Маленький Иоганнес (Ван-Эден) — ДО

Маленькій Іоганнесъ

Переводъ съ голландскаго А. Израильсона

Москва. Книгоиздательство ПОЛЬЗА В. Антикъ и Кo.

I

Я хочу разсказать вамъ исторію маленькаго Іоганнеса. Мой разсказъ будетъ похожъ на сказку, но онъ — правда; если же вы не вѣрите, то не читайте дальше, такъ какъ не для васъ я пишу его въ такомъ случаѣ. Вы не должны также напоминать о немъ маленькому Іоганнесу, если встрѣтитесь съ нимъ: — это огорчитъ его, и я пожалѣю, что разсказалъ вамъ.

Іоганнесъ жилъ въ одномъ старомъ домѣ съ большимъ садомъ. Въ домѣ было много темныхъ коридоровъ, лѣстницъ, каморокъ, кладовыхъ, такъ что въ немъ не трудно было заблудиться. Въ саду повсюду устроены были парники, загородки и оранжереи.

Іоганнесу домъ и садъ казались цѣлымъ обширнымъ міромъ, въ которомъ онъ то и дѣло открывалъ все новыя, неизвѣстныя ему мѣста и давалъ имъ свои названія. Для дома имена эти онъ бралъ изъ міра животныхъ; такъ, тамъ былъ у него гусеничій чердакъ, потому что на немъ онъ выращивалъ гусеницъ, куриная комната, названная такъ потому, что, зайдя какъ — то въ пустую комнату, онъ нашелъ въ ней сидящую въ лукошкѣ на яйцахъ курицу, которая забралась туда, конечно, не сама, а была посажена его матерью. Въ саду у него были — смородиновая гора, грушевый лѣсъ, земляничная долина и т. д. Въ концѣ же сада было мѣстечко, которое онъ назвалъ раемъ. Оно было дивно прекрасно. Тамъ былъ большой прудъ, въ которомъ плавали бѣлыя водяныя лиліи, на берегу камышъ ласково шелестѣлъ и шептался съ тихимъ вѣтеркомъ, а далеко, по ту сторону пруда, были дюны. Самый рай представлялъ собою маленькую лужайку, окруженную со всѣхъ сторонъ густою чащей кустовъ и деревьевъ и покрытую роскошной, сочной травой. Іоганнесъ любилъ лежать въ этой травѣ и смотрѣть на отдаленныя дюны, виднѣвшіяся за колеблющимся камышомъ.

Теплыми лѣтними вечерами онъ проводилъ тамъ долгіе часы, мечтая Богъ вѣдаетъ о чемъ. Онъ то пристально смотрѣлъ въ глубину прозрачной воды и воображалъ себя на прохладномъ днѣ въ полумракѣ зеленыхъ водорослей, то слѣдилъ взорами за проносящимися вверху надъ дюнами причудливыми облаками, наблюдая, какъ они громоздятся при заходѣ солнца другъ на друга, образуя волшебные замки и таинственные, полные розоваго нѣжнаго мерцанія гроты, въ которые ему иногда страстно хотѣлось проникнуть.

«О, если бы можно было полетѣть туда! — мечталъ онъ, — и посмотрѣть, что находится тамъ, дальше, за эти облаками!» Но таинственный огненный гротъ медленно гасъ, и облака расползались по небу, превращались въ мелкія тучки, съ пруда поднимался сырой туманъ, и Іоганнесъ возвращался въ свою темную комнатку въ старый домъ.

Но и тамъ онъ былъ не одинъ. У него былъ отецъ, который любилъ его, была собака по имени Престо и большой котъ — Симонъ. Отца, конечно, онъ очень любилъ, но и Престо и Симонъ были не послѣдніе въ его симпатіяхъ. Со своимъ Престо онъ даже былъ откровеннѣе, чѣмъ съ отцомъ, а къ коту Симону питалъ чувство глубочайшаго уваженія. — И неудивительно: Симонъ былъ громаднымъ чернымъ котомъ, съ толстымъ хвостомъ, блестящею шерстью, всегда важный и спокойный, какъ будто преисполненный сознанія своего собственнаго достоинства.

Эта важность и серьезность не покидали его даже тогда, когда онъ, играя, каталъ по землѣ старую пробку, или, усѣвшись за деревомъ, поѣдалъ выброшенную голову селедки.

На рѣзвящагося и прыгающаго Престо онъ всегда поглядывалъ со снисходительнымъ презрѣніемъ, прищуривъ свои зеленые глаза и какъ будто думая: «и чего хорошаго можно ждать отъ этого глупаго животнаго?»

Естественно, что маленькій Іоганнесъ очень уважалъ Симона, но со своимъ веселымъ и подвижнымъ Престо онъ чувствовалъ себя куда лучше. Престо была собака далеко не красивая и простой породы, но чрезвычайно добродушное и умное животное и необыкновенно привязанное къ маленькому Іоганнесу, который бесѣдовалъ съ нимъ, какъ со своимъ другомъ. Стоитъ ли говоритъ о томъ, какъ Іоганнесъ любилъ своего Престо? Но, кромѣ Симона и Престо, Іоганнесъ любилъ многое другое и даже неодушевленные предметы; такъ, онъ любилъ свою полутемную комнату съ маленькими окошками, ея обои, испещренныя прихотливымъ узоромъ какихъ-то невѣдомыхъ растеній; лежа въ постели въ долгіе часы болѣзни или по утрамъ, онъ различалъ тамъ какія-то странныя фигуры и лица; любилъ онъ и свою единственную висѣвшую у него на стѣнѣ картину, на которой изображены были какіе — то чопорные господа, гулявшіе въ чистенькомъ саду съ подстриженными деревьями вдоль прямоугольныхъ прудовъ, на которыхъ били фонтаны и плавали лебеди. Но особенно любилъ онъ свои стѣнные часы. Онъ заводилъ ихъ всегда самъ, а когда они били, онъ считалъ своимъ долгомъ всегда смотрѣть на нихъ, конечно, если не спалъ. Если же случалось, что онъ забывалъ завести ихъ, и часы останавливались, онъ чувствовалъ себя какъ будто виноватымъ передъ ними и даже готовъ былъ просить у нихъ прощенія. Вамъ покажется, можетъ быть, смѣшнымъ, что Іоганнесъ разговаривалъ со всѣми этими предметами, но развѣ вы не говорите сами съ собой? А Іоганнесъ былъ убѣжденъ, что часы и обои понимаютъ его, а втайнѣ онъ надѣялся и ждалъ, что часы или обои заговорятъ съ нимъ.

Въ школѣ, куда ходилъ Іоганнесъ, у него было много товарищей, но близкихъ друзей среди нихъ у него не было. Отецъ Іоганнеса былъ ученый и серьезный человѣкъ. Онъ иногда бралъ Іоганнеса съ собой на свои прогулки по лѣсу или на дюны. Но разговаривали они мало. Іоганнесъ шелъ позади, отставалъ отъ отца, собиралъ цвѣты или ласкалъ своей маленькой рукой грубую кору лѣсныхъ великановъ, которые всегда должны оставаться на одномъ и томъ же мѣстѣ, — и они благодарили его, шумя своими вершинами. Иногда отецъ чертилъ на пескѣ буквы, и Іоганнесъ складывалъ изъ нихъ слова, или же они останавливались, и отецъ объяснялъ Іоганнесу строенье того или иного растенія или животнаго.

Іоганнесъ любилъ спрашивать. Повсюду онъ видѣлъ и слышалъ многое, что возбуждало его любознательность. Правда, вопросы его были большею частью довольно глупы; онъ спрашивалъ, напримѣръ, почему міръ таковъ, а не иной, почему должны умирать животныя или растенія, возможны ли разныя чудеса, но отецъ Іоганнеса былъ мудръ и не объяснялъ всего, что самъ зналъ. И это было хорошо.

Вечеромъ, передъ сномъ, Іоганнесъ долженъ былъ читать длинную молитву. Этому научила его няня. Онъ упоминалъ въ ней своего отца и Престо. «Симонъ же, — думалъ онъ, — въ молитвѣ не нуждается». Кромѣ того, въ ней онъ перечислялъ всѣ свои желанія и надежды, въ заключеніе просилъ о чудѣ и, сказавъ «аминь», долго лежалъ полный ожиданія этого чуда, глядя на рисунки обоевъ, которые въ слабомъ полумракѣ казались еще фантастичнѣе, на блестѣвшую ручку дверей и на часы, откуда это «чудо», конечно, явится скорѣе всего. Но часы однообразно тикали, ручка дверей не двигалась, становилось все темнѣй, и Іоганнесъ засыпалъ, ничего не дождавшись. Но чудо должно случиться, — это Іоганнесъ зналъ навѣрное.

II

У пруда было душно и тихо. Пурпурно-красное утомленное дневнымъ путемъ солнце, казалось, отдыхало на отдаленной полосѣ дюнъ.

Неподвижная гладь пруда отражала его горящій ликъ почти полностью. А склонившіеся надъ прудомъ буки пользовались этой тишиной, чтобы внимательно наглядѣться на свое отраженье. Одинокая цапля, стоявшая на одной ногѣ промежъ широкихъ листьевъ водяныхъ лилій, засыпала въ этомъ положеніи, забывъ, что пришла сюда половить лягушекъ.

Пришелъ и Іоганнесъ на свою лужайку, чтобы полюбоваться игрой облаковъ. Хлопъ! хлопъ! — прыгали лягушки въ воду при его появленіи. Гладь пруда зарябило, солнечный ликъ расплылся въ широкія огненныя полосы, а листья буковъ недовольно зашелестѣли, по тому что ихъ самолюбованіе еще не окончилось.

Къ голымъ корнямъ одного изъ буковъ была привязана старая, маленькая лодочка. Іоганнесу было строжайше запрещено пользоваться ею, но сегодня искушеніе было слишкомъ сильно. Облака начали уже громоздиться другъ на друга, образуя фантастичныя, громадныя ворота, въ которыхъ сіяло заходящее солнце, золотыя облачка выстраивались по бокамъ въ ряды, какъ разукрашенная золотомъ и пурпуромъ стража, и вся поверхность пруда пылала тоже пурпуромъ и золотомъ. Среди камышей вспыхивали блестящія огненныя искры. Самъ не зная какъ, Іоганнесъ отвязалъ лодку, Престо прыгнулъ въ нее первый и, прежде чѣмъ Іоганнесъ опомнился, онъ уже плылъ на лодкѣ посреди пруда, медленно двигаясь навстрѣчу заходящему солнцу, и весь залитый его пурпуровымъ свѣтомъ.

Іоганнесъ сидѣлъ на носу лори и глядѣлъ въ глубину свѣтлаго грота. «Вотъ теперь бы имѣть крылья и полетѣть туда!» — думалъ онъ. Солнце уже зашло. Облака еще горѣли, но на востокѣ небо уже темнѣло, и растущія вдоль восточнаго берега ивы выдѣлялись на темномъ фонѣ неба причудливой кружевной свѣтло-зеленой тканью.

Но чу! Что это? Надъ водой, бороздя ее, пронеслось что-то въ родѣ легкаго вѣтерка. Оно неслось со стороны дюнъ и облачнаго грота. Оглянувшись, Іоганнесъ увидѣлъ на краю своей лодки громадную голубую стрекозу. Подобной онъ еще никогда не видѣлъ. Она сидѣла неподвижно, до крылья ея быстро-быстро дрожали, образуя вокругъ нея большой свѣтло-радужный кругъ, кончавшійся огненнымъ кольцомъ.

«Это должно быть огневикъ, — подумалъ Іоганнесъ, — они встрѣчаются очень рѣдко».

Но кольцо расширялось и росло, крылья двигались такъ быстро, что казались свѣтящимся туманнымъ кругомъ, изъ котораго вдругъ на него глянули два темныхъ глаза, а вмѣсто туманнаго круга и стрекозы на краю лодки сидѣло нѣжное, стройное существо въ свѣтло- зеленомъ платьѣ. Вѣнокъ изъ бѣлыхъ вьюнковъ лежалъ на свѣтлой головѣ, а у плечъ виднѣлись прозрачныя крылышки, блестѣвшія всѣми цвѣтами радуги, какъ мыльный пузырь. Дрожь глубокаго восторга охватила Іоганнеса: это было долгожданное чудо. Наконецъ-то оно пришло!

— Хочешь быть моимъ другомъ? — прошепталъ онъ.

— Да, Іоганнесъ! — послышалось ему въ отвѣтъ, и голосъ этотъ звучалъ, какъ шелестъ камышей или шумъ дождевыхъ капель, стекающихъ съ листьевъ въ лѣсу.

— Какъ зовутъ тебя? — спрашивалъ Іоганнесъ.

— Я родился въ чашечкѣ вьюнка, зови меня поэтому Вьюнкомъ, — сказалъ Вьюнокъ, улыбаясь и глядя на Іоганнеса такъ довѣрчиво, что сердце его трепетно забилось отъ восторга и счастья.

— Сегодня день моего рожденія, — продолжалъ Вьюнокъ, — я родился здѣсь отъ лучей луны и послѣднихъ лучей солнца. Хотя и говорятъ это Солнце, но это не вѣрно: оно мой отецъ.

Іоганнесъ немедленно рѣшилъ завтра же заявить объ этомъ въ школѣ.

— Смотри, тамъ восходитъ круглый бѣлый ликъ моей матери — луны.

— Здравствуй, мать! Ахъ, какъ печально она опять глядитъ сегодня!

Вьюнокъ указалъ на востокъ. Большой, блестящій дискъ луны поднимался тамъ по сѣрому небу за кружевной тканью ивъ, которыя теперь темнымъ узоромъ выдѣлялись на ясномъ фонѣ. Но ликъ луны былъ печаленъ.

— О, мать! Не бойся. Ему-то я могу довѣриться, — сказалъ Вьюнокъ и, зашевеливъ крылышками, нѣжно погладилъ Іоганнеса по щекѣ цвѣткомъ ириса, который держалъ въ рукѣ.

— Она недовольна, что я познакомился съ тобой. Ты первый изъ людей, къ которому я пришелъ. Но я вѣрю тебѣ, Іоганнесъ. Ты никогда, никогда не называй людямъ моего имени и не разсказывай имъ обо мнѣ. Обѣщаешь ли ты мнѣ это?

— Да, Вьюнокъ! — отвѣтилъ Іоганнесъ тихо. Все это было такъ удивительно, странно для него. Онъ чувствовалъ себя невыразимо счастливымъ и боялся, что вотъ-вотъ все это кончится. Былъ ли это сонъ? Но около него на скамьѣ мирно лежалъ Престо, и онъ чувствовалъ теплое дыханіе своей собаки. Комары, какъ всегда, кружились въ тепломъ вечернемъ воздухѣ, и все вокругъ было такъ ясно, такъ отчетливо видно, что не могло быть сомнѣнія, что все это онъ видитъ наяву. Все время передъ собой онъ видѣлъ Вьюнка, который глядѣлъ на него такъ ласково и довѣрчиво. И снова раздался его милый голосъ:

— Я часто наблюдалъ за тобой, Іоганнесъ, знаешь откуда? Когда ты наклонялся, чтобы напиться, или смотрѣлъ на плавунцовъ и саламандръ, я сидѣлъ на песчанномъ днѣ пруда среди густыхъ водорослей и слѣдилъ за тобой, но ты, конечно, не могъ замѣтить меня тамъ, — И Вьюнокъ весело закачался на борту лодки, отгоняя комаровъ цвѣткомъ ириса.

— А теперь мнѣ хочется поиграть съ тобой. Ты всегда одинъ. Мы будемъ хорошими друзьями, и я разскажу тебѣ много интересныхъ исторій, гораздо интереснѣе тѣхъ, которыя разсказываютъ тебѣ въ школѣ твои учителя. Вѣдь они всѣ рѣшительно ничего не знаютъ, хотя у нихъ и много книгъ; у меня же — гораздо болѣе достовѣрные источники знаній, чѣмъ книги. Да ты и самъ увидишь и услышишь все. Ты пойдешь со мною?

— О, Вьюнокъ! Своди меня туда! — воскликнулъ Іоганнесъ, указывая въ ту сторону, гдѣ изъ облачнаго грота еще сверкали пурпурнымъ блескомъ послѣдніе лучи уже скрывшагося солнца. Эта чудная картина уже начинала меркнуть и заволакиваться сѣрымъ туманомъ, но въ глубинѣ облачнаго грота все еще мерцало свѣтло- розовое сіяніе.

Вьюнокъ посмотрѣлъ на этотъ свѣтъ, золотившій его блѣдное личико и волосы, и кивнулъ головой.

— Не сейчасъ, Іоганнесъ, не сейчасъ. Ты не долженъ сразу требовать слишкомъ многаго отъ меня. Я самъ еще никогда тамъ не бывалъ у отца.

— А я всегда вижу отца, — сказалъ Іоганнесъ.

— Но это не отецъ твой. Вѣдь мы братья — ты такъ же, какъ и я, сынъ солнца. Только твоя мать земля, поэтому мы такъ и различны; кромѣ того, ты родился въ домѣ, среди людей, а я въ чашечкѣ вьюнка, что конечно лучше, но мы все же хорошо поймемъ другъ друга, — и Вьюнокъ прыгнулъ легко съ борта лодки, которая даже не качнулась отъ его движенія, и поцѣловалъ Іоганнеса въ лобъ.

Іоганнесъ почувствовалъ послѣ этого прикосновенія, что онъ какъ будто весь преобразился. Все стало какъ-то яснѣе и понятнѣе для него. Онъ увидѣлъ, что ликъ луны глядѣлъ уже не такъ печально, водяныя лиліи ожили и удивленно и задумчиво посматривали на него. Ему стало сразу понятно, зачѣмъ это комары такъ весело кружатся въ воздухѣ, летая другъ около друга, то поднимаясь, то опускаясь и задѣвая воду своими длинными поясками. Онъ и раньше задумывался надъ этимъ, но теперь все это стало ему гораздо понятнѣе. Онъ слышалъ, что шепталъ камышъ, и на что тихо жаловались деревья послѣ захода солнца.

— О, Вьюнокъ! Благодарю, благодарю! Это такъ чудно! Конечно, мы хорошо поймемъ другъ друга!

— Дай мнѣ твою руку, — сказалъ Вьюнокъ, расправилъ свои крылышки и понесся вмѣстѣ съ Іоганнесомъ среди листьевъ водяныхъ розъ, блестѣвшихъ при свѣтѣ луны. Тамъ и сямъ на нихъ сидѣли лягушки, но онѣ не прыгали теперь въ воду при его приближеніи, а кланялись ему, привѣтствуя его своимъ «ква, ква», на что Іоганнесъ имъ также вѣжливо отвѣчалъ, не желая показаться неучтивымъ.

Лодка скрылась въ камышахъ, а Іоганнесъ полѣзъ вслѣдъ за Вьюнкомъ по высокому тростнику на берегъ. Ему казалось, что онъ сталъ необыкновенно маленькимъ и легкимъ; былъ ли это обманъ? Но онъ не помнилъ, чтобы могъ раньше лазить по стволамъ камыша.

— Теперь будь внимателенъ, — сказалъ Вьюнокъ, — мы съ тобой увидимъ кое-что очень интересное.

Они шли по высокой травѣ, среди темнаго низкорослаго кустарника, черныя тѣни котораго лишь тамъ и сямъ прорѣзывались свѣтлой полоской луннаго свѣта.

— Прислушивался ты, Іоганнесъ, какъ трещатъ кузнечики на дюнахъ? Кажется, будто они взапуски даютъ концерты, но тебѣ трудно опредѣлить, почему раздается эта музыка? А въ дѣйствительности, они трещатъ совсѣмъ не для своего удовольствія, а это просто сотни маленькихъ кузнечиковъ, которые учатъ уроки въ своей школѣ. Не шуми теперь: мы подходимъ какъ разъ къ такой школѣ.

Тррр… тррр… раздалось вблизи. Кустарникъ порѣдѣлъ, и когда Вьюнокъ раздвинулъ ручкой траву, Іоганнесъ увидѣлъ ярко освѣщенную лужайку, на которой маленькіе сверчки, сидя въ низенькой травѣ дюнъ, учили свои уроки. Тррр… тррр… Большой толстый кузнечикъ-учитель стоялъ впереди и выслушивалъ учениковъ. Каждый по очереди однимъ прыжкомъ подскакивалъ къ учителю и, отвѣтивъ, такимъ же образомъ возвращался на мѣсто; если этому кому-либо не удавалось, учитель сердился на ученика и ставилъ его въ наказаніе подъ грибомъ.

— Слушай внимательно, Іоганнесъ, — сказалъ Вьюнокъ, — ты, можетъ быть, здѣсь чему- нибудь научишься.

Іоганнесъ понималъ довольно хорошо, о чемъ трещали сверчки, но отвѣты ихъ учителю противорѣчили всему, чему онъ учился въ школѣ. Первымъ былъ урокъ географіи. Сверчки ничего не знали о частяхъ свѣта, — двадцать шесть дюнъ и два пруда были ихъ міромъ. А о томъ, что находится дальше за предѣлами ихъ, — говорилъ учитель, — никто ничего не знаетъ и знать не можетъ, и все, что объ этомъ вамъ разсказывается, — однѣ только сказки.

Затѣмъ былъ урокъ ботаники. Этотъ предметъ сверчки знали хорошо и твердо, и многіе изъ нихъ получали даже награды, главнымъ образомъ длинные тонкіе стебельки травы. Но больше всего удивила Іоганнеса сверчковая зоологія. Животный міръ раздѣлялся ими на прыгающихъ, летающихъ и ползающихъ. Сверчки и кузнечики, которые могли летать и прыгать, стояли на верхней ступени этой лѣстницы. За ними слѣдовали лягушки. Птицы описывались, какъ нѣчто чрезвычайно отвратительное, вредное и опасное. На самомъ низу у нихъ помѣщался человѣкъ. Это, по ихъ мнѣнію, большое, вредное и мало подвижное животное, стоящее на очень низкой степени развитія, такъ какъ оно не умѣетъ ни хорошо прыгать, ни летать. Къ счастью, оно встрѣчается со сверчками довольно рѣдко. Маленькій кузнечикъ, который никогда еще не видѣлъ человѣка, получилъ отъ своего учителя три удара палочкой за то, что, по ошибкѣ, причислялъ человѣка къ разряду безвредныхъ. Іоганнесу никогда еще не приходилось слышать что-либо подобное.

Вдругъ раздался голосъ учителя. — Тише! теперь у насъ будетъ урокъ прыганья!

Всѣ сверчки перестали сразу трещать и начали усердно и ловко прыгать и кувыркаться. Толстый учитель прыгалъ передъ ними, подавая примѣръ и поучая ихъ.

Это такъ развеселило и разсмѣшило Іоганнеса, что онъ, забывшись, расхохотался и весело захлопалъ въ ладоши. Въ одно мгновеніе сверчки разсыпались по дюнѣ, и на лужайкѣ воцарилась мертвая тишина.

— Вотъ что ты надѣлалъ, Іоганнесъ! — сказалъ Вьюнокъ, — ты не долженъ вести себя такъ неприлично. Сейчасъ видно, что ты родился среди людей!

— Мнѣ очень жаль, и я постараюсь впередъ лучше вести себя, — сказалъ Іоганнесъ, — но это было такъ смѣшно!

— Постой, будетъ еще смѣшнѣй! — сказалъ Вьюнокъ.

Они перешли лужайку и поднялись на дюну съ противоположной стороны. Фу! Какъ трудно было итти по глубокому песку, но когда Іоганнесъ ухватилъ Вьюнка за его легкое платьице, они быстро взобрались наверхъ. На полдорогѣ имъ попалась норка кролика. Хозяинъ ея, высунувъ головку и лапки, казалось, наслаждался ночнымъ воздухомъ. Шиповникъ только-что распустился и началъ цвѣсти, смѣшивая свой тонкій ароматъ съ запахомъ тмина, которымъ заросла почти вся верхушка дюны. Іоганнесъ часто встрѣчалъ кроликовъ, убѣгавшихъ при его приближеніи въ свои норки, и спрашивалъ себя всегда, какъ они тамъ живутъ? много ли ихъ помѣщается въ такой норкѣ? не страшно ли имъ тамъ въ постоянной темнотѣ? Поэтому онъ очень обрадовался, когда Вьюнокъ попросилъ у кролика позволенія осмотрѣть его жилище.

— Пожалуйста, — отвѣтилъ кроликъ, — но сегодня, къ несчастью, въ моей норкѣ назначенъ балъ съ благотворительной цѣлью, и я тамъ не хозяинъ.

— Вотъ какъ! Развѣ случилось какое-нибудь несчастье?

— Увы, увы! — сказалъ кроликъ соболѣзнующе, — большое несчастье, его не загладятъ долгіе годы.

Въ тысячѣ прыжковъ отсюда люди построили большое, пребольшое зданіе и поселились въ немъ вмѣстѣ со своими собаками. Отъ этого пострадало семь моихъ родственниковъ, да болѣе двадцати осталось безъ пристанища. Жившему же тамъ кроту и мышамъ пришлось еще хуже: ихъ немилосердно истребляютъ, а также и жабъ. Ну вотъ мы и рѣшили устроить балъ въ пользу пострадавшихъ. Я отдалъ для этого свое помѣщеніе: каждый дѣлаетъ, что можетъ. Нельзя не дѣлиться съ ближними. — И сострадательный кроликъ, вздохнувъ, потянулъ правой лапкой свое длинное ухо, чтобы осушить свои слезы. Это былъ его носовой платокъ.

Въ травѣ что-то зашуршало, и къ норкѣ приблизилась толстая неуклюжая фигура большой крысы.

— Смотри! — воскликнулъ Вьюнокъ, — вотъ идетъ пана Крыса!

Но крыса, не обращая вниманія на Вьюнка, спокойно положила у входа большой спѣлый колосъ ржи, тщательно завернутый въ сухой листокъ и, легко перескочивъ черезъ кролика, вошла въ норку.

— Не можемъ ли зайти и мы? — спросилъ Іоганнесъ, котораго разбирало любопытство: — я тоже хочу дать что-нибудь. — Онъ вспомнилъ, что у него въ карманѣ лежалъ кусокъ бисквита, но, только вытащивъ его, онъ поразился, какимъ маленькимъ сталъ онъ самъ: онъ едва могъ удержать кусокъ въ своихъ рукахъ и удивлялся, какъ онъ могъ помѣститься въ его карманѣ.

— Это чрезвычайно рѣдкій и драгоцѣнный даръ — истинно царскій подарокъ! — воскликнулъ кроликъ и почтительно посторонился, чтобы пропустить ихъ.

Входъ былъ темный, и Іоганнесъ съ удовольствіемъ пропустилъ Вьюнка впередъ. Но вскорѣ они замѣтили зеленоватый огонекъ, медленно приближавшійся имъ навстрѣчу. Это былъ маленькій свѣтлячокъ, услужливо предложившій имъ свой свѣтъ.

— Балъ обѣщаетъ быть блестящимъ, — говорилъ онъ, ползая рядомъ съ ними, — уже собралось порядочно народу. А вы, вѣроятно, эльфы, не правда ли? — спросилъ онъ, нѣсколько подозрительно оглядывая Іоганнеса.

— Да, ты можешь такъ доложить о насъ, — отвѣтилъ Вьюнокъ.

— А знаете ли вы, что вашъ король тоже принимаетъ участіе въ праздникѣ?

— Какъ? Развѣ Оберонъ здѣсь? — воскликнулъ Вьюнокъ, — я очень, очень радъ! Я вѣдь его хорошо знаю!

— А! — воскликнулъ почтительно свѣтлячокъ, — я не зналъ, что имѣю честь… — продолжалъ онъ, почти погасая отъ страха.

— Его величество предпочитаетъ, конечно, открытыя мѣста, но онъ всегда былъ очень отзывчивъ, если дѣло касалось благотворительности. Его присутствіе сдѣлаетъ праздникъ, конечно, очень блестящимъ.

И, дѣйствительно, праздникъ былъ блестящій. Большой залъ въ помѣщеніи кролика былъ роскошно убранъ. Гладко утоптанный полъ былъ посыпанъ пахучимъ тминомъ. Входъ былъ задрапированъ крыльями большой летучей мыши, которая по обыкновенію висѣла внизъ головой и докладывала о приходящихъ. Стѣны были со вкусомъ украшены сухими листочками, паутинками и маленькими летучими мышами. Межъ нихъ и по потолку ползало множество блестящихъ свѣтлячковъ, освѣщавшихъ своимъ фосфорическимъ свѣтомъ все помѣщеніе. Въ глубинѣ зала возвышался прекрасный тронъ, построенный изъ свѣтящихся гнилушекъ и производящій своимъ блескомъ чудное впечатлѣніе.

Гостей было уже довольно много, и Іоганнесъ, чувствуя себя въ этой чуждой ему обстановкѣ нѣсколько неловко, прижался къ Вьюнку. Дѣйствительно, онъ увидѣлъ изумительныя вещи. Въ одномъ углу кротъ съ увлеченіемъ передавалъ полевой мышкѣ свое восхищеніе убранствомъ залы, въ другомъ — двѣ старыя жабы жаловались другъ дружкѣ на сухую погоду, тамъ — маленькая лягушка тщетно пыталась провести подъ руку черезъ залъ красивую ящерицу, что ей не удавалось, приводило ее въ большое смущеніе и заставляло толкаться о стѣны, разрушая ихъ убранство.

На тронѣ сидѣлъ самъ король эльфовъ Оберонъ, окруженный небольшой свитой эльфовъ, нѣсколько высокомѣрно посматривавшихъ на прочую публику. Самъ король былъ такимъ, какимъ долженъ быть всякій порядочный король. Онъ былъ очень привѣтливъ и общителенъ и дружелюбно разговаривалъ съ нѣкоторыми присутствующими. Онъ недавно вернулся изъ далекаго путешествія въ Индію и былъ одѣтъ въ роскошное платье, сшитое изъ пестрыхъ лепестковъ экзотическаго цвѣтка.

«Такихъ цвѣтовъ у насъ не бываетъ», подумалъ Іоганнесъ, глядя на него. Голову его украшала темно-синяя чашечка красиваго цвѣтка, распространявшаго такой тонкій и свѣжій ароматъ, что казалось, будто онъ только- что сорванъ. Въ рукѣ онъ держалъ скипетръ, сдѣланный изъ тычинки лотоса. Присутствующая толпа неумолкая превозносила его любезность и доброту, а самъ онъ искренне восторгался луннымъ сіяніемъ этихъ мѣстъ и увѣрялъ, что мѣстные свѣтлячки ничуть не уступаютъ южнымъ свѣтящимся мухамъ. Стѣнныя украшенія зала также удостоились его вниманія, а одинъ кротъ утверждалъ даже, что его величество при разглядываніи изволило одобрительно кивнуть нѣсколько разъ головкой.

— Пойдемъ со мной, — сказалъ Вьюнокъ Іоганнесу, — я хочу представить тебя Оберону. — И они протискались сквозь толпу къ трону короля.

Оберонъ, замѣтивъ Вьюнка, подошелъ къ нему съ распростертыми объятіями и расцѣловался съ нимъ. Толпа зашумѣла, а межъ эльфами пронесся завистливый шопотъ. Обѣ толстыя жабы въ углу ядовито забормотали что-то о льстецахъ и пролазахъ, которые всегда плохо кончаютъ, и при этомъ многозначительно качали своими большими головами.

Вьюнокъ, побесѣдовавъ съ Оберономъ на неизвѣстномъ языкѣ, сдѣлалъ Іоганнесу знакъ подойти поближе.

— Дай мнѣ руку, Іоганнесъ, — сказалъ Оберонъ, — друзья Вьюнка — мои друзья, и, гдѣ я буду въ силахъ, я готовъ помочь тебѣ. А это я хочу дать тебѣ въ знакъ нашего союза, — и, снявъ при этихъ словахъ съ цѣпочки, которую онъ носилъ на шеѣ, маленькій золотой ключикъ, онъ подалъ его Іоганнесу, почтительно принявшему подарокъ и крѣпко зажавшему его въ своей рукѣ.

— Этотъ ключикъ можетъ сдѣлать тебя счастливымъ, — продолжалъ король, — онъ открываетъ золотую шкатулку, въ которой лежатъ удивительныя сокровища. Но гдѣ эта шкатулка, я сказать тебѣ пока не могу. Ты самъ долженъ старательно искать ее, и если ты останешься вѣрнымъ и преданнымъ другомъ Вьюнка и моимъ, то ты навѣрное найдешь ее.

Сказавъ это, король привѣтливо кивнулъ головой Іоганнесу, который восторженно благодарилъ, чувствуя себя необыкновенно счастливымъ.

Въ это время лягушки-музыканты, сидѣвшія на небольшомъ возвышеніи, покрытомъ сырымъ мхомъ, заиграли какой-то медленный вальсъ, и пары закружились по залу. Большая ящерица, озабоченно сновавшая повсюду, и, повидимому, облеченная ролью распорядителя танцевъ, вѣжливо отстраняла всѣхъ нетанцующихъ къ великому огорченію двухъ жабъ, которыя громко жаловались, что имъ ничего не видно. Балъ былъ во всемъ разгарѣ; это было очень смѣшно. Каждый танцовалъ по-своему, воображая, конечно, что танцуетъ лучше всѣхъ. Мыши и лягушки танцовали на заднихъ лапкахъ, а одна старая крыса кружилась при этомъ такъ неистово, что всѣ со страхамъ сторонились отъ нея. Одна жирная древесная улитка также осмѣлилась пройтись одинъ туръ съ маленькимъ кротомъ, но тотчасъ же отказалась подъ предлогомъ колотья въ боку, которое будто бы вызываютъ у нея танцы; настоящей же причиной, конечно, было ея неумѣнье танцовать. Но все это продѣлывалось очень торжественно и серьезно. Участіе въ балу было до нѣкоторой степени дѣломъ чести, и всѣ осторожно посматривали въ сторону короля, надѣясь увидѣть на его лицѣ знакъ одобренія себѣ. Но король, боясь возбудить неудовольствіе и соперничество, смотрѣлъ неподвижно передъ собой, а лица его свиты, считая ниже своего достоинства принять участіе въ танцахъ, высокомѣрно посматривали на толпу.

Іоганнесъ долго сдерживался, но когда онъ увидѣлъ, какъ длинная ящерица кружила молодую жабу, подымая бѣдняжку на воздухъ, и заставляя ее въ этомъ видѣ описывать кругъ, не выдержалъ и разразился громкимъ хохотомъ.

Это произвело переполохъ. Музыка остановилась. Король недовольно оглянулся. Главный распорядитель гнѣвно подскочилъ къ Іоганнесу и потребовалъ, чтобы онъ велъ себя приличнѣе.

— Танцы дѣло очень серьезное, — сказалъ онъ, — и смѣяться тутъ нечему. Здѣсь же вы находитесь въ благородномъ обществѣ, танцуютъ не для удовольствія только. Каждый старается но мѣрѣ своихъ силъ, и никто не желаетъ, чтобы надъ нимъ смѣялись, это невѣжливо. Кромѣ того, мы находимся здѣсь съ благотворительной цѣлью въ пользу пострадавшихъ, и поэтому нужно вести себя прилично и не поступать такъ, какъ будто находишься въ человѣческомъ обществѣ.

Выговоръ этотъ смутилъ Іоганнеса. Онъ видѣлъ всюду враждебные взгляды, такъ какъ его близость королю создала ему много враговъ. Вьюнокъ отвелъ его въ сторону.

— Намъ лучше уйти, Іоганнесъ! — прошепталъ онъ, — ты снова испортилъ все дѣло. Да, да, такъ всегда кончается среди людей.

Они поспѣшно проскользнули подъ крылья большой летучей мыши, закрывавшей входъ, и вошли въ темный коридоръ. Вѣжливый свѣтлячокъ ждалъ ихъ уже тамъ.

— Хорошо ли вы провели время? — спросилъ онъ, — и видѣли ли короля Оберона?

— О, да! Это былъ очень веселый праздникъ, — сказалъ Іоганнесъ, — а ты развѣ долженъ все время оставаться здѣсь въ темнотѣ?

— Нѣтъ, я дѣлаю это по собственному желанію, — отвѣтилъ свѣтлячокъ съ горечью: — я больше не люблю эти пустыя забавы.

— Полно, — возразилъ Вьюнокъ, — ты говоришь неискренно.

— И все-таки это правда. Да, раньше было время, когда и я не пропускалъ ни одного праздника. Я танцовалъ и ухаживалъ. Но теперь я прошелъ черезъ горнило страданій, теперь… — онъ былъ такъ взволнованъ воспоминаніями, что почти погасъ. Къ счастью, они были недалеко отъ выхода, и кроликъ, услышавъ ихъ шаги, отошелъ въ сторону, такъ что луна заглянула въ отверстіе. Когда они вышли и очутились около кролика, Іоганнесъ сказалъ:

— Разскажи намъ свою исторію, свѣтлячокъ!

— Ахъ, — вздохнулъ свѣтлячокъ, — она проста и слишкомъ печальна — она не развеселитъ васъ.

— Разскажи, разскажи! — попросили всѣ.

— Ну, вы всѣ знаете, что мы свѣтлячки — существа совсѣмъ особаго рода. Да. Я утверждаю даже, что никто не будетъ спорить противъ того, что мы, свѣтлячки, самыя даровитыя созданія на свѣтѣ.

— Почему же? Это интересно! — сказалъ кроликъ.

Но свѣтлячокъ возразилъ презрительно:

— Вы развѣ можете свѣтиться?

— Нѣтъ, этого мы не можемъ, — долженъ былъ согласиться кроликъ.

— Ну, а мы свѣтимся всѣ! Мы можемъ зажигать и тушить нашъ свѣтъ по желанію. Свѣтъ, это — высшій даръ природы, а способность свѣтиться есть высшее благо, котораго можетъ достигнуть живое существо. Кто же можетъ оспаривать у насъ это преимущество? А мы, самцы нашего рода, имѣемъ кромѣ того крылышки и можемъ пролетать цѣлыя мили.

— Этого я тоже не могу, — сказалъ уступчивый кроликъ.

— Благодаря этому божественному дару свѣтиться, — продолжалъ свѣтлячокъ, — мы пользуемся уваженіемъ всѣхъ прочихъ животныхъ. Ни одна птица не тронетъ насъ, только послѣднее изъ всѣхъ созданій — человѣкъ — ищетъ насъ и уноситъ къ себѣ. Но это самое низкое созданіе природы. Іоганнесъ взглянулъ при этихъ словахъ на Вьюнка, какъ будто не понимая ихъ, но Вьюнокъ усмѣхнулся и сдѣлалъ ему знакъ молчать.

— Однажды я весело гулялъ, — продолжалъ свѣтлячокъ, — какъ ясный блуждающій огонекъ, въ темной чащѣ растеній, а она — та, чье существованіе нераздѣльно связано съ моимъ счастьемъ, жила тамъ, на сырой полянѣ вблизи одного рва. Чудно блестѣла она своимъ смарагдовымъ огонькомъ, очаровавъ и покоривъ имъ мое сердце. Я леталъ надъ нею, стараясь привлечь ея вниманіе игрою моихъ цвѣтовъ, и съ восторгомъ замѣчалъ уже, какъ она начинала отвѣчать на мои привѣтствія, то смягчая, то погашая свой огонекъ; дрожа отъ восторга, я готовился опуститься къ своей возлюбленной, когда громкіе крики заколебали ночной воздухъ. Какія-то темныя существа — это были люди — приближались къ намъ. Испуганный, я обратился въ бѣгство; они преслѣдовали меня, стараясь накрыть какимъ-то чернымъ предметомъ, но крылья мои несли меня быстрѣе, чѣмъ ихъ — ихъ неуклюжія ноги. Я спасся, и когда вернулся…

Тутъ голосъ разсказчика оборвался отъ душевнаго волненія, и онъ замолчалъ подавленный, а слушатели его сочувственно и почтительно молчали, ожидая, когда онъ придетъ въ себя. Справившись наконецъ съ душившими его слезами, свѣтлячокъ продолжалъ:

— Вы догадываетесь, конечно, что случилось: моя нъжная невѣста, самая блестящая, самая свѣтлая изъ всѣхъ, исчезла, унесенная злыми людьми. Тихая сырая лужайка была истоптана, ея любимое мѣсто на краю обрыва было мрачно и пустынно, и я остался одинъ во всемъ мірѣ!..

Чувствительный кроликъ снова протянулъ лапу къ уху, чтобы вытереть имъ невольную слезу, выкатившуюся изъ его глазъ.

— Съ этого времени я совершенно измѣнился. Легкомысленныя удовольствія потеряли для меня всю свою привлекательность, и я думаю только о ней, о той, которую я потерялъ, и о времени, когда я вновь найду ее.

— Какъ, вы еще надѣетесь?! — радостно воскликнулъ кроликъ.

— Не только надѣюсь, но я увѣренъ, что тамъ вверху я увижу, я найду её, мою возлюбленную.

— Но… — хотѣлъ возразить кроликъ.

— Кроликъ! — прервалъ его свѣтлячокъ торжественно: — кроликъ! Я понимаю, что блуждающій во мракѣ, какъ вы, можетъ сомнѣваться еще. Но тотъ, у кого глаза открыты, кто видитъ собственными глазами все, во что онъ вѣритъ, тому ваше сомнѣніе непонятно. Тамъ, — и свѣтлячокъ поднялъ благоговѣйно свою головку къ сверкавшему безчисленными звѣздами небосклону, — тамъ вижу я уже ее! Я вижу её, я вижу тамъ моихъ предковъ, моихъ друзей, блистающихъ еще большимъ великолѣпіемъ, чѣмъ здѣсь, на землѣ.

Ахъ! когда же наконецъ пробьетъ мой часъ, и я полечу къ той, которая теперь оттуда зоветъ и ждетъ меня? Когда? Когда?

И, вздохнувъ, червячокъ покинулъ своихъ слушателей и снова поползъ въ темный входъ кроликовой норки.

— Бѣдное созданье! — сказалъ кроликъ, —

я хочу вѣрить, что его надежды не обманутъ его.

— Я тоже вѣрю, — согласился Іоганнесъ.

— А мнѣ что-то не вѣрится, — сказалъ Вьюнокъ, — но его исторія очень трогательна.

— Милый Вьюнокъ, — сказалъ устало Іоганнесъ, — я хочу спать.

— Ляжемъ здѣсь, Іоганнесъ. Я закрою тебя своимъ плащемъ, — сказалъ тотъ, снимая свой голубой плащъ и ложась рядомъ съ Іоганнесомъ въ душистую траву на склонѣ дюны.

— Вы ложитесь головой прямо на землю, не лучше ли вамъ положить ее на меня? — сказалъ кроликъ такъ убѣдительно, что они не могли отказаться.