Ося Лачан

I.

Родина маленького Оси Лачана — Австро-Венгрия, соседнее с нами государство. Бедная деревушка, в которой жил Ося, лежит в одной из южных провинций у подошвы известковых гор, в глубокой песчаной долине. Надо проехать крутые горы, широкие реки, большие и малые города, чтобы добраться до этой долины. Земля вокруг нее не плодородная, не дает и половины того, что нужно для прокормления жителей, и потому все мужское население уходит на заработки в чужие земли.

Отец Оси, Петр Лачан, тоже ушел на заработки; он уже третий год живет в Петербурге где торгует жестяной посудой, которую зимой и летом носит по дворам. Плохо живется там бедняку, несмотря на то, что он ежедневно, в мороз и жару, навьюченный ведрами, лаханками и кастрюлями, ходит по городу; выручка так мала, что едва-едва позволяет послать домой два, три рубля в месяц. А дома деньги очень нужны: у матери Оси Мотри, пять человек детей, мал-мала меньше.

Ося любил свою деревню с ее бесплодными окрестностями, которые казались ему лучше и краше всего в мире. Летом он целые дни проводил в горах: то он взбирался на их плоские вершины, то сбегал одним духом по покатым склонам, то отыскивал новый скат или исток горного ручейка, то открывал неизвестный обрыв. Он любил лежать на самом краю его и подолгу глядеть в бездонную пропасть.

Ося учился в сельской школе, которая находилась в пяти верстах от его деревни. Дорога шла горами, но мальчику была знакома каждая тропинка. Сколько раз застигала его в пути снежная метель и холодный ветер; Ося поминутно вяз в снегу и падал, но не смущался этим. Ему были известны углубления и большие пещеры, где он всегда находил убежище, пока непогода бушевала.

В школе все любили доброго, задумчивого Осю, товарищи охотно делили с ним незатейливые завтраки и дарили ему, кто что мог: кто гладкий камешек, кто отточенную палочку, а то просто беленький кусочек бумажки.

Ося все это принимал с удовольствием и, с своей стороны отплачивал мальчикам тем, что водил их во вновь им открытые места.

Так жил он, учась зимою, а летом помогая матери по хозяйству, нянча детей и отдыхая в своих любимых горах. Дома жилось впроголодь, часто Мотря с детьми сидела без хлеба, соседи не давали — ни у кого не было лишнего, но Ося не чувствовал недостатка, он к лучшему не привык да и не желал.

В день рождения Оси, когда ему минуло десять лет, Мотря откуда-то достала муки и овощей, спекла пирог, сварила теплую похлебку, и вся семья уселась за давно невиданный обед. В это время ездивший на почту крестьянин привез письмо от Петра. Петр прислал пять рублей и писал, что он здоров, живется ему сносно, и просил прислать сына на подмогу.

Хотя Ося давно ожидал этого, но просьба отца поразила его; он не мог себе представить, как он оставит мать, сестер, школу, деревню… и бедная жизнь в семье показалась ему раем!

Мотря расплакалась, девочки обняли оторопевшего брата, стараясь ласками ободрить его. Весть об Осином отъезде с быстротою молнии облетела всю деревню, собрались соседки, каждая вздыхала и охала, что еще больше расстраивало бедную мать.

Так прошла неделя. Мать и сестры, не осушая глаз, снаряжали Осю в дорогу; соседи тоже давали из своих скудных средств кое-что отъезжающему.

Настал наконец и день отъезда. Рано поднялись в доме Лачана; Ося сидел насупившись на лавке. Мотря укладывала в небольшую котомку рисовые лепешки и черный хлеб, густо посыпанный солью. Окончив это, она подошла к Осе, обняла его, крепко прижала к себе и, осыпая его кудрявую голову поцелуями, сквозь слезы наказывала ему быть честным, хорошим мальчиком, не льститься на чужое, никогда не лгать и не обманывать.

— Ты один, маленький, бесприютный, идешь в далекий, незнакомый свет… тебе будет трудно, очень трудно, мой мальчик, помни, я буду всегда благословлять и молиться за своего честного, доброго Осю! Если он сделается злым и скверным, тогда мне будет больно и стыдно!.. — закончила она и еще крепче сжала его в своих объятиях.

Сестры повисли у Оси на шее, каждая что-то лепетала, но Ося все глядел на страдальческое лицо матери и сам рыдал навзрыд. Казалось, объятиям и слезам конца не будет, однако пора было кончить; Мотря благословила сына медным крестиком и, еще раз наказав ему не забывать Бога и мать, беречь зашитые в кармане штанов три гульдена (около трех рублей), адрес отца и паспорт, первая вышла из избы, заплаканные дети пошли за нею. Проводив Осю за околицу, они еще долго, долго стояли, пока виднелась то исчезающая в долине, то опять подымающаяся на гору маленькая фигурка с котомкой за спиной.

Вернувшись домой, бедная женщина горько зарыдала, глядя с тоской на опустевшее место сына.

II.

Ося между тем шел знакомыми тропинками, думая об оставленном семействе, о своей длинной дороге из Крайны, южной провинции Австрии, в Петербург.

К вечеру Ося порядочно устал, а до какой-нибудь деревни было еще далеко. Вся окрестность представляла известковую возвышенность с растущей на ней тощей, жесткой травкой. Ося поискал вокруг себя место, где бы можно было укрыться на ночь; недалеко от себя он увидел большую пещеру. Недолго думая, он вошел в нее. Если бы Ося не бывал раньше в подобных сталактитовых пещерах, находящихся около деревни, он бы подумал, что попал в заколдованное царство: по всей пещере шли колонны и пирамидки, с потолка и стен спускалась резьба, у входа стояло несколько фигур, будто сделанных из мрамора.

Фигуры эти, или сталактиты, образовались из известковых масс, через которые протекала когда-то вода. Ося знал это и потому без всякого страха вошел туда и, выбрав местечко поуютнее, расположился на ночлег.

Наступила южная душная ночь. Звезды одна за другой ярко выступали на темном, почти черном, небе.

Ося долго не мог заснуть… ему было скучно и жутко! Он помолился, мысленно пожелал спокойной ночи своим, но не мог уснуть; ему сделалось страшно одному в пещере, и он, несмотря на темноту, вышел и сел у дороги. Вскоре он заснул крепким, детским сном и проснулся только тогда, когда солнце ударило ему прямо в лицо.

Ося вскочил, в первую минуту он совсем забыл, где он, отчего не дома. Вскоре, однако, он опомнился и пошел вперед. За день он прошел верст двадцать и к вечеру пришел в незнакомую деревню. Крестьянки охотно предложили мальчику обед и ночлег; у них у самих мужья и сыновья ушли в чужие страны добывать для семьи пропитание, и потому они с любовью и состраданием отнеслись к чужому ребенку.

Переночевав у них, Ося поблагодарил хозяев и чуть свет отправился дальше. От ходьбы он натер себе левую ногу и подвигался медленнее вперед. Для удобства и экономии он снял свои довольно поношенные сапоги и перевесил их через плечо.

— Так-то легче будет! — сказал он сам себе, ступая босыми ногами по пыльной дороге. Ося часто встречал едущих ему на встречу или перегоняющих его мужиков и баб, но детей встречал только в деревнях, где дети принимали его дружелюбно, расспрашивали о том, о сем и завидовали ему, как взрослому человеку.

Если Осе приходилось проходить через деревню вечером, то ему постоянно предлагали ночлег и ужин; даже на дорогу давали, кто ломоть хлеба, кто пирога. Днем же он редко останавливался в деревнях, разве только для того, чтобы напиться воды.

Один день выдался особенно жаркий; солнце накалило известковую почву, кругом ни деревца, ни кустика, под тенью которого можно было бы укрыться. Ося бродил уныло, опустив голову, по временам безнадежно вглядываясь вдаль; его клонило ко сну, и он с трудом переставлял ноги. Вдруг он увидел длинную двигающуюся тень. Ося обернулся: за ним шел маленький босой мальчик, с котомкой за спиной и чем-то за пазухой. Ося остановился, мальчик прибавил шагу и вскоре поравнялся с ним. Оба застенчиво взглянули друг на друга.

Мальчик на вид казался таких же лет, как и Ося, но был ниже его ростом и худощавее. Его бледное красивое личико смотрело смело и умно, а в черных больших глазах светилось столько доброты и благородства, что Ося сразу почувствовал доверие к нему.

— Куда ты идешь? — спросил он.

— Куда ноги несут! — ответил тот на ломанном словакском наречии.

— Как же так? Разве ты не знаешь, куда тебе надо?

— Конечно нет! Я хожу с ученым сурком, — (и он указал к себе за пазуху, где все время что-то шевелилось): — где днюю, там не ночую, бываю в деревнях и городах и кормлюсь тем, что подадут.

— Пойдем тогда вместе. — Веселее будет! — предложил Ося.

— Пожалуй! Только мне ведь надо держаться больше населенных мест, где кое-что перепадает.

— Отлично, и я с тобою! Я теперь иду в Вену, оттуда в Россию…

— В Россию! — воскликнул мальчик с испугом. — Ты туда никогда не дойдешь, а если и дойдешь, то замерзнешь сейчас, как перейдешь австрийскую границу. Там такие холода, что люди не выносят их, одни звери в состоянии там жить…

— Какие пустяки! Мой отец живет там уже сколько лет и ничего про это не пишет, — перебил его Ося. — И кто тебе таких глупостей наговорил?

— Все так говорят! — ответил убедительно мальчик. — Однако, зачем мы стоим? Пойдем-ка, я еще сегодня ничего не ел.

— У меня есть хлеб с солью, поедим, — предложил Ося.

— Спасибо! С удовольствием, если дашь. Мальчики, несмотря на зной, уселись в стороне от проезжей дороги и принялись за свой, более чем скромный, обед.

— Как тебя зовут? — спросил Ося у товарища, когда тот, севши ломтик хлеба, стал крошками кормить сурка.

— Джиовани. А тебя как?

— Ося. Где же ты живешь? — продолжал спрашивать Ося.

— Нигде и везде! Я сам из северной Италии, я круглый сирота, у меня нет родителей, они оба умерли в один год от холеры; меня взял из милости дядя. Он бил меня, не давал есть и называл лентяем, а сам не позволял ни поступить на место, ни работать для дома. Когда я словил сурка и начал его обучать разным фокусам, то дядя страшно рассердился на меня и выгнал из дому: с тех пор я хожу с места на место и показываю своего зверька, за что получаю где хлеба, где денег. Славу Богу, голодать мне редко приходится! Вот только зимою трудненько в моих лохмотьях, и босиком, а летом — ничего, хорошо… Да еще мне плохо было, когда я перешел нашу границу и пришел в ваши земли; языка вашего я не понимал, а моего здешние жители не знали, и выходило — я прошу хлеба, а мне не дают… Ну и голодал! Теперь, как научился, стало лучше. А ты откуда?

Ося рассказал Джиовани про свою семью, деревню, друзей, куда он идет и высказал свою задушевную мысль вернуться на родину не иначе, как богатым человеком; тогда он выстроит матери новую избу, оденет сестер и обеспечит отца, чтобы он мог жить с семьею, не работая, как вол, на чужбине, одним словом, устроит им всем тихую, покойную жизнь.

— Счастливец! — проговорил маленький итальянец. — Я никогда не знал любви ни к отцу, ни к матери; я любил дядю, но он побоями и бранью превратил мою любовь в ненависть… с тех пор я никого не люблю, за исключением моего сурка Пепо. Кстати, ты еще не знаешь, какие он умеет проделывать фокусы, — обратился он вдруг весело к товарищу.

Осе давно уже хотелось посмотреть на ученого зверька, но он не посмел об этом просить.

На пыльной дороге, под палящими лучами солнца, началось интересное зрелище: Пепо сидел на задних лапках, стоял на них, танцевал, подавал лапку, снимал у своего хозяина рваный картуз и, уморительно кланяясь, просил у Оси, чтобы он что-нибудь положил туда.

Ося был в восторге от каждой шутки неуклюжего актера; Джиовани с гордостью смотрел на Пепо, который, кажется, и сам был высокого мнения о себе.

Незаметно для них прошли три часа; полуденный жар спал, подул свежий ветерок, и оба спутника пошли дальше, неся попеременно общего любимца Пепо.

Дорога шла то горами, то долинами.

III.

Пройдя слишком сто верст от своей родины, Ося с удивлением заметил, что природа изменилась: равнины были покрыты чудными садами и тучными нивами; на горах росли густые леса и сочные пастбища. Попадалось много рудников, медные, железные, серебряные и золотые; в некоторых даже находили драгоценные камни.

Мальчики часто останавливались у рудников и смотрели на работу рудокопов. «Неужели», — думали они, глядя на куски земли, которые везли на тачках рабочие из глубины гор, — «неужели в этих кусках земли лежат блестящие гульдены и крейцеры?»

Они не раз хотели спросить об этом у рудокопов, но те казались им строгими и суровыми; они едва отвечали на поклоны детей и молчаливо проходили со своими тележками. По их бледным, изнуренным лицам видно было, что тяжелый труд, в недрах земли, в вечном мраке, без воздуха и солнца, губит их раньше времени. Если случалось Осе и Джиовани проходить мимо рабочих во время их скудного обеда, где-нибудь в сторонке от горы, то рудокопы молча указывали детям место на земле и предлагали разделить с ними трапезу.

Однажды товарищи пришли к золотому руднику; был обеденный час. Рудокопы, как всегда, пригласили пришельцев к своему незатейливому обеду. Дети давно уже не ели ничего вареного и с жадностью набросились на теплую похлебку.

— Что, молодцы, вкусно? — обратился к ним молодой парень.

— Очень! — ответил за себя и за друга бойкий Джиовани. Все улыбнулись.

— Сегодня узнаю про гульдены! — шепнул Джиовани на ухо Осе.

Когда рабочие разлеглись на голой земле, чтобы часок отдохнуть, маленький итальянец подсел к парню, который заговорил с ним за обедом, и заставил сурка проделывать все свои шутки.

С бледного лица рудокопа не сходила довольная улыбка во все время представления, когда же Пепо с важным видом сорвал у Джиовани шапку и протянул ее рабочему, тот с удовольствием положил туда крейцер.

— Дяденька, ты верно богат? — спросил Джиовани.

— Отчего ты так думаешь?

— Да как же! Стоит тебе разбить кусок руды, и оттуда посыплются монеты! — воскликнул мальчик.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся рудокоп, — ха-ха-ха! — и все его тощее тело тряслось от неудержимого смеха, — вот чудак! Эко выдумал! Деньги лежат в руде, ха-ха-ха!..

— Да как же, дяденька? Ведь ты сам сказал давеча, что вы добываете золото, — сказал оторопевший Ося; Джиовани сконфуженно гладил Пепо.

— Нет, вы право чудаки! Так вот и думали, что в горах лежат готовые деньги. Нет, брат, в ней лежат только зернышки, редко когда самородок (кусок золота) и то не в чистом виде, а в соединении с другими металлами. Надо много поработать над куском руды, чтобы получить золото. Да вот, коли хотите, оставайтесь у нас денек, сами все увидите.

Мальчикам спешить было некуда, и они охотно остались.

Как только отдых кончился, рудокопы, как муравьи, полезли к руднику. Джиовани и Ося последовали за знакомым парнем. Длинные проходы, пересекаясь по всем направлениям, вели в глубину гор, кругом стояла темень, как в самую темную ночь. Рудольф, так звали парня, прикрепил к кушаку небольшую зажженную лампочку, бросавшую слабый свет на недалекое расстояние. Довольно долго все шли молча; чем дальше они углублялись вовнутрь, тем более воздух становился спертым и удушливым, лампочка еле-еле мерцала.

— Осторожнее! — проговорил Рудольф, обернувшись к ним, и голос его как то странно, глухо отдавался под низкими сводами горы.

Ося первый с ужасом заметил черную, бездонную пропасть, в которой бурлила и шумела вода; через пропасть вел небольшой мостик; дети с трепетом вступили на него. Всюду виднелись огоньки рабочих, всюду раздавался глухой стук молотов.

— Нет, я дальше не пойду! — сказал шепотом итальянец, — мой Пепо задохнется у меня за пазухой.

И он вернулся назад.

Любознательный Ося не хотел вернуться и, не оглядываясь, шел за Рудольфом.

— Стой! — крикнул ему тот.

Ося остановился и увидел, что они стоят на краю обрыва.

Откуда-то сверху спустилась к ним корзина, в которую сел Рудольф; Ося последовал за ним, но он чуть было не выскочил из нее, такой вдруг последовал неожиданный толчок.

— Господи, спаси и помилуй! — прошептал его спутник, и бадья, качаясь и скрипя, поминутно ударяясь о стены, быстро стала спускаться вниз.

У Оси закружилась голова, он, как в бреду, держался за скрипучую веревку, твердя про себя молитву; наконец бадья стала, опять замелькали, как блуждающие огоньки, лампочки, послышались удары молотов.

— Слава Богу, счастливо добрались! — сказал Рудольф и направился по темному ходу.

На каждом шагу попадались теперь обрывы, пропасти, небольшие озера; через глыбы в стенах просачивалась вода. Местами своды были так низки, что спутники с трудом, ползя на животе, пробирались вперед; наконец они дошли до той жилы, где работал Рудольф. Место было сырое: Ося насилу отыскал сухой уголок и начал осматриваться кругом; рядом с ним валялись отломанные куски, которые накладывали в тачки, левее шел опять мостик через пропасть, правее спускались одна за другой корзины куда-то еще ниже; Осе казалось, что эти люди никогда уже больше не увидят света Божьего.

Сердце у него сжалось тоской, ему сделалось грустно. Так вот оно как дорого дается людям золото. Не даром они такие худые, эти несчастные добыватели его. И мысли, одна страшнее другой, представились его воображению. Какия опасности грозят им глубоко в недрах горы: вода может прорваться и затопить коридор с рабочими, может обрушиться стена и засыпать всех работающих возле нее или могут столкнуться две бадьи, и тогда сидящие в них неминуемо полетят в пропасть…

— Нет, я больше не хочу здесь оставаться! Скорее наверх, на воздух, к Джиовани!

— Рудольф! — позвал он, — скоро ли ты кончишь?

— Что? Аль устал сидеть, сложа руки, — отозвался тот.

— Пожалуйста, скорее, скорее выведи меня отсюда! — плакал Ося.

Рудольф, ничего не отвечая, продолжал молотом бить в стену. Ося умолк, хотя одна картина ужаснее другой представлялись его глазам.

«А ну, как лампочка потухнет, и Рудольф захочет зажечь ее, а здесь, он сам это сказал, много газов; от зажженной спички произойдет взрыв, и я погибну под землею, и мама даже не узнает, где ее бедный мальчик!» — думал Ося, дрожа от испуга.

— Готово, нюня! Можем идти, — сказал Рудольф.

Ося от радости чуть не бросился ему на шею. Тем же путем, каким они спустились, вернулись они опять наверх.

Как обрадовался бедняга Ося, когда он полною грудью вдохнул вечерний воздух, когда увидел чистое небо с заходящим солнцем! Как обнимал он Джиовани, каким прекрасным показался ему мир Божий после мрачного, черного, подземного царства! Три часа, проведенных в руднике, показались Осте целою вечностью.

— Нет, ты не знаешь, что за ужас сидеть там без солнца, без света, в одиночестве и мраке, — говорил он Джиовани, — и как только могут это выдержать люди! Я ни за что, ни за что не сделался бы рудокопом.

— Что же ты со мной не вернулся? Мне было гораздо веселее, я видел настоящие куски золота. О, я теперь много видел: сначала вывезли куски руды из той горы, где ты сидел, повезли их к мельнице и вложили в ящик, колеса мельницы заходили, и вся руда обратилась в мелкие, премелкие кусочки, которые падали на большое сито, а на сито сверху лилась вода: она промывала размельченные части, легкий песок уносился течением вниз, а тяжелые пылинки, крупинки и кусочки золота оседали на дно.

— Но это еще не все! — продолжал оживленно жестикулируя, итальянец, — кусочки промытого золота были не чисты, их надо было еще отделить от других металлов, которые соединены с золотом. Все кусочки собрали и бросили в громадный котел, под которым развели сильный огонь. Куски расплавились, и металлы разъединились. Работник позволил мне смотреть, да еще все рассказывал: «Вот, — говорит, — это медь, пусть выкипает, а золото, видишь, осело», — и он через какую-то машинку начал лить в котел теплую воду. Жидкая масса остыла, и я увидел в котле большой кусок золота, желтый, блестящий, как красное солнышко! — закончил восторженно Джиовани.

— Бог с ним, с золотом! Я не хочу больше здесь оставаться, мне страшно за себя и за этих людей, уйдем отсюда, Джиовани! — сказал Ося, одевая котомку за плечи.

— Пожалуй, только куда же мы пойдем, ведь скоро будет ночь?

— Ах, все равно, не впервые ночевать под открытым небом, — и Ося увлек за собой товарища.

IV.

Одна за другой замигали на темно-синем небе серебряные звездочки, с гор потянулись длинные тени, с долин повеяло запахом зелени и прохладой. Мальчики дружно шагали вперед. Джиовани разговаривал с Пепо, изредка обращаясь к Осе. Ося шел задумчиво: он думал о своих, — что-то они теперь делают, думают ли о нем? Он отыскал на небе яркую звездочку и, кивнув ей, тихо прошептал: «Загляни к нам, в нашу хижину, взгляни прямо в глаза матери и сестрам и скажи им, что их Ося часто думает о них! А если они уже спят, то поцелуй их, милая звездочка, и пожелай покойного сна!»

— Огни, огни! Верно, деревня! — воскликнул вдруг Джиовани; Ося встрепенулся.

— Пойдем скорее, авось дадут ночлег и чего-нибудь поесть! — торопил Джиовани.

Они прибавили шагу и менее чем через час пришли к обширному лугу. Но то, что мальчик принял за деревню, был ничто иное, как цыганский табор. Табор расположился на большом лугу, примыкающем к лесу. Множество телег стояли в беспорядке по всем направлениям, около каждой из них лежало бедное имущество кочующего хозяина ее. Старые и молодые женщины в ярких платках, переброшенных через плечо, и таких же ярких юбках, со множеством монет и бус на шее, сновали взад и вперед, устраиваясь на ночь. Почти голые ребятишки толкались под ногами, мешая старшим, за что получали немало пинков. Мужчины, громко разговаривая на своем гортанном языке, столпились вокруг пасущихся в стороне лошадей. Всюду пылали яркие костры, на которых старухи что-то стряпали.

— Цыгане! — шепнул Джиовани на ухо другу и глубже запрятал за пазуху Пепо.

Пришельцев тоже заметили: в один миг обступила их ватага черномазых, грязных, нечесаных ребят и с гиком и свистом погнала к середине табора, где уже начали собираться большие. Цыганята трогали и толкали мальчиков, один сорвал с Оси картуз, другой, несмотря на удары Оси, рвал с его плеча котомку, третий запустил уже руку за пазуху к Джиовани, где дрожал испуганный шумом Пепо.

— Не смейте, пострелы, вот я вас, постойте! — подскочила к толпе ребят смуглая красавица-девушка. — Тишка, отдай сию минуту картуз, слышишь, негодный, или я тебя так выпорю, что ты три дня не встанешь! — крикнула она косматому цыганенку, щеголявшему уже в Осиной шапке. Тот покорно вернул взятую вещь, но при этом пребольно, с самым невинным видом, ущипнул Осю за ухо. Ни Ося, ни Джиовани не могли понять, о чем галдят цыгане, тыча на них пальцами, и со страхом ждали, чем это кончится.

Наконец из толпы вышел старый цыган и подошел к ним.

— Зачем вы пришли в наш табор? Что вам здесь надо? — спросил он их мягко.

— Ничего! Мы не знали, что найдем здесь табор. Мы думали, что это деревня, и зашли за куском хлеба и ночлегом. А идем мы в Вену, мой товарищ там останется, я же пойду дальше, — ответил откровенный Ося.

— В Вену! — улыбнулся старик, — ты, верно, мальчуган, дорогу-то не мерил, туда, брат, не скоро доедешь, не то, что дойдешь. Оставайтесь-ка лучше с нами, благо вы оба смуглы и выглядите как наши дети.

— Нет, дедушка, я не могу у тебя остаться, — заговорил Ося, — я иду к отцу, он становится слаб и стар, надо мне ему помочь работать…

— И я не останусь, я иду в Вену зарабатывать деньги, — перебил товарища Джиовани.

Цыган отошел, толпа опять загудела, но вскоре разошлась. Семьи уселись кучками вокруг котелков с варевом.

Та же девушка, которая заступилась за детей, когда они пришли, пригласила их к своему ужину.

Теплый мясной суп и кружка какой-то бурды, вместо чая, показались мальчикам невиданными яствами; после ужина цыганята подбросили в костры сухого хвороста, часть молодежи принялась за пляску, часть за игры. Яркое пламя освещало красивые лица танцующих, их пестрые, живописные лохмотья, их движения, то плавные, то быстрые. Старухи уселись у телег, болтая и покуривая коротенькие трубки. Статный молодой цыган играл в сторонке на скрипке, ребятишки собрались вокруг костров.

— Марицу сюда! — закричало несколько голосов. — Марицу! Пусть она нам споет что-нибудь! На середину круга вышла смуглая красавица, знакомая детей. Марица подняла свою прекрасную головку, оправила ожерелье и запела чудным грудным голосом одну из дивных венгерских песен, дышащих то нежной тоской, то безмятежным, тихим счастьем. Не только люди, но, казалось, и лес, и звезды, и луна заслушались певицы, а она, не обращая ни на что внимания, пела так, как только поют вольные, ничем не стесненные, дети степей да соловьи в миртовой чаще.

Группы смуглых людей, раскинутые шатры, красное пламя костров, прекрасная певица, звездное высокое небо — все казалось чем-то волшебным, фантастичным, а полная луна, бросавшая синеватый свет на всю окрестность, придавала еще больше прелести этой картине.

Ося, утомленный впечатлениями дня, скоро уснул, поэтичный Джиовани долго ворочался с боку на бок: ему грезилось дивное пение Марицы, в другой обстановке, далеко отсюда, там, за Альпами, на его родине, среди апельсиновых и миртовых рощ, на берегу синего, как эмаль, моря. Он вспомнил свое далекое детство, когда он еще крошкой жил с родителями в Неаполе, на берегу Неаполитанского залива, на западе Италии.

Вот он барахтается в береговом песке, ловит в воде раковины, а кругом благоухают розы, тихо кивают из темной листвы апельсины. У раскрытого окна сидит с шитьем его мать, Беттина, такая же красавица, как и Марица, и поет она так же дивно. У всегда веселого Джиовани полились по смуглым щечкам горькие слезы. Ему не спалось, и он пошел бродить по сонному табору: вернувшись к Осе, он заметил, что кто-то юркнул в сторону, но он был так занят воспоминаниями, что не обратил на это внимания. Вскоре и он уснул возле крепко спавшего товарища.

Еще не рассеялся ночной туман, не успели еще проникнуть утренние лучи в долину, как в таборе уже зашевелились: кто чистил лошадей, кто ковал их, кто бегал за водой. Опять закипела жизнь у кочующего народа. Дети, позавтракав вместе с семьей Марицы, распростились с ней и пошли опять по большой дороге.

В горных домиках рудокопов тоже проснулись. Прозрачный утренний воздух далеко разносил благовест, призывающий горцев к общей молитве; из всех лачужек выходили люди, направляясь к одиноко стоящей церкви.

Дети также набожно встали на молитву. К полудню они дошли до каменноугольных копей. И здесь, как в других уже прежде попадавшихся им на пути рудниках, рабочие были угрюмы и молчаливы, хотя приветливо благодарили мальчиков за добрые пожелания.

В шахтах кипела жизнь, ввозили пустые тачки, вывозили наполненные каменным углем, входили и выходили рабочие. Дети прошли дальше.

V.

Австро-Венгрия населена такой массой народностей, как ни одна другая страна в Европе; почти каждая провинция имеет свой особенный язык. Детям с каждым днем становилось все труднее и труднее объясняться с жителями, которые не понимали языка мальчиков, те, в свою очередь, не понимали жителей, и потому детей часто принимали за маленьких бродяг и гнали вон. Тяжело было беднякам; в редкий день перепадал кусочек хлеба. Как ни жалко было Осе разменять свои гульдены, но приходилось это сделать. Усевшись с Джиовани под деревом, он принялся выпарывать зашитые в кармане заветные деньги. Но, о ужас! Вместо них в кармане лежали три медных, ничего не стоющих, кружочка. Кто мог вынуть деньги и положить туда медь? Кто и когда так незаметно распорол и зашил карман? Ося в отчаянии совсем потерял голову.

— Боже мой! — воскликнул вдруг Джиовани, — ведь это случилось там, в таборе, где мы ночевали неделю тому назад! Я сам видел, как кто-то был возле тебя в то время, как я бродил по лугу, но я не сообразил тогда, что цыганенок делал около тебя!

Однако, как ни горевали дети, несчастью нельзя было помочь, — вернуться назад? Но разве они знают, кто взял? Да стоит ли еще табор на том месте? Он, может быть, давно уже перекочевал куда-нибудь.

Побрели голодные бедняжки дальше; от ходьбы у них ноги давно отекли, покрылись мозолями и трещинами, кожа местами стерлась и причиняла невыносимую боль, хотя ходить теперь им было легче, так как каменистая горы давно остались за ними. Они шли по плодородной обширной низменности, сплошь покрытой фруктовыми садами и виноградниками. На дворе стояла поздняя осень, везде шла деятельная работа, в садах снимали спелые фрукты, на гумнах молотили, в виноградниках срезали тяжелые кисти сладкого винограда.

— Ах, если бы нам здесь можно было отдохнуть недельки две-три! — воскликнул Ося.

— Может быть и можно будет, видишь, какой тут богатый народ, всего вдоволь! Им все равно, если мы останемся, — сказал Джиовани.

К счастью, при входе в деревню с ними встретился пожилой крестьянин, который говорил на словакском языке; он разговорился с детьми и, узнав, куда они идут, пригласил их к себе на ночлег.

За ужином он сказал детям:

— Если вы не боитесь работы, то пособите мне в моем винограднике, я не обижу вас при расчете; пора у нас теперь горячая, работников не хватает; коли лениться не будете, так и мною довольны останетесь.

Мальчики не знали, как выразить свою радость, и охотно согласились. На другое утро они встали раньше всех и весь день, не отдыхая, проработали. Ося срезывал ножницами виноград, Джиовани в корзинах носил его в кладовую. Как ни манили спелые ягоды отведать их, ни Ося, ни Джиовани не тронули ни одной. Зато вечером хозяйка дала каждому по громадной кисти.

Прошли три недели, садовые работы окончились, крестьяне принялись за заготовку вин и сушку фруктов. Мальчики все еще жили у Карла Майера, у того крестьянина, который взял их к себе: теперь они из садовников превратились в виноделов.

На дворе поставили большие сосуды, на них сверху деревянные чаны с отверстиями. В чаны наложили много винограду. Майер, вооружившись тяжелым деревянным пестом, со всех сил давил ягоды. Виноградный сок стекал в сосуд через отверстие в дне чана; когда от винограда остались одни зернышки и кожица, виноградный морс перелили в деревянные бочки, чтобы он подвергся брожению. Ося с Майером заготовляли красное вино и потому при брожении положили в сок еще кожицу от выжатых ягод, Джиовани же с хозяйкой приготовляли белое вино, которое бродило без кожицы.

Итальянцу пришлась по душе эта работа, она напоминала ему занятие на родине; он поминутно подходил к чанам и следил за каждым изменением молодого вина; когда густая часть сока осела на дне, а жидкая поднялась кверху, то радости Джиовани не было конца; он осторожно сливал жидкость в бочки, сам закупоривал и следил, чтобы вино не взболтали при постановке в погреб.

— Важное будет вино, важное! — говорил он с видом знатока, прохаживаясь между бочками. Хотя и Ося увлекался работой, все-таки он постоянно думал: «Когда-то можно будет уйти, чтобы продолжать путь?»

В хлопотах незаметно прошла осень; в воздухе чувствовалось приближение южной, не холодной зимы. Работы окончились, хозяева рассчитали чужих рабочих. Детям также нечего было делать у Карла Майера.

— Что, друзья, пора вам и оставить меня, — сказал он ласково мальчикам, — я вами остался очень доволен и постараюсь заплатить вам, что следует за труды.

— Дяденька, возьми нам билет по железной дороге до Вены! — попросил нерешительно Ося.

— До Вены немножко дорогонько для обоих, — ответил Карл, — ну Бог с вами! Уж очень я вами доволен, вы оба славные, трудящиеся мальчики. Встаньте завтра пораньше, я запрягу лошадь и сам отвезу вас на станцию. Может быть и старуха кое-что соберет для вас на дорогу.