художника въ народномъ жанрѣ, съ образованностью регулятора, съ языкомъ не литературнымъ, а поддѣльнымъ народнымъ, исправленнымъ, вымытымъ, причесаннымъ, разсыпая въ немъ дары своихъ знаній рукою полною». Многимъ памятенъ Сахаровскій «чистый народный русскій языкъ»: манерный — «словесами», да съ приговорками, приторный и фальшивый. То же — въ меньшей только степени — можно наблюдать и у Даля во многимъ его трудахъ по этнографіи. Въ сторонѣ отъ такихъ этнографовъ стоитъ П. В. Кирѣевскій, это — нашъ первый настоящій народникъ. Но онъ въ 30-хъ годахъ былъ еще единственнымъ, да кромѣ того, по цензурнымъ обстоятельствамъ, собраніе его народныхъ пѣсенъ при его жизни не могло быть изданнымъ (за исключеніемъ однихъ духовныхъ стиховъ, изданныхъ въ 1848 г.) и стало выходить только съ 1860 г. Пыпинъ, заключая въ своей «Исторіи русской этнографіи» главу объ этнографическихъ изученіяхъ въ 30—40-хъ годахъ, писалъ такъ: «Нужно было еще создать этнографическую науку, указать ея теоретическія основы, объемъ, требованія и пріемы, указать значеніе ея матеріала и способъ наблюденія. Вопросъ не былъ легкій. Содержаніе этнографіи… можетъ опредѣляться, и дѣйствительно опредѣлялось, весьма различно — отъ спеціальнаго описанія народнаго быта до цѣлой, почти безпредѣльной, науки о внутренней жизни народа, до „народной психологіи“ (I, Спб., 1890, 274).

Пушкинъ подошелъ къ народно-поэтическому богатству совершенно неподготовленнымъ, какъ любитель, да и готовиться, какъ мы видѣли, были не у кого. Все напечатанное въ этой области, чѣмъ могъ онъ пользоваться, скорѣе должно было бы запутать его, какъ оно запутало его друзей и предшественниковъ. Оно путало и его, — мы видѣли, — до 1820 года, а затѣмъ чутье реальнаго вывело его на настоящую дорогу.

IV.

Біографы Пушкина, отмѣчая условія, способствовавшія возникновенію въ поэтѣ любви къ народной поэзіи, поминаютъ, обыкновенно, его бабушку М. А. Ганнибалъ — старуху русскаго склада, съ большимъ запасомъ преданій стараго времени; поминаютъ ея подмосковное село Захарово, куда родители поэта съ семьей каждое и лѣто ѣздили гостить, и въ окрестностяхъ котораго, въ селѣ Вяземо, было много существенныхъ историческихъ памятниковъ временъ Бориса Годунова (Анненковъ, Пушкинъ, Матеріалы, Спб., 1873, 5; Майковъ, Пушкинъ 324); Павлищевъ въ своихъ „Воспоминаніяхъ“ (М., 1890, 7 д.) указываетъ, что народная поэзія, но въ полу-народномъ видѣ, процвѣтала и въ домѣ родителей поэта — среди дворни были даже доморощенныя стихотворцы, въ родѣ слуги Никиты Тимофеевича; проф. Халанскій полагаетъ, что Пушкинъ отчасти былъ обязавъ въ указанномъ отношенія своему дядѣ Василію Львовичу. Но дольше всѣхъ, обыкновенно, останавливаются на нянѣ поэта — Арину Родіоновну. Она была простая женщина, изъ народа, суевѣрная, отчасти наивная, но вмѣстѣ съ тѣмъ одаренная большимъ здравымъ смысломъ. Она была вся пропитана поэзіею деревни; чисто-народная рѣчь ея была пересыпана пословицами и поговорками; умѣла „сказывать сказки“, ими забавляла дѣтей Пушкиныхъ на сонъ грядущій, ихъ же часто разсказывала она и потомъ — поэту въ Михайловскомъ. Пушкинъ былъ сильно къ ней привязанъ, и любилъ ее родственною неизмѣнною любовью» (Анненковъ, Матеріалы, 3); впрочемъ, оно и понятно: и ребенкомъ и потомъ во всю жизнь никогда онъ не видалъ отъ родителей себѣ ничего, кромѣ полнаго равнодушія, потому и привязался къ нянѣ, которая привлекла къ себѣ «неуимчиваго» питомца любовью и заботливостью, недаромъ онъ называлъ ее постоянно «мамушкой („Совъ“ 1816 г.) „мамой“ („Рус. Старина“. 1899, V, 271). Поэтъ отплатилъ ей за такую любовь, какъ извѣстно, и въ поэзіи, опоэтизировавъ ее во многихъ своихъ произведеніяхъ или упомянувъ о ней. Эти произведенія всѣмъ извѣстны: „Сонъ“, 1816 г., можетъ быть, „Наперсница волшебной старины“ 1821 г. (см. у проф. Сумцова „Изслѣдованія о поэзіи А. С. П.“, Харьковскій ун. сб. въ память П., 1900, 111), упоминаніе въ „Разговорѣ книгопродавца съ поэтомъ“ (1824 г.) „Зимній вечеръ“ (1825 г.), „Подруга дней моихъ суровыхъ“ (1827 г.), „Вновь я посѣтилъ“ (1835 г.), (см. проф. Шляпкинъ, изъ неизд. бумагъ А. С. П., 1903, 41—43); упоминаніе въ „Евг. Онѣгинѣ“ — гл. IV, строфа XXXV; рисовалъ Пушкинъ съ нея няню Татьяны, должно быть, и няню Ольги Ѳадеевну (см. письмо Д. М. Княжевичу (?) отъ дек. 1824 г. — Переписка, 154). О ней, наконецъ упоминаетъ онъ въ первыхъ строкахъ своихъ лицейскихъ записокъ (Соч., V, 1). Зная, какъ относились къ поэту родители его, зная затѣмъ, что онъ имѣлъ нѣжную, особенно чуткую къ ласкѣ душу, мы понимаемъ, почему онъ няню опоэтизировалъ. Но онъ нигдѣ — ни въ одномъ изъ указанныхъ произведеніи, ни въ одномъ изъ писемъ — нигдѣ не говорилъ о томъ, чтобы эта его няня имѣла какое-нибудь вліяніе на его міровоззрѣніе, на его художественный вкусъ, возбудила бы его любовь къ народной поэзіи. Поэтъ затвердилъ „отъ малыхъ лѣтъ“ ея разсказы, старушка была „другомъ вымысловъ игривыхъ и печальныхъ“ его весны, въ Михайловскомъ „плоды мечтаній“ читалъ онъ часто „только старой нянѣ“ — вотъ и вся ея роль въ Пушкинской поэзіи по его собственному признанію. А потому едва-ли вѣрны частые довольно панегирики по адресу няни за ея „вліяніе“ на поэзію поэта. нѣкоторые ученые пишутъ, что няня „можетъ быть, знала и былевой эпосъ“ (Незеленовъ, П. въ его поэзіи, 191; Сумцовъ, указ. соч., 110), что она, вмѣстѣ съ немногими другими, „спасла“ въ маленькомъ Пушкинѣ русскаго человѣка (Сиповскій, Пушкинъ, Спб., 1907, 26), что она вообще играла роль какую-то, чуть-ли не мистическую, въ судьбахъ его поэзіи; нѣкоторые утверждаютъ, что переломъ въ міровоззрѣніи, начавшійся въ поэтѣ, якобы, съ Михайловскаго, совершился подъ воздѣйствіемъ вліяній няни, хотя это невѣрно даже хронологически, и т. д. При всемъ почтеніи къ Аринѣ Родіоновнѣ, холившей и берегшей нашего поэта, все же приходится замѣтить, что указанныя сужденія — малообоснованы. Въ настоящее время, правда, замѣчается въ научной литературѣ уже болѣе трезвое къ этому вопросу отношеніе, но учебники и большая публика остаются при прежней точкѣ зрѣнія (ср., напр., Крапоткинъ, Идеалы и дѣйствительность въ рус. лит. Спб., 1907, 46). Няня была для Пушкина только „объектомъ для наблюденій и изученій народности“ (проф. Халанскій, указ. Харьк. сб., 410), или, въ лучшемъ случаѣ, внѣшнтмъ звеномъ, связывавшимъ его, француза по воспитанію, съ народною жизнью.

V.

Пушкинъ очень любилъ народную поэзію — во всемъ ея объемѣ „шутки, приговорки, прибаутки, небылицы, былины православной старины“ — „слушать, такъ душѣ отрадно…“ (Соч., II, 149). Въ статьѣ „Мысли на дорогѣ“ (1834 г.) онъ сѣтуетъ на Радищева, отчего тотъ въ своемъ „Путешествіи“ не поговорилъ „О нашихъ народныхъ пѣсняхъ, которыя до сихъ поръ еще не напечатаны и которыя заключаютъ въ себѣ столь много истинной поэзіи“ (Соч., V, 232). Въ письмѣ къ Плетневу онъ проситъ посовѣтовать Жуковскому „читать Четь-Минею, особенно легенды о кіевскихъ чудотворцахъ: прелесть простоты и вымысла!“ (Соч., VII, 267, 1831 г.). Въ своихъ сужденіяхъ о народной поэзіи Пушкинъ обнаруживаетъ пониманіе дѣла, имѣетъ для оріентированія историческую перспективу и вообще проявляетъ довольно хорошее съ дѣломъ знакомство. кн. Вяземскій, описывая свое посѣщеніе Пушкина въ день его свадьбы, говоритъ, между прочимъ: „Съ жадностью слушалъ я высказываемое Пушкинымъ своимъ друзьямъ мнѣніе о прелести и значеніи богатырскихъ сказокъ и звучности народнаго русскаго стиха“ (Пушкинъ по докум. Остафьевскаго архива, Спб. 1880, 42). Въ „Мысляхъ на дорогѣ“ поэтъ говоритъ: „Нѣсколько сказокъ и пѣсенъ, безпрестанно поновляемыхъ изустнымъ преданіемъ, сохранили драгоцѣнныя, полуизглаженныя черты народности, и Слово о Полку Игоревѣ возвышается уединеннымъ памятникомъ въ пустынѣ нашей словесности“ (Соч., V, 250). Дошло до насъ три его программы во исторіи русской литературы, связанныя, кажется, съ той же статьей — „Мысли на дорогѣ“; здѣсь народная поэзія занимаетъ въ проспектѣ свое настоящее мѣсто (соч., V, 252, Шляпкинъ, указ. соч., 54 д.). Въ „Критическихъ Замѣткахъ“ (1830—31 г.) поэтъ дѣлаетъ разборъ пословицъ (соч., V, 137); обѣщаетъ въ 1836 г., Снѣгиреву написать разборъ его собранія „Пословицъ“, читаетъ съ нимъ его „Русскіе Праздники“ (Рус. Архивъ, 1902, X). Но помимо интересовъ художественныхъ и историко-литературныхъ, Пушкина тянуло къ народно-поэтической стихіи еще одно: ея основной тонъ, который подчасъ такъ подходилъ къ душевному складу самого поэта. Пушкинъ настойчиво одчеркиваетъ эпическій характеръ русской пѣсни — „Грустный вой пѣснь русская“ — „отъ ямщика до перваго поэта мы всѣ поемъ уныло“ („Домикъ въ Коломнѣ“, строфа XXIX». О свадебныхъ пѣсняхъ онъ пишетъ въ «Мысляхъ на дорогѣ»: «Шлюсь на русскія пѣсни: обыкновенное ихъ содержаніе — или жалобы красавицы, выданной замужъ насильно, или упреки молодого мужа постылой женѣ. Свадебныя пѣсни ваши унылы, какъ вой похоронный» (соч., V, 22S). Но поэту «нравился» «жалобный напѣвъ» нашихъ пѣсенъ —

Пой, ямщикъ! я молча, жадно

Буду слушать голосъ твой.

Мѣсяцъ блѣдный свѣтить хладно,

Грустенъ вѣтра дальній вой....

Знаешь пѣсню ты — лучина…

(Соч., III, 163). Оттого то, быть можетъ, и могъ поэтъ такъ превосходно читать на собраніяхъ русскія пѣсни, о чемъ свидѣтельствуетъ, напр., Шевыревъ, (Майковъ, Пушкинъ, 331).

Знакомился Пушкинъ съ народной поэзіей чаще всего, конечно, путемъ чтенія.

Такъ изъ внимательнаго библіографическаго анализа мы можемъ заключить, что онъ часто пользовался «Пѣсенникомъ» 1780 г. (см. мою ст. «О рус. нар. пѣсняхъ, перевед. Пушкинымъ на франц. яз.», — Сборникъ Петерб. ун. въ память П., 1900 г.), собраніемъ «Русскихъ Сказокъ» Чулкова, изд. Новикова (проф. Владиміровъ, «П. и его предшественники въ русскихъ лит.», — Сборн. Кіев. ун. въ пам. П.). «Древн. Poс. Стихотворенія» Кирши Данилова лицеисты имѣли еще въ 1815 г. въ рукахъ (дневникъ Кюхельбекера, «Рус. Старика», 1875, XIII, 502).

Поэтъ пользовался этимъ собраніемъ и притомъ часто" Такъ кн. Вяземскій въ день свадьбы Пушкина видѣлъ Киршу «на одной изъ полочекъ, устроенныхъ по обоимъ бокамь дивана» (въ кабинетѣ поэта) (П. по докум. Остаф. арх., 42). Пушкинъ «обиралъ» Максимовича — собраніе малорусскихъ именъ (Ж. М. Н. Пр. 1872, X), читалъ Цертелева — тоже малор. нар. пѣсни (Переписка, 58). Живя въ Кишиневѣ, въ домѣ Инзова, онъ, по словамъ Анненкова, «принялся за собираніе народныхъ пѣсенъ, легендъ, этнографическихъ документовъ, за обширныя выписки изъ прочитанныхъ сочиненій и пр.» (П. въ Алекс. эпоху, 155). Тѣмъ же, во въ гораздо большемъ объемѣ, занимался онъ и въ селѣ Михайловскомъ, особенно — когда творилъ своего Бориса. Пушикинъ знакомъ былъ и съ поэзіей западныхъ и южныхъ славянъ, притомъ не только по Мериме; знакомство это одно время было непосредственнымъ — путемъ личныхъ наблюденій, которыя онъ могъ дѣлать надъ болгарами и сербами въ Кишиневѣ (Бартеневъ, П. въ южной Россіи, 57); въ 30-хъ годахъ онъ имѣлъ въ рукахъ сборникъ сербскихъ народныхъ пѣсенъ Вука Караджича, и въ литературѣ существуетъ мнѣніе (Шляпкинъ, Кулаковскій, что одна изъ сербскихъ пѣсенъ собранія («Пѣсни западнымъ славянъ» была поэтомъ переведены непосредственно изъ Вука (Шляпкинъ, указ. соч., 32—35. Ср. А. И. Яцимірскаго въ III т. наст. изд.). Въ его письмахъ часто попадаются просьбы прислать ему того или другого матеріала по народной поэзіи: брата Льва въ 1824 г. просилъ прислать «сухое извѣстіе о Сенькѣ Разинѣ» (Переписка, 141), или, въ другомъ письмѣ, «жизнь Емельки Пугачева» (ibid., 144); Жуковскаго въ 1825 г. проситъ «доставить или жизнь желѣзнаго колпака, или житіе какого-нибудь юродиваго» (ibid., 2671: Н. М. Языкову пишетъ: «Пришлите мнѣ, ради Бога, стихъ объ Алексѣѣ Божьемъ человѣкѣ и ему какую-нибудь легенду. Нужно» (1836 г., соч., VII, 397; ср. Шляпкинъ, указ. соч., 234).

Много дали Пушкину въ отношеніи знакомства съ народной поэзіей его дѣтскія бесѣды съ бабушкой, дворней, много сообщила ему за свою жизнь и няня, особенно когда жила вмѣстѣ съ поэтомъ въ Михайловскомъ. «…Слушаю сказки — и вознаграждаю тѣмъ недостатки проклятаго своего воспитанія», — пишетъ онъ брату въ 1824 г. (Переписка, 140); «живу недорослемъ, валяюсь на лежанкѣ, и слушаю старыя сказки да пѣсни», сообщаетъ онъ Вяземскому въ 1825 г. (ibid, 169; ср. «Рус. Старика», 1899, V, 272, письмо А. В. Никитенки).

Изъ другихъ посредниковъ между поэтомъ и народномъ стариной упомяну о старухѣ Ушаковой, въ домѣ которой, въ Москвѣ, бывалъ онъ въ 1826—7 г. Онъ охотно съ ней бесѣдовалъ и «часто просилъ ее диктовать ему извѣстныя ей русскія народныя пѣсни и повторять ихъ напѣвы» (Майковъ. Пушкинъ, 362); часто любилъ поэтъ говорить о старинѣ и съ московской барыней Наталіей Кириловной Загряжской, дальней родственницей по женѣ (ibid., 412); нѣкоторыя услуги, увидимъ, оказалъ ему и Даль. Былъ, наконецъ, третій путь, который велъ поэта къ народно-поэтической стихіи — это его собственные поиски, путешествія, хожденія «въ народъ»: этнографическая дѣятельность въ прямомъ смыслѣ.

Такія хожденія начались у Пушкина гораздо раньше, чѣмъ нѣкоторые думаютъ, — на югѣ еще, а не въ селѣ Михайловскомъ, а продолжались и въ 30-хъ годахъ. Вызывались они стремленіемъ поэта проникнуть непосредственно въ сущность народно-поэтическаго творчества, самому, своей душой до него дотронуться. Впрочемъ, въ Пушикинское время — въ 20—30-хъ годахъ — такого рода стремленіе было явленіемъ частымъ въ кругахъ литературныхъ. Такъ, Жуковскій въ 1816 г., думая о своемъ «Владимірѣ», просилъ племянницъ Зонтагъ и Кирѣевскую записывать для него сказки; въ письмѣ изъ Дерпта 1816 г. («Рус. Архивъ», 1864, 468) онъ пишетъ: «Эта національная поэзія, которая у насъ пропадаетъ, потому что никто не обращаетъ на нее вниманія: въ сказкахъ заключаются народныя мнѣнія, суевѣрныя преданія даютъ понятіе о нравахъ ихъ и степени просвѣщенія и о старинѣ». Пушкинъ въ письмѣ къ Плетневу (1831 г.) пишетъ: «Жуковскій, говорилъ (Дмитріевъ), въ своей деревнѣ заставляетъ старухъ себѣ ноги гладить и разсказывать сказки» (Соч., VII, 267). До извѣстной степени этнографомъ былъ Ал. Мих. Языковъ, братъ поэта, который дѣлалъ Пушкину кое-какія одолженія по части этнографіи, а затѣмъ и самъ поэтъ Языковъ; Мицкевичъ дѣлился народными сказками въ гостяхъ у Дельвига; Гоголь просилъ знакомыхъ дѣлать для него записи народныхъ пѣсенъ; присяжнымъ этнографомъ сталъ П. Кирѣевскій, родственникъ Жуковскаго; началъ при Пушкинѣ свои странствованія и Даль.

VI.

Этнографическія наблюденія, какъ уже сказано было, сталъ дѣлать Пушкинъ со времени своего перваго путешествія на Кавказъ съ Раевскими. Здѣсь, во время пути по степямъ, онъ вмѣстѣ съ Н. Раевскимъ присматривался къ быту казаковъ, прислушивался къ ихъ пѣснямъ; здѣсь благодаря этимъ пѣснямъ онъ впервые заинтересовался и личностью Разина (Майковъ, Пушкинъ, 154). Но познакомиться близко съ природой собственно Кавказа и бытомъ горцевъ онъ, тогда возможности не имѣлъ, этнографическая часть «Кавказскаго плѣнника» набросана скорѣе подъ впечатлѣніемъ литературныхъ описаній этой страны — именно стиховъ Жуковскаго и Державина, о чемъ, впрочемъ, поэтъ и самъ говоритъ въ первомъ изданіи этой поэмы. Въ Крыму, затѣмъ, онъ могъ дѣлать наблюденія надъ бытомъ татаръ, хотя на на это нѣтъ пока нигдѣ указаній. Болѣе извѣстна намъ его жизнь въ Бессарабіи. Здѣсь онъ странствуетъ одно время съ цыганскимъ таборомъ по степямъ; часто по цѣлымъ недѣлямъ я не одѣвался, не брился, ходилъ по степи, какъ сынъ природы — въ одной сорочкѣ" («Галатея», 1839, ч. 3, № 24). «любилъ ихъ пѣсней радостные гулы» («Цыганы», эпилогъ). Конечно, во всемъ этомъ могло быть и много «проказъ старины», какъ выражается онъ по этому поводу въ стих. «Цыганы» 1830 г., но все же безъ этого поэма «Цыганы» врядъ ли была бы такъ колоритна. Въ Кишиневѣ, благодаря, кажется, Липранди, имѣлъ Пушкинъ случай сходиться съ тамошними сербами и впослѣдствіи даже принимался записывать отъ нихъ ихъ пѣсни; тамъ же собиралъ онъ разсказы о Карагеоргіи, Ипсиланти. Въ Екатеринославѣ, по словамъ Смирновой (Сумцовъ, Харьк. юб. сб., 268), записалъ поэтъ двѣ сказки. На югѣ же онъ впервые заинтересовался и личностью Мазепы и ѣздилъ въ Бендеры, чтобы поговорить со старымъ казакомъ, помнившимъ Карла XII и Мазепу. Въ Михайловскомъ фигура Пушкина какъ этнографа, становится болѣе внушительной. Отчасти оттого, что нѣтъ уже въ немъ «байронствованія», и его поэзія проникается непосредственной жизнью — настоящей и прошлой, тѣмъ, что онъ видитъ, слышитъ и о чемъ читаетъ. Отчасти, и потому, что отъ этого, главнымъ образомъ, періода дошло до насъ нѣкоторое число записей по народной поэзіи, слѣланныхъ самимъ поэтомъ. Пушкинъ здѣсь ходилъ «въ народъ»; сохранилось довольно много свидѣтельствъ очевидцевь этого. Такъ, по разсказу кучера Пушкина Петра, поэтъ лѣтомъ часто ходилъ въ Святогорскій монастырь (около Михайловскаго) на ярмарку, «ну, народу много собирается; и онъ туда хаживалъ, какъ есть бывало, какъ дома: рубаха красная, не бритъ, не стриженъ, чудно такъ, палка желѣзная въ рукахъ; придетъ въ народъ, тутъ гулянье, а онъ сядетъ на земь, соберетъ къ себѣ нищихъ, слѣпцовъ, они ему пѣсни поютъ, стихи сказываютъ» («Рус. Старина», 1899, V, 272: ср. «Спб. Вѣдомости», 1899, № 130). По разсказамъ другого старика — Кунтузова, Пушкинъ любилъ поговорить съ мужиками; на ярмаркахъ въ Святыхъ Горахъ «сядетъ, бывало, на монастырскомъ дворѣ на бревнахъ, около него народъ соберется, а онъ сидитъ да бѣдуетъ» (Опочининъ, На родной землѣ, М., 1900, 23; ср. Василевъ, Слѣды пребыванія А. С. П. въ Псков. губ., Спб., 1899. 4). Одежда Пушкина во время такихъ скитаній напоминаетъ деревенскую одежду Онѣгина (гл. IV — соч, III, 316 д.). Упомяну, наконецъ, о путешествіи Пушкина съ этнографическими цѣлями въ Казань и Оренбургъ, предпринятомъ въ 1833 г., для «Исторіи Пугачевскаго бунта». Въ предисловіи къ этой «Исторіи» онъ говоритъ, что, помимо печатныхъ и рукописныхъ матеріаловъ, пользовался также «преданіями и свидѣтельствомъ живыхъ». Любопытныя свѣдѣнія о нѣкоторыхъ эпизодахъ изъ путешествія даетъ Даль въ своихъ воспоминаніяхъ о поэтѣ. Такъ, вмѣстѣ съ нимъ Пушкинъ посѣтилъ въ Оренбургѣ слободу Берды, бывшую резиденціею Пугача. Здѣсь поэтъ осматривалъ памятники, оставшіеся отъ временъ разбойника, нашелъ нѣсколькихъ живыхъ свидѣтелей бунта, собиралъ отъ нихъ преданія. Особенно цѣнныя указанія сообщила Пушкину одна старуха, она даже пѣла ему пѣсни про Пугача или, вѣрнѣе, какъ предполагаетъ Майковъ, вообще казацкія пѣсни (указ. соч., 430 прим.); объ этой старухѣ Пушкинъ писалъ и женѣ изъ Болдина (2 окт.) и признавался, что «отъ нея не отставалъ, виноватъ, и про тебя не подумалъ» (Соч., VII, 327,). Впечатлѣнія и свѣдѣнія, пріобрѣтенныя Пушкинымъ за это путешествіе, отложились, конечно, на страницахъ и «Капитанской дочки». Запись пѣсенъ, пропѣтыхъ Пушкину казачкой, не сохранилась, исключая одного — про коменданта Сурина (Соч., VI, 89, здѣсь лишь начало пѣсни), но Майковъ думаетъ, не воспользовался ли поэтъ этими бердинскими записями дли эпиграфовъ (нѣкоторыхъ) къ главамъ «Капитанской Дочки» (указ. соч., 430).