Самозванка (Пазухин) — ДО

А. М. Пазухинъ Самозванка

Изданіе И. А. Морозова.

М О С К В А.

Типографія А. А. Стрѣльцова, Покровка, д. № 35.

1910.

Аннотация

Когда-то купец Осипов отказал от дома дочери Анне, вышедшей замуж против его воли, и даже рождение внука не смягчило сердце купца. Но после смерти мужа жена его с трепетом ждет возвращения блудной дочери, а особенного горячо любимого, хоть и заочно, внука. Вот только мальчик-то давно умер, а у Анны растет незаконнорожденная дочь Вера. Что же им делать, ведь бабушка ждет законного наследника, а не незаконную внучку?…

А. М. Пазухинъ САМОЗВАНКА Повѣсть I.

Въ концѣ 18… года, въ домѣ купчихи Ольги Осиповны Ярцевой, на одной изъ Замоскворѣцкихъ улицъ Москвы была необыкновенная суматоха.

Сосѣди Ольги Осиповны привыкли видѣть домъ ея вѣчно съ затворенными воротами, вѣчно угрюмый и какъ бы необитаемый. Очень рѣдко кто помнилъ, чтобы ворота этого дома, когда-то выкрашенныя въ зеленую краску, а теперь буросѣрыя стояли отворенными. Только въ праздничный день утромъ отворялись они древнимъ дворникомъ и выпускали пролетку, запряженную старымъ сивымъ конемъ, который отвозилъ хозяйку къ обѣднѣ въ сосѣднюю церковь, да раза три въ недѣлю на той же самой сивой лошади старый, престарый кучеръ ѣздилъ за водой. Теперь ворота стояли отворенными; старый дворникъ мелъ дворъ, поднявъ невообразимую пыль; никогда не отворяющіяся окна дома были теперь открыты настежь, и любопытные могли видѣть, что тамъ суетливо бѣгаютъ бабы съ тряпками и вѣниками, суетятся, кричатъ, а сама хозяйка Ольга Осиповна Ярцева то и дѣло мелькаетъ въ окнахъ и энергично командуетъ этими бабами.

Ольга Осиповна Ярцева довольно давно овдовѣла, и съ тѣхъ поръ домъ ея сталъ похожимъ на какой нибудь старовѣрскій скитъ или на монастырь. Родныхъ въ Москвѣ, какъ было извѣстно, сосѣдямъ, Ольга Осиповна не имѣла; со знакомыми своими разошлась и жила въ полномъ одиночествѣ, въ затворничествѣ, принимая лишь къ себѣ мѣщанку Фіону Степановну, тоже вдову, занимавшуюся кой какой торговлей и немножко сватовствомъ. Фіона Степановна эта была извѣстна всему Замоскворѣчью, посѣщала очень многіе купеческіе дома, поторговывала, устраивала въ годъ двѣ-три свадьбы и переносила изъ дома въ домъ различныя вѣсти. Вѣсти эти бывали иногда интересными и очень часто устраивали въ томъ или другомъ домѣ ссору, вносили разладъ, однимъ словомъ, заваривали болѣе или менѣе густую домашнюю кашу, которое обстоятельство и дало возможность купеческимъ острякамъ прозвать Фіону Степановну «Заварихою».

Почти никто не зналъ фамилію Фіоны Степановны, и большинство и называло ее именно этимъ именемъ, такъ что она одинаково отзывалась какъ на Фіону Степановну, такъ и на «Завариху Степановну».

Эта вотъ самая Завариха Степановна вышла изъ воротъ дома Ярцевой и стала рядить извозчика въ Охотный рядъ.

— Фіонѣ Степановнѣ наше нижайшее почтеніе! — окликнулъ ее хозяинъ мелочной лавочки, которая была расположена почти напротивъ дома Ярцевой. — Какъ въ своемъ здоровьицѣ, голубушка?

Фіона Степановна обругала извозчика, который не соглашался везти ее за пятіалтынный, и подошла къ лавочнику.

— Здравствуйте, Маркелъ Павловичъ! — отвѣтила она на привѣтствіе. — Что это, батюшка, какъ нонѣ извозчики-то взбѣсились. Бывало я отъ Калужскихъ воротъ за гривенникъ въ Охотный ѣздила, а сейчасъ съ Полянки пятіалтынный даю, и онъ рыло воротитъ.

— Времена нонѣ другія, Фіона Степановна, все дорожаетъ… Да что это такое у Ольги Осиповны въ домѣ за происшествіе, дозвольте спросить?… Метутъ, скребутъ, ворота настежь отворили, что такое произошло?

Фіона Степановна таинственно наклонилась къ лавочнику и, понизивъ голосъ, хотя кругомъ свидѣтелей и не было, проговорила:

— Доченьку, батюшка, ожидаетъ, доченьку!…

— Анну Игнатьевну? — съ удивленіемъ спросилъ лавочникъ.

— Да! голубчикъ, да!…

— Да, вѣдь, онѣ въ неизвѣстности гдѣ-то пропадали! И сказывали люди, что онѣ померли!…

— Такъ всѣ и думали, а она, вишь, объявилась теперь и вотъ ѣдетъ съ сынкомъ.

— Вотъ какъ!… Даже съ сынкомъ?…

— Съ сынкомъ, голубчикъ, съ сынкомъ!… Прослышала она, стало-быть, о смерти родителя своего, ну и ѣдетъ!

— Такъ.. Что-жъ, рады Ольга Осиповна?

— Извѣстно дѣло рада, какъ ни-какъ, а дѣло материнское, вѣдь. А только я такъ полагаю, что мало ей доченька утѣшенія привезетъ.

— Почему же-съ такое?

— Да шляющаяся она, разгульная! Въ дѣвицахъ была, такъ и то повиновеніе не оказывала. Супротивъ родительской воли замужъ выскочила, шлялась неизвѣстно гдѣ, такъ какая это дочь?… И сынишка, поди, баловникъ какой-нибудь, шалопай… Росъ безъ призору, матушка вольница, такъ чего же отъ него ждать?… Я такъ полагаю, что размытаритъ онъ бабушкины денежки и отъ Ярцевскихъ капиталовъ годковъ черезъ десять ничего не останется.

— Все можетъ быть-съ! Но тѣмь не менѣе, для Ольги Осиповны теперь радость большая… Хлопоты теперь, чай, идутъ у васъ по этому случаю?

— И не говорите, голубчикъ, съ ногъ сбились. Пять комнатъ для дочки съ сыномъ отводитъ Ольга Осиповна, бѣлье достаетъ, серебро вынимаетъ. А меня вотъ командировала въ Охотный рядъ за провизіей за разной, за ягодами, за фруктами. Цѣлый часъ мы за ерестикомъ сидѣли, всякія покупки выписывали… Ну, однако, до свиданія, мнѣ пора.

Фіона Степановна направилась вдоль улицы, порядила извозчика за четвертакъ и поѣхала съ очень важнымъ и озабоченнымъ видомъ.

Около двадцати лѣтъ тому назадъ въ этомъ самомъ домѣ Ярцевыхъ разыгралась тяжелая драма.

Молоденькая и единственная дочь богатаго суроваго Игнатія Павловича Ярцева, Анна влюбилась въ бѣднаго, незначительнаго приказчика, беззавѣтно отдалась ему и призналась въ своемъ грѣхѣ родителямъ. Горько плакала оскорбленная мать, не одну подушку смочила она слезами, билась головой объ стѣну и рвала на себѣ волосы, а суровый, неумолимый Игнатій Павловичъ поднялъ на дочку тяжелую руку свою и потомъ прогналъ изъ своего дома эту преступную дочку, запретивъ ей когда бы то ни было напоминать о себѣ и объявивъ всѣмъ, что у него дочери нѣтъ и не было.

Въ одномъ платьицѣ, прикрывшись кое-какъ платочкомъ, вышла красавица Анна Игнатьевна изъ отцовскаго дома и ушла къ своему милому дружку, который не отвергнулъ ее, какъ можно было ожидать, лишенную всѣхъ правъ, а принялъ съ распростертыми объятіями, обвѣнчался съ нею, и зажили молодые супруги, хоть не очень красно, да за то весело и счастливо.

Недолго продолжалось это счастье. Разгнѣванный отецъ не ограничился изгнаніемъ дочери, а принялся мстить своему оскорбителю и, имѣя большое вліяніе въ торговой Москвѣ, добился того, что молодого человѣка съ одного мѣста, съ другого, довели его сперва до нищеты, потомъ до чарочки, къ которой прибѣгаетъ всегда русскій человѣкъ въ несчастіи. He прошло и двухъ лѣтъ послѣ бѣдной свадьбы Анны Игнатьевны, какъ жестокая нужда глянула въ ея дверь. Спившійся съ круга больной мужъ ея не могъ зарабатывать ничего, она къ тому времени сдѣлалась матерью прелестнаго ребенка и похудѣвшая, подурнѣвшая, кое-какъ снискивала себѣ пропитаніе иголкой, каждую минуту отрываясь отъ работы то для того, чтобы покормить ребенка, то для того, чтобы послужить лежащему въ злѣйшей скоротечной чахоткѣ мужу. Старуха мать знала объ этомъ горѣ своей дочери, но рѣшительно не имѣла возможности помочь ей, такъ какъ страшно боялась мужа, да боялась и грѣха за нарушеніе клятвы, данной этому мужу передъ иконою въ томъ, что она никогда не увидитъ свою дочь и ничѣмъ не поможетъ ей. Къ счастью или къ несчастью мужъ Анны Игнатьевны умеръ, и она, не повидавшись съ матерью и отцомъ, уѣхала куда то на Волгу, захвативъ съ собою мальчика своего, которому въ то время не было еще году.

Прошло много лѣтъ, и Ольга Осиповна не имѣла никакихъ свѣдѣній о своей дочери. Видѣли ее московскіе купцы въ Нижнемъ; одинъ изъ дальнихъ родственниковъ Ярцевыхъ встрѣтилъ ее въ Ярославлѣ, причемъ одни изъ этихъ видѣвшихъ говорили, что она нуждается, промышляетъ кое-какой работой, а другіе утверждали, что она расцвѣла, какъ маковъ цвѣтъ и живетъ въ свое удовольствіе.

Исторія съ дочерью повліяла на крѣпкаго старика Игнатія Павловича очень сильно. Онъ сталъ еще угрюмѣе, еще неразговорчивѣе, а порою принимался пить, и питье это обратилось у него въ запой. Онъ забиралъ съ собою денегъ, пропадалъ куда то недѣли на двѣ, на три и возвращался блѣднымъ, испитымъ, недомогающимъ, послѣ чего начинали появляться въ домѣ какія-то оскорбленныя имъ личности, которыхъ онъ удовлетворялъ деньгами. Пришлось ему два раза за учиненные въ Серпуховѣ и еще гдѣ то дебоши отсидѣть недѣли по двѣ подъ арестомъ, послѣ чего онъ запирался у себя въ домѣ, молился, читалъ духовныя книги, а потомъ опять запивалъ. Такая жизнь не могла не повліять и на его желѣзное здоровье, которое расшаталось наконецъ совершенно, и недавно Игнатій Павловичъ отошелъ въ вѣчность, оставивъ Ольгу Осиповну вдовою и обладательницей большого дома, нѣсколькихъ лавокъ и крупнаго состоянія.

Ольга Осиповна ликвидировала дѣла мужа, продала лавки, положила капиталъ въ государственный банкъ и стала жить да поживать, отдыхая на покоѣ и заботясь лишь о своей душѣ.

Теперь данная мужу клятва разрѣшалась сама собою, и у старухи явилось страстное желаніе видѣть отвергнутую когда то дочь, а еще больше ея сына, который пострадалъ за грѣхи своихъ родителей совершенно безвинно и былъ бы теперь такъ кстати, какъ прямой наслѣдникъ крупныхъ капиталовъ Ярцева, какъ продолжатель его дѣла, какъ кость отъ кости и плоть отъ плоти покойнаго Игнатія Павловича.

Старушка совѣтовалась со знакомыми, писала письма къ нижегородскимъ купцамъ, которыхъ знала, справляясь у нихъ о дочери, но никакихъ извѣстій не получала. Анна Игнатьевна словно въ воду канула.

Вдругъ въ одинъ прекрасный день старушка получила письмо отъ своей пропавшей дочери.

Анна Игнатьевна писала изъ Ярославля, гдѣ она, по ея словамъ, жила уже нѣсколько лѣтъ, занимаясь работою. Она писала, что живетъ съ сыномъ, котораго научила любить свою бабушку и молиться за упокой дѣдушкиной души, который жаждетъ обнять свою бабушку и уже заочно обожаетъ и любитъ ее.

«Мнѣ ничего не надо изъ вашихъ денегъ», — писала Анна Игнатьевна: «я бѣдна, но я научилась жить трудами рукъ своихъ и пріучила Васю ограничиваться очень малымъ. Богъ съ нимъ съ богатствомъ, Богъ съ ними и съ деньгами, я хочу только обнять васъ, маменька, хочу только, чтобы вы благословили моего сына, вашего внука, и только. Я виновата передъ вами, но, вѣдь, я много перенесла за это. Простите меня, если можете, а ужъ Вася-то мой передъ вами ничѣмъ не виноватъ. Дайте ему возможность видѣть васъ, благословите его и больше намъ ничего не надо. Если мольбы мои эти тронутъ ваше сердце, такъ отвѣчайте мнѣ въ Ярославль, и я пріѣду повидаться съ вами. Если же нѣтъ, то мы будемъ жить въ горькомъ одиночествѣ и все таки не перестанемъ съ сыномъ горячо и усердно молиться за васъ».

Ольга Осиповна облила слезами это письмо, горячо молилась всю ночь и на другой день послала дочери въ Ярославль телеграмму съ просьбою пріѣхать немедленно, съ прощеніемъ и благословеніемъ.

Теперь Ольга Осиповна ожидала свою дочь, готовилась къ ея встрѣчѣ, какъ къ великому празднику, и широко растворила двери своего богатаго угрюмаго дома для встрѣчи отыскавшейся дочери и внука, котораго она уже любила, котораго страстно жаждала обнять и прижать къ своей старческой груди, почти не согрѣтой дружескими объятіями. Старушка точно помолодѣла, она даже сняла свое черное платье, съ которымъ не разставалась со дня смерти мужа, и нарядилась въ шелковое платье, да чуть ли не въ первый разъ послѣ смерти мужа посмотрѣлась въ зеркало и принарядилась.

Даже въ Свѣтлый праздникъ Воскресенія Христова не было такъ радостно и весело настроена Ольга Осиповна Ярцева, какъ теперь, ожидая дочь и внука. Она каждую минуту подходила къ окну, глядѣла на улицу, справлялась съ часами и ждала, страстно ждала желаннаго часа, который долженъ былъ принести ей великую и свѣтлую радость.

II.

Въ Ярославлѣ, который справедливо зовется «столицею» верховьевъ Волги, въ маленькомъ деревянномъ домикѣ, на самой рѣкѣ «Которосли» сидѣла въ теплый августовскій вечеръ женщина, лѣтъ тридцати семи, и задумчиво глядѣла на панораму живописнаго города, которая открывалась изъ окна, вся позлащенная лучами заката.

Неподалеку отъ окна, возле котораго сидѣла женщина, кипѣлъ на столикѣ самоваръ; но женщина, должно быть, забыла про него, занятая какими то думами. Самоваръ пыхтѣлъ, пускалъ пары, брызгалъ, словно негодуя на невниманіе хозяйки, а она и вниманія на него не обращала, опустивъ голову на руки и устремивъ глаза вдаль.

Женщина эта была очень хороша, не смотря на свои тридцать семь лѣтъ; только что-то суровое, непривѣтливое было въ ея правильномъ лицѣ, а большіе черные глаза холодно, даже жестко, глядѣли изъ-подъ густыхъ, рѣзко очерченныхъ бровей. Морщинка легла на бѣломъ высокомъ лбу женщины, сѣдина кой-гдѣ тронула ея черные волосы. Видно было, что «пожила» она хорошо, хорошо пожила, и можно бы было подумать, что устала жить, если бъ не огонь, который порою вспыхивалъ въ черныхъ глазахъ, если-бъ не высокая грудь, которая волновалась еще и вздымала складки простенькаго платья изъ крашеной шелковой матеріи.

— Ну, что же, Вѣра, скоро ты? — спросила женщина, отрывая глаза отъ красивой панорамы, и оглядываясь на дверь въ сосѣднюю комнату.

Дверь была притворена, а за нею возился кто-то, шурша платьемъ. Порою слышался сдержанный смѣхъ оттуда.

— Сейчасъ, мама, — отозвался изъ-за двери свѣжій голосокъ. Непривычно, не вдругъ одѣнешься… А хорошо, мама, будетъ, право, хорошо.

— Ну ладно, ладно, торопись: седьмой часъ, а въ девять надо на вокзалѣ быть…

— Готово, мама!…

Дверь отворилась и на порогѣ показался хорошенькій, какъ херувимъ, мальчикъ, не то лѣтъ четырнадцати, не то всѣхъ семнадцати. Трудно было разобрать по миловидному розовому личику, сколько лѣтъ этому красавцу-юношѣ. Румянецъ совсѣмъ какъ у ребенка, шея нѣжная, бѣлая, круглая, надъ губою и пушка еще нѣтъ, а глаза смотрятъ, какъ у юноши, мысль въ нихъ свѣтится, чувство, какихъ у четырнадцатилѣтнихъ дѣтей не было. Одѣтъ былъ мальчикъ въ пиджачный костюмъ изъ сѣренькой лѣтней матеріи. Свѣтло-русые вьющіеся волосы колечками сбѣгали на лобъ, вились надъ розовыми маленькими ушами, кольцами подымались на затылкѣ.

— Хорошо, мама? — застѣнчиво спросилъ мальчикъ, нерѣшительно дѣлая шагъ впередъ и схватившись за косякъ двери, точно не зная, куда руки дѣвать.

Женщина оглядѣла его долгимъ, пристальнымъ взглядомъ.

— Да, хорошо… Ладно, что природа не наградила полнотою, a то не обмануть бы… А все же надо вотъ тутъ потѣснѣе лифомъ стянуть…

Она подошла къ мальчику, оправила на немъ пиджачекъ, повернула кругомъ раза два и сказала:

— Ничего, сойдетъ… Ну, теперь пей проворнѣе чай, меня напой и ѣдемъ… Все у тебя уложено?

— Все, мама…

Мальчикъ сѣлъ къ столу и проворно, привычными руками принялся заваривать чай, рѣзать хлѣбъ, мыть посуду. Хоть бы и не мальчику такъ ловко женское дѣло дѣлать.

Чай былъ налитъ. Пожилая женщина взяла свою чашку и задумчиво мѣшала ложечкою.

Мальчикъ и себѣ напилъ въ чашку чаю, но не пилъ, а смотрѣлъ на мать, видимо желая что-то спросить и не смѣя.

— Мама? — наконецъ проговорилъ онъ.

— Что?

— Зачѣмъ этотъ маскарадъ, мама? He для потѣхи же ты одѣла меня мальчикомъ, не для шутки потратила на него изъ послѣднихъ денегъ пятнадцать рублей, да девять на сапоги… Зачѣмъ я одѣлась мальчикомъ, мама?

Женщина отодвинула нетронутую чашку съ чаемъ, вздохнула, прошлась по комнатѣ, опять сѣла и быстро, рѣшительно начала говорить:

— Да, я скажу тебѣ, Вѣра, все… Все я скажу тебѣ, слушай… Я вышла замужъ противъ воли моего отца, а твоего дѣда… Онъ прогналъ меня изъ дому и не велѣлъ матушкѣ моей пускать меня на глаза… Онъ былъ суровый, жестокій старикъ, не тѣмъ будь помянутъ… Я жила съ мужемъ въ Москвѣ и терпѣла страшную нужду; мужъ не имѣлъ мѣста, ему не давали его по просьбѣ отца, человѣка очень богатаго и сильнаго… У меня родился ребенокъ, сынъ Вася… Мать кое-какъ урвалась изъ дому, навѣстила меня, дала кое-что, а затѣмъ мужъ получилъ мѣсто, сперва въ Твери, а потомъ здѣсь, въ Рыбинскѣ, и мы кое-какъ жили, но недолго: мужъ умеръ, а за нимъ умеръ по второму годочку и сынъ мой Вася… Я осталась одна безъ всякихъ средствъ и…

Женщина залпомъ выпила остывшій чай.

— И сошлась съ однимъ пароходчикомъ… полюбила его… Ты была нашимъ первымъ и единственнымъ ребенкомъ…Твой отецъ скоро бросилъ меня, уѣхалъ куда-то далеко, и я опять осталась одна… Я ничего не писала матери своей, не давала о себѣ вѣсточки… Она бы прокляла меня, если бы узнала, что я внѣ брака прижила ребенка… Она тоже суровая и жесткая старуха… Мы жили съ тобою, ты знаешь какъ. Я шила, имѣла работу, ростила тебя, образовывала тебя, какъ могла и мечтала выдать тебя замужъ… Вдругъ я узнаю стороною, что отецъ мой умеръ и мать ищетъ меня… Мы ѣдемъ къ ней въ Москву…

— Къ моей бабушкѣ? — спросила Вѣра, слушая разсказъ съ напряженнымъ вниманіемъ, широко раскрывъ большіе темносиніе глаза.

— Да… Бабушка твоя знаетъ, что я овдовѣла, имѣя сына, и я… я должна пріѣхать къ ней съ сыномъ… Ты понимаешь?… Ты мальчикъ, мальчикъ Вася, Вася Байдаровъ… Ты поняла?

— Поняла, — прошептала дѣвушка.

— Ну, вотъ… Въ моихъ бумагахъ значится, что я вдова мещанина Байдарова, а сынъ Василій вписанъ… подложно: мнѣ тутъ устроилъ это одинъ пропойца, бродяга одинъ; я ему заплатила за это изъ послѣднихъ грошей пятьдесятъ рублей… Вѣра, ты должна понять этотъ обманъ и не должна осуждать меня… У твоей бабки милліонъ капитала, и онъ будетъ твой…

— Милліонъ?!… — воскликнула дѣвушка.

— Да… Она стара, а сынъ ея дочери единственный наслѣдникъ. Она любила новорожденнаго Васю, хотѣла имѣть внука и теперь будетъ имѣть…

— Внучку, — тихо и несмѣло сказала дѣвушка.

— Внука! — строго энергично воскликнула мать.- Слышишь ты? Внука!… Ты мальчикъ, Вася, и помни это!… Если ты не сумѣешь сыграть эту роль — ты погубишь и меня, и себя, а если… если у тебя хватитъ умѣнья — мы будемъ имѣть милліонъ!…

У матери сверкнули глаза.

— Ты знаешь ли, что такое милліонъ?… Нѣтъ, ты не знаешь!… Я видѣла золото, хоть издали, я слышала его звонъ, я знаю, какую силу, какую страшную силу имѣетъ оно!… Я отказалась отъ него, полюбивъ, увлекшись, но теперь я страстно, страстно хочу имѣть его… для тебя!… — поправилась женщина.

— Ахъ, какъ страшно это, мама! — воскликнула дѣвушка.

— Что?

— А вотъ эта игра наша… И страшно и заманчиво… Точно романъ… А вдругъ бабушка узнаетъ?

— Она не должна узнать, или ты мнѣ не дочь!… Она стара, она задавлена жизнью съ дикимъ, безпощаднымъ мужемъ; она, чай, изъ ума выжила, а родни у нея нѣтъ… Она не узнаетъ, и… она скоро умретъ: ей болѣе семидесяти лѣтъ… Но намъ пора…

Женщина встала и взглянула на часы, висѣвшіе въ сосѣдней комнатѣ.

— Черезъ часъ мы ѣдемъ, а къ тому времени потемнѣетъ… Ты одѣнь кафтанчикъ, а сверху — свою тальму, чтобы хозяйка не увидала тебя въ этомъ костюмѣ… Мы отпустимъ извозчика, не доѣзжая до вокзала, и ты отдашь мнѣ тальму, ты станешь мальчикомъ!…

Женщина подошла къ этому «мальчику», положила ему руки на плечи и заговорила:

— Вѣра, помни, что мы ѣдемъ получать богатство!… И мы получимъ его, уѣдемъ куда-нибудь далеко, и мальчикъ Вася умретъ… останется хорошенькая богатая Вѣра Матвѣева, какъ ты записана въ книгахъ… Ты будешь не законнорожденная дочь купца Вертунова, который бросилъ и тебя и твою мать, но у тебя будетъ милліонъ состоянія!… Ахъ, Вѣра, если бы ты знала, какъ хорошо быть богатою!…

Она оттолкнула дочь.

— ѣдемъ же, собирайся!… Уложи всѣ эти вещи наши, накинь тальму, шляпу свою прикрой платочкомъ и ѣдемъ…

— А если на вокзалѣ насъ кто-нибудь увидитъ, мама? — вся замирая отъ волненія, страха и робкаго восторга спросила дѣвушка.

— А, вздоръ!… Кто насъ знаетъ-то тутъ, нищихъ? Будетъ темно, мы сядемъ въ вагонъ… А потомъ… потомъ въ Москву, Вѣра!…

Часа черезъ два отъ Ярославля отошелъ пассажирскій поѣздъ въ Москву. Среди пассажировъ второго класса можно было замѣтить красивую женщину среднихъ лѣтъ, ѣдущую съ хорошенькимъ мальчикомъ. Женщина называла этого мальчика Васею.

Утромъ, на другой день, женщина съ мальчикомъ была въ Москвѣ, и читатели видѣли ихъ пріѣздъ.

Ночь настала послѣ знаменательнаго пріѣзда дорогихъ гостей къ старухѣ Ярцевой.

Успокоилось все въ домѣ, затихло. Крѣпко спятъ убѣгавшіяся за день старуха-горничная и Завариха. Даже сама Ольга Осиповна, страдающая обыкновенно безсонницею, заснула сегодня сладкимъ сномъ, какъ давно не спала. Спитъ въ отведенной для дорогихъ гостей комнатѣ крѣпкимъ сномъ молодости «внучекъ» Ольги Осиповны.

He раздѣвшись легъ онъ въ свою кровать, уткнулся лицомъ въ подушку, смочилъ ее слезами, затихъ, да такъ и заснулъ. Во снѣ ужъ перевернулся на спину, раскинулся, разметался и спитъ, какъ убитый. Должно быть, сонъ видитъ, потому что улыбка у него на полуоткрытыхъ губахъ, а длинныя черныя рѣсницы вздрагиваютъ. Вотъ-вотъ засмѣется мальчикъ, захохочетъ. Свѣтъ отъ лампады передъ образомъ падаетъ на хорошенькое личико мальчика и освѣщаетъ всю фигуру его, стройную, изящную, хрупкую фигуру…

Спитъ мальчикъ, укачало его дорогою, а день такъ много далъ новаго, неисполненнаго, неиспытаннаго.

Мать вотъ его не спитъ.

Взбили для дорогой гостьи пуховикъ чуть не до потолка, подушекъ кругомъ накидано чуть не дюжина, простыня батистовая, одѣяло мягкое, шелковое, — не грѣетъ оно тѣло въ эту теплую, душную даже ночь, a только нѣжитъ, ласкаетъ, холодитъ немного. Хорошо спать въ такой постели, особенно послѣ долгой дороги и послѣ хорошаго ужина, а не спитъ Анна Игнатьевна, глазъ еще не свела ни на одну минуту.

Облокотилась бѣлыми красивыми руками о подушку, положила на ладони подбородокъ и смотритъ куда-то въ одну точку, словно остановившимися, глазами.

He спитъ…

Да и какъ ей спать? Хорошо сознаетъ она, что задумала дѣло опасное, рискованное, отчаянное. Легкое ли дѣло — дочку свою незаконную за законнаго сына выдать!…

Ну, бабушка стара, слѣпа стала, долгое горе пригнуло ее къ землѣ, отняло силы и, пожалуй, не догадаться ей, не замѣтить подлога, но, вѣдь, другіе могутъ замѣтить. Вотъ приживалка эта, Фіонушка, какъ она впивается глазами въ гостей, которые, вѣроятно, досадны ей, поперекъ дороги встали. Эта живо можетъ замѣтить… Что тогда будетъ?…

Какъ дошла до этого вопроса Анна Игнатьевна, такъ и охватило ее ужасомъ, застонала даже она, какъ отъ физической боли…

III.

Бѣда будетъ тогда… Срамъ будетъ, скандалъ, быть-можетъ судъ, но не это страшно Аннѣ Игнатьевнѣ, не этого она боится… Жутко ей отъ этой мысли потому, что не достигнется цѣль, а цѣль ея — наслѣдовать отцовское богатство. Милліонъ послѣ отца остался. Милліонъ!… Вѣдь это такъ много денегъ, такъ много, что съ такими деньгами можно всего достигнуть!… Настрадалась Анна Игнатьевна, намучилась, натерпѣлась нужды и хочется ей пожить… о, какъ хочется!…

— He для себя я стараюсь, а для дочки, для Вѣры, — говоритъ сама съ собою Анна Игнатьевна. — Ей пусть поживется хорошо…

И лжетъ Анна Игнатьевна, сама себя обманываетъ: дочка у нея на второмъ планѣ, самой ей хочется пожить и вкусить сладость богатства… Зажмурится Анна Игнатьевна, и начнутъ передъ ней, какъ въ стереоскопѣ, мелькать картины въ радужныхъ краскахъ… Сколько свѣта, радости, блеска въ этихъ картинахъ!…

Богата она, свободна, независима… Главное — богата. Богатство дастъ ей возможность отдохнуть, почувствовать себя счастливою, а за этимъ непремѣнно придетъ и чувство самодавольства, здоровье придетъ, увядшая раньше времени красота расцвѣтетъ опять и, быть можетъ, любовь придетъ съ нею…

Надо, надо добиться своей цѣли, во что бы то ни стало!… Ахъ! еслибъ Вѣра выдержала до конца, еслибъ сумѣла обмануть старую бабушку!… He выдержитъ, пожалуй, не сумѣетъ, молода еще, глупа, да нѣтъ у нея жажды къ богатству, не умѣетъ она цѣнить его, не знаетъ его силы.

Вотъ проснулась она, подняла головку, оглядѣла комнату.

— He спишь, Вѣра? — тихо спросила мать.

— Нѣтъ, мама… Крѣпко спала, да сонъ какой-то страшный приснился, ну, и проснулась… А вы почему не спите, мама?

— Такъ, не спится что-то… Иди сюда, Вѣра, садись у меня на кровати… He Вѣра, впрочемъ, а Вася, мальчикъ Вася, сынокъ мой…

Дѣвушка подошла къ матери и сѣла у нея на кровати.

— Страшно, мама, боюсь я!… — тихо проговорила она.

— Сна?

— Нѣтъ, мама, не сна, а дѣйствительности… Сонъ что? сонъ приснится, да и пройдетъ, а вотъ дѣйствительность-то… Очень, мама, страшно и очень тяжело!… Если возможно… то освободи меня, мама, отъ всего этого.

— Ты съ ума сошла!… — почти прикрикнула Анна Игнатьевна и даже привстала. — И думать объ этомъ не смѣй!… Слышишь?… Все счастіе наше, вся жизнь наша въ этомъ, а ты говоришь: освободить тебя!…

— Да если силъ моихъ не хватаетъ, мама, продолжать эту комедію, этотъ обманъ?…

— Вздоръ!… — сурово перебила мать.

— Нѣтъ, мама, не вздоръ… He вздоръ обманывать старуху, бабушку, которая…

Голосъ дѣвушки дрогнулъ, словно кто-нибудь ее за горло схватилъ, на глазахъ сверкнули слезы.

— He вздоръ, мама, такъ жестоко обманывать… Бабушка ожила, счастье полное испытываетъ отъ того, что къ ней внучекъ пріѣхалъ, ласкается къ нему, любитъ его, а это… это не внучекъ, а обманщица, самозванка, которая ворвалась въ ея душу и хочетъ… хочетъ обманывать, ложью украсть у старухи и любовь, и деньги… Это не вздоръ, мама, и у меня… у меня не хватитъ на это силъ…

Анна Игнатьевна сѣла въ кровати и схватила дѣвушку за руку.

— He дури, Вѣра! — грозно сказала она, злыми глазами глядя на дочь. — Слышишь?… Ты знаешь меня — я шутить не люблю… Я тебя люблю, очень люблю, но если ты помѣшаешь мнѣ добиться цѣли, къ которой я шла многіе годы — пощады тебѣ не будетъ… Глупая ты, сантиментальная дѣвченка, пойми, какое счастье-то къ намъ придетъ!… Богаты будемъ, свободны, свѣтъ увидимъ, жизнь, насладимся всѣмъ…

— И купимъ это обманомъ, — горько усмѣхнулась дѣвушка.

— Невиннымъ обманомъ!… Какъ не понять-то этого? Старухѣ хочется внука, хочется на склонѣ лѣтъ любить кого-нибудь, ласкать, и вотъ къ ней приходитъ этотъ внукъ, любитъ она его, счастлива, довольна, такъ чего же ей еще?… Ты въ ея глазахъ внучекъ ея, мальчикъ Вася, стало быть, ей хорошо, и жалѣть ее нечего…

— А если обманъ откроется? Если она узнаетъ, что это не Вася?… Вѣдь это ужасъ, ужасъ что будетъ, мама… Ей перенести такой обманъ будетъ тяжелѣе смерти внука…

— Ахъ вздоръ!… Во первыхъ, никогда никто не узнаетъ подлога, это ужъ мое дѣло, и ты только должна во всемъ слушать меня, а во вторыхъ, еслибъ она и узнала, любовь къ тебѣ, которую ты вызовешь въ ней, не пропадетъ отъ этого… Она будетъ любить тебя, вотъ это лицо твое, глаза эти, волосы, тѣло это, душу, — такъ не все ли ей равно какъ зовутъ то, что она любитъ? Пусть это будетъ Вася или Вѣра — это все равно…

— Нѣтъ, мама, нѣтъ!… Она полюбитъ внука Васю, а не меня и какъ только этого внука Васи не будетъ — любовь пропадетъ.

— Ну, будетъ объ этомъ! — Повелительно остановила мать. — Дѣло рѣшенное, и ты должна дѣлать то, что я приказала тебѣ… Ложись спать, я тоже хочу заснуть… Ступай и помни, что мы должны поступать такъ, или мы погибли!… Помни и то, что я никогда не прощу неповиновенія, а тѣмъ болѣе — неблагодарности…

Анна Игнатьевна слегка оттолкнула дочь, повернулась къ стѣнѣ, закрылась одѣяломъ и показала видъ, что засыпаетъ, а дѣвушка медленно дошла до своей кровати, присѣла, сложила руки на колѣняхъ, свѣсила голову и въ такой позѣ просидѣла до самаго утра.

Ожила пустынная замоскворѣцкая улица, ожилъ затѣмъ и домъ…

Черезъ полчаса Вѣра сидѣла уже съ бабушкою за самоваромъ и разсказывала ей о своемъ житьѣ-бытьѣ, о томъ, какъ она, то-есть не она, а мальчикъ Вася, — училась, какъ хотѣла видѣть бабушку, какъ любила ее, не зная еще.

Вчерашнее наставленіе матери, должно быть, не пропало даромъ — дѣвушка говорила хорошо и превосходно играла свою роль, а въ ловкомъ, тоненькомъ, кудрявомъ мальчикѣ, къ которому такъ шелъ костюмъ и такъ ловко сидѣлъ на немъ, никто бы не заподозрилъ дѣвушки…

Такъ пошли дни за днями.

Ольга Осиповна привязывалась ко внучку все болѣе и болѣе, любила его съ той силою, которая можетъ явиться лишь у женщины, не любившей еще никого, не испытавшей еще чувства привязанности. Отъ матери-природы, вѣроятно, каждому человѣку отпущена извѣстная доля любви, и доля эта расходуется въ теченіи всей жизни человѣка съ большей или меньшей равномѣрностью; если же остается въ экономіи до конца дней, то отдается всецѣло тому послѣднему, котырый долженъ получить ее.

Въ жизни Ольги Осиповны этотъ «послѣдній» — былъ внукъ Вася, и ему отдала она весь запасъ не израсходованной любви.

Любовь эта наполняла теперь жизнь старухи; но человѣка, которому любовь отдавалась, она не только не радовала, а, напротивъ, приносила одно лишь горе. Это было похоже на то, еслибъ честному человѣку, принимая его за другого, кто нибудь отдавалъ долгъ, принадлежащій этому другому. Человѣкъ по странно или страшно сложившимся обстоятельствамъ беретъ этотъ долгъ, но не радуется, а страдаетъ, чувствуя себя воромъ, обманщикомъ, негодяемъ.

Такое именно чувство испытывала Вѣра, фигурирующая въ роли любимаго внука, по стольку Вѣрѣ было тяжело это и больно. А Ольга Осиповна, какъ нарочно, съ каждымъ днемъ увеличивала и увеличивала свои заботы о внукѣ. Такъ, напримѣръ, до сихъ поръ, ведя самый уединенный образъ жизни, старуха выѣзжала лишь въ церковь, а къ себѣ принимала только священниковъ, да изрѣдка племянницу Заварихи «модную дѣвицу» Настеньку. Теперь же она пожелала возобновить давно забытыя знакомства и для этой цѣли, сюрпризомъ для дочки и внука, завела новый экипажъ, лошадей, и наняла кучера. Роль послѣдняго до сихъ поръ замѣнялъ древній старикъ Акимычъ, который возилъ воду, свозилъ зимою со двора снѣгъ и имѣлъ для этой цѣли, равно какъ и для парадныхъ выѣздовъ, одного сиваго коня, стараго, неповоротливаго и не державшаго тѣло. Теперь въ конюшнѣ ржали и били передомъ два рьяные коня, a пo двору расхаживалъ щеголь кучеръ съ папироскою въ зубахъ и съ явнымъ желаніемъ влюбить въ себя всѣхъ сосѣднихъ горничныхъ и кухарокъ. Читатель можетъ себѣ представить, какъ была рада этому сюрпризу Анна Игнатьевна! Она поблагодарила мать, но объявила что «Вася» пока не можетъ пользоваться любезностью бабушки, и выѣзжать не будетъ: онъ боленъ, у него какая-то странная болѣзнь, и докторъ не велѣлъ ему бывать въ обществѣ, предписавъ полнѣйшее уединеніе.

Эта спасительная ложь привела къ новымъ осложненіямъ.

— Боленъ? — тревожно спросила старуха, привлекая къ себѣ Вѣру и лаская ее. — Боленъ мальчикъ? Такъ доктора надо, Аннушка, ему. Здѣсь, не Ярославль вашъ, а Москва, столица! здѣсь есть знаменитые доктора, есть такіе, что по сто рублей за разъ берутъ, да ужъ за то и вылѣчатъ!… Непремѣнно надо Васеньку къ такимъ докторамъ повезти…

И Аннѣ Игнатьевнѣ стоило большого труда отстоять Вѣру отъ доктора, для чего пришлось придумывать множество различныхъ причинъ.

Трудно было уговорить старуху и отъ желанія повезти внука по знакомымъ. Тутъ опять пришлось лгать, сочинять, изворачиваться, но Анна Игнатьевна и въ этомъ дѣлѣ одержала побѣду; Вѣру старуха оставила въ покоѣ и только отъ племянницы «Заварихи», Настеньки, не возможно было отдѣлаться.

«Модная дѣвица» вошла и сдѣлалась своимъ человѣкомъ въ домѣ.

Это была дѣвица интересная.

Оставшись сиротою послѣ родителей, мелкихъ торговцевъ, Настенька, когда ей было лѣтъ пять, перешла къ тетушкѣ своей «Заварихѣ», и та сосредоточила на ней всю любовь свою, всю увядающую нѣжность старой дѣвы, въ силу той же необходимости расходовать куда-нибудь свою любовь, о чемъ я говорилъ выше. Любовь — мощная сила: она живитъ, какъ любящаго, такъ и любимаго человѣка; но любовь «Заварихи», была особенная любовь, любовь, основанная на тщеславіи. Старухѣ хотѣлось создать изъ племянницы «барышню», даже — «аристократку». Подъ словомъ же этимъ въ Замоскворѣчьѣ подразумѣвается дѣвица или дама, нарядно одѣтая, умѣющая бренчать на рояли, знающая два-три слова по французски и непремѣнно — «манерная». Всего этого и стала добиваться «Завариха». Она отдала Настеньку въ частный пансіонъ, гдѣ изъ каждой дѣвочки черезъ два-три года фабриковали нравственнаго, а порою физическаго уродца, ломающагося, говорящаго въ носъ, томно закатывающаго глазки и смотрящаго на міръ Божій шиворотъ на выворотъ. При этомъ, дома Настенька съ утра и до вечера слушала сплетни, вводилась въ курсъ интимной жизни чуть ли не всего московскаго купечества и пріучалась жить подачками отъ «благодѣтелей», ничего не дѣлая, но непремѣнно желая и конфекты кушать, и турнюры носить, и бархатную ротонду имѣть, и ѣздить по театрамъ. Въ свободное отъ сплетенъ время Настенька читала романы Понсонъ-дю-Терайля и фельетонные романы изъ жизни французскихъ маркизовъ, испанскихъ грандовъ и итальянскихъ бандитовъ.

Такова была Настенька.

Она пришла въ домъ Ольги Осиповны вскорѣ послѣ пріѣзда Анны Игнатьевны и Вѣры, шикарно одѣтая, раздушенная и съ видимымъ желаніемъ не только произвести впечатлѣніе на провинціаловъ, но и «убить» ихъ своимъ столичнымъ шикомъ. О Васѣ она слышала отъ тетки, что это «мальчишка не образованный» и гордый, ибо все молчитъ и дуется. Его-то, этого «мальчишку», и хотѣла особенно поразить «модная дѣвица».