Воспоминания о М. Е. Салтыкове (Салтыков-Щедрин) — ДО

I.

Мнѣ кажется, что на каждомъ изъ знавшихъ лично М. Е. Салтыкова лежитъ нравственная обязанность записать по свѣжей памяти свои воспоминанія о немъ, чтобы сохранить отъ забвенія тѣ черты, которыя могутъ характеризовать его, какъ человѣка, какъ писателя и какъ общественнаго дѣятеля. Безъ этого невозможна хорошая его біографія, и чѣмъ больше будетъ такихъ воспоминаній и матеріаловъ, тѣмъ полнѣе и лучше обрисуется его личность. Человѣческая память — слишкомъ ненадежный архивъ: нѣкоторые факты и обстоятельства съ теченіемъ времени утрачиваютъ краски и настоящій смыслъ, а многое и совсѣмъ забывается; видѣнное кажется слышаннымъ, а слышанное видѣннымъ; пущенный кѣмъ-нибудь удачный анекдотъ — дѣйствительностью, а дѣйствительность — анекдотомъ.

Незадолго передъ смертью Михаилъ Евграфовичъ сказалъ мнѣ, между прочимъ, въ разговорѣ: «Обиднѣе всего, что умрешь и — будутъ про тебя только анекдоты разсказывать»… Собственно говоря, въ анекдотахъ ничего еще дурного нѣтъ, если они хороши и правдоподобны: чуть ли не про всѣхъ великихъ людей существуютъ анекдоты, а вмѣстѣ съ тѣмъ разсказываютъ про нихъ же и нѣчто иное, что сдѣлало ихъ великими, но, дѣйствительно, одни «только анекдоты» обидны. Объ этомъ даже подумать только и то тяжело. Положимъ, что Салтыковъ всегда преувеличивалъ опасенія и въ данномъ случаѣ преувеличилъ анекдотическое усердіе тѣхъ, о комъ говорилъ и отъ кого ждалъ анекдотовъ; положимъ, что анекдотовъ про него не разсказываютъ и смерть его вызвала много самыхъ искреннихъ сожалѣній и слезъ; но въ данномъ случаѣ, относительно литературныхъ дѣятелей, у насъ вообще дѣло стоитъ какъ-то черезчуръ сурово и несправедливо, я сказалъ бы даже неблагодарно.

Хотя мы ихъ и хоронимъ не какъ дикіе дикихъ, а съ извѣстнымъ, установившимся церемоніаломъ и процедурами, со словами: «страна понесла незамѣнимую утрату», «литература лишилась выдающагося представителя» и т. д., но все-таки придаемъ слишкомъ мало значенія нашей потерѣ и ихъ личности, точно умеръ не человѣкъ, на которомъ одни воспитались, съ которымъ другіе вмѣстѣ жили и боролись за извѣстныя идеи и съ которымъ вообще много духовныхъ связей, а какая-то незамѣтная, нарицательная величина (имя рекъ), которую вполнѣ достаточно вспоминать вмѣстѣ со «вся православныя христіаны». Положимъ, что въ Писаніи сказано: предоставьте мертвыхъ хоронитъ мертвымъ; но въ данномъ случаѣ мы не изъ Писанія вовсе исходимъ, да и не о мертвыхъ тѣлахъ тутъ, конечно, и рѣчь идетъ. Дѣло не въ погребальныхъ церемоніяхъ и фразеологіи, которыхъ у насъ, пожалуй, довольно, а въ недостаткѣ истинной признательности и уваженія къ людямъ, въ небрежности и равнодушіи къ сохраненію памяти о нихъ, какъ о людяхъ, которые могутъ украсить небогатую исторію нашей цивилизаціи и примѣръ которыхъ небезполезенъ, какъ самимъ намъ, такъ и будущимъ поколѣніямъ.

Подобные суровые или небрежные нравы выработались ближайшимъ образомъ въ литературной же средѣ и въ ближайшей къ литературѣ части общества; но если всмотрѣться въ дѣло глубже, то мы замѣтимъ тутъ также и общую черту русскаго характера: русскій человѣкъ не только не дорожитъ тѣмъ, что уже умерло, но не дорожитъ также и всѣмъ, что безсильно, напр., стариками и тѣми, хотя бы и молодыми, но разбитыми и разсѣянными силами, отъ которыхъ уже ждать нечего. Въ нѣкоторыхъ, лучшихъ случаяхъ это происходитъ изъ ригористическаго источника и слишкомъ строгаго взгляда на себя и другихъ передъ задачами общаго дѣла, т. е. на первомъ планѣ стоитъ дѣло, а потомъ ужъ люди: умеръ одинъ — становись на его мѣсто другой, и становись бодро, безъ экспансивностей, какъ бы жаль товарища ни было; умеръ другой — становись третій и старайся, по мѣрѣ силъ и возможности, дѣлать то же самое (легко сказать: дѣлай Салтыковское дѣло!). Но такихъ случаевъ мало, а, кромѣ того, такое отношеніе еще понятно въ періоды оживленной общественной дѣятельности и борьбы, а не въ обыкновенное время и не въ періоды затишья и сна, когда вмѣсто дѣда остается одна только форма и внѣшность. Но и вообще въ такомъ отношеніи слишкомъ много спартанской суровости, легко переходящей въ черствую дѣловитость, которою отличаются люди совсѣмъ другого сорта, люди, которымъ въ сущности ни до чего и ни до кого дѣла нѣтъ, кромѣ самихъ себя, и которые очень склонны думать, что настоящая литература начинается только съ нихъ и что они сами себѣ предки. Развязные и самодовольные, они нерѣдко прямо чураются и открещиваются отъ всякихъ литературныхъ традицій, и открещиваются не во имя какихъ-либо высшихъ принциповъ и направленія, а во имя тѣхъ или иныхъ недалекихъ практическихъ соображеній и самодовольства: «все, молъ, что было доселѣ, — ерунда, а вотъ живая вода изъ нашего пруда, можетъ быть не особенно чистая, но для пойла, по нынѣшнимъ временамъ, самая пригодная»… Тутъ вопросъ вовсе не въ происхожденіи людей отъ извѣстнаго литературнаго колѣна, а въ умственной и вообще въ духовной преемственности идей, взглядовъ и убѣжденій. Это не родословная, а если и родословная, то самая демократическая и безсословная. Всегда интересно и нужно знать, что представляетъ собою человѣкъ, откуда исходитъ и куда путь держитъ. Если у людей есть что сказать, то имъ нисколько не стыдно быть продолжателями дѣла, прежде начатаго, несли у нихъ ничего нѣтъ за душой, то зачѣмъ говорить, какъ нѣчто неслыханное, то, что уже раньше говорилось, зачѣмъ открывать вновь Америки, или еще того лучше — искать Америкъ въ собственномъ пруду. Если бы люди, говорящіе: мы сами себѣ предки, всегда оправдывали эти слова и всегда стояли на высотѣ задачъ своего времени, если бы они не оказывались иногда просто курициными дѣтьми и распространителями куриной слѣпоты, то самое лучшее, конечно, было бы предоставить имъ открывать новыя Америки и наслаждаться самодовольствомъ, но игнорированіе и отрицаніе литературныхъ традицій не ограничивается однимъ только неуважительнымъ отношеніемъ къ прошлому, а ведеть и, главнымъ образомъ, направляется къ подавленію и закидыванію мусоромъ живыхъ еще остатковъ и новыхъ ростковъ этихъ традицій. Я знаю, что есть люди (и цѣлыя изданія) еще болѣе практическіе и пожалуй еще худшіе, чѣмъ только-что указанные, которые эксплуатируютъ извѣстныя литературныя традиціи и направленіе, показывая видъ, что хранятъ ихъ и цѣнятъ, тогда какъ въ сущности тоже плюнетъ на нихъ и безъ всякой церемоніи искажаютъ, а когда нужно, то и совсѣмъ отъ нихъ отказываются; но это ужъ особая категорія людей, которая въ предмету нашей рѣчи не относится, такъ какъ мы говоримъ только о различныхъ проявленіяхъ небрежнаго и невнимательнаго отношенія къ писателямъ.

Что же касается общества, отличающагося тѣни же чертами, то тамъ эта небрежность и равнодушіе происходятъ, вѣроятно, ни отъ чего другого, какъ отъ тѣхъ же свойствъ русскаго человѣка — не особенно горевать объ утратахъ, отъ слабости его связей съ литературою и отъ непривычки видѣть и цѣнить умственныхъ своихъ вождей и дѣятелей: русская наука и литература — явленія, сравнительно, еще недавнія на Руси, которыя не имѣютъ подъ собою надлежащей почвы, въ видѣ широкой общественной образованности и политическаго развитія. Русское общество и литература, русскій читатель и писатель — это одно изъ самыхъ больныхъ мѣстъ Салтыкова, прикосновеніе къ которому всегда вызывало въ немъ то безнадежную грусть, то глубокое негодованіе. Русскому читателю въ большинствѣ случаевъ нѣтъ дѣла до того, какъ живетъ и что выноситъ русскій писатель, сколькихъ мукъ стоитъ ему иная работа и какими терніями усѣянъ его путь; онъ только необыкновенно внимателенъ къ его слабостямъ и недостаткамъ и любитъ судить и рядитъ его за нихъ. Для этого онъ не только собираетъ всевозможные слухи объ его домашней и интимной жизни, но иногда даже самъ сочиняетъ про него небылицы: «вотъ, молъ, они каковы — проповѣдники-то наши». Производится это положительно съ какимъ-то злорадствомъ, а исходною точкою при этомъ всегда служитъ желаніе оправдать свои собственные недостатки и пороки. Иногда онъ сочувствуетъ и рукоплещетъ успѣхамъ писателя, но точно также онъ рукоплещетъ и пѣвицѣ въ опереткѣ, и танцовщицѣ въ балетѣ, и рысистой лошади на бѣгу, и клоуну въ циркѣ. Нерѣдко онъ такъ именно и смотритъ на писателя, т. е. съ удовольственной точки зрѣнія: увеселяй, молъ, меня, доставляй пріятное развлеченіе и раздраженіе, или трогай мой нервы и настроивай ихъ на возвышенный ладъ, — я не забылъ еще нѣкоторыхъ идей и люблю вспоминать время беззавѣтной, мечтательной юности. Онъ любитъ либеральныя вещи почитать, прямо или между строкъ, и чѣмъ прямѣе и смѣлѣе — тѣмъ лучше, а когда за это писатель оказывается въ отвѣтѣ, то онъ всегда ретируется въ подворотню, какъ говорилъ Салтыковъ. Писатель всегда чувствуетъ себя одинокимъ, и одно это уже можетъ наполнять его жизнь горечью. Иногда читатель выражаетъ ему внѣшнее почтеніе, а въ нѣкоторыхъ случаяхъ можетъ, пожалуй, доходить передъ нимъ даже до холопства и идолопоклонства; но это нисколько ему не мѣшаетъ переходить къ непочтительности и обращенію съ нимъ немногимъ развѣ лучшему, чѣмъ буряты обращаются съ своими божками, и тѣмъ подавно нисколько не мѣшаетъ предавать его самому скорому и полному забвенію.

Мы забываемъ людей не только поодиночкѣ, но цѣлыми даже группами. За примѣрами ходилъ недалеко; были, напримѣръ, шестидесятые годы, когда въ литературѣ появилось столько новыхъ дарованій. Одни изъ нихъ блеснули точно метеоры и вскорѣ же померли, померли еще молодыми; другіе дольше жили и не мало потрудились для литературы; а кто ихъ знаетъ и помнитъ? Мы, сверстники ихъ и ближайшее литературное поколѣніе, еще помнимъ, а поколѣніе идущее за нами сплошь и рядомъ не только ихъ, но и произведеній ихъ не знаетъ. А между тѣмъ каждый изъ нихъ приносилъ въ литературу нѣчто несомнѣнно цѣнное: одинъ новую мысль, другой знаніе, третій изученіе народной жизни, обычаевъ, нравовъ и души, четвертый собственную живую душу, нерѣдко переполненную страданіями. Добролюбовъ, этотъ выдающійся талантъ, жилъ и умеръ въ Петербургѣ, у всѣхъ на глазахъ, а между тѣмъ опытъ его біографіи и собираніе матеріаловъ были предприняты только въ прошломъ году, да и то сдѣлано это было личнымъ его другомъ, человѣкомъ, пожалуй, не менѣе его злополучнымъ и теперь также уже умершимъ. Не возьмись за дѣло другъ, можетъ быть, никто ничего не сдѣлалъ бы. Но, кромѣ Добролюбова, были и другіе, хотя и менѣе даровитые, но все-таки талантливые люди: М. Ил. Михайловъ, братья В. С. и Н. С. Курочкины, Помяловскій, Рѣшетниковъ, Левитовъ, Слѣпцовъ, Вороновъ, Демерть, Омулевскій (псевдонимъ), Шашковъ, Н. Успенскій и многіе другіе. Это цѣлая плеяда, цѣлая галерея писателей разночинцевъ. Каждый изъ нихъ вносилъ свою лепту въ общую умственную сокровищницу, каждый по своему служилъ общему дѣлу, въ большинствѣ случаевъ не думая о личныхъ выгодахъ, а жертвуя ими или подчиняя ихъ общему благу. Были, конечно, и исключенія, но исключенія всегда и вездѣ есть и всегда остаются только исключеніями. Пускай разночинецъ принесъ съ собою нѣкоторую невоздержность, распущенность и рѣзкость взглядовъ, но онъ же имѣлъ и несомнѣнныя заслуги: достаточно сказать, что ему принадлежитъ цѣлая яркая страница въ литературѣ, которую не вычеркнешь. Наконецъ, разночинецъ и самъ по себѣ въ высшей степени интересенъ, какъ продуктъ извѣстнаго времени, извѣстныхъ общественныхъ настроеній и перемѣнъ. Кто издалъ бы литературный альбомъ того времени, тотъ сдѣлалъ бы не только интересное, но и полезное дѣло. Во всякомъ случаѣ, смотрѣть на такихъ людей, какъ на нарицательныя величины, какъ на литературные только лѣса и подпорки, было бы слишкомъ большою роскошью: такихъ богатыхъ и разнообразныхъ дарованій не привлекало къ себѣ ни одно поприще.

Но не одни только шестидесятые годы представляютъ примѣръ такой невнимательности къ писателямъ. Невнимательность эта сказывается постоянно. Умерла, напримѣръ, въ прошломъ году замѣчательная писательница Н. Д. Хвощинская (В. Крестовскій — псевдонимъ), чѣмъ же и какъ мы почтили ея заслуги, которыхъ такъ много? Нѣсколькими краткими некрологами, въ которыхъ, помнится, рядомъ съ похвалами, указывалось на второстепенную ея роль среди корифеевъ 40-хъ и 60-хъ годовъ и на второстепенные размѣры ея таланта. Умеръ также въ прошломъ году Д. Д. Минаевъ, человѣкъ написавшій до 50 томовъ стиховъ и прозы, читавшійся когда-то въ «Русскомъ Словѣ» наравнѣ съ Писаревымъ, и если и вынужденный въ послѣдніе годы работать въ мелкой прессѣ, то и тамъ не забывавшій лучшихъ литературныхъ преданій и стремленій, а о немъ въ большинствѣ органовъ даже и некрологовъ не было, точно умеръ не писатель, котораго когда-то жадно читали и академія увѣнчивала преміями, а какой-нибудь военный писарь или писецъ управы благочинія. Выбываетъ человѣкъ изъ строя, и сейчасъ же ряды смыкаются, житейскія волны сходятся и какъ будто человѣка и не было. Да, это слишкомъ суровые нравы.

Если мы видимъ иногда въ послѣдніе годы примѣры, въ родѣ многолюдныхъ похоронъ Некрасова, Достоевскаго, Тургенева, въ которыхъ какъ бы сказывается иное отношеніе въ писателямъ, то не надо забывать величину этихъ писателей и сколько лѣтъ они писали, а затѣмъ многіе могли идти на ихъ похороны просто какъ на зрѣлище, и людей посмотрѣть, и себя показать. Если мы видимъ внимательность къ Надсону и Вс. Гаршину, то не надо забывать всю ужасную ихъ судьбу: оба молодые, оба даровитые и многообѣщавшіе, они умерли — одинъ отъ чахотки, а другой бросившись съ лѣстницы. А затѣмъ, рядомъ съ этими фактами, не надо забывать и другихъ: сколько лѣтъ, напримѣръ, собиралась и собирается подписка на памятникъ Гоголю. Такая огромная страна такая первоклассная держава и не можетъ собрать необходимой суммы для постановки приличнаго памятника одному изъ самыхъ крупныхъ русскихъ талантовъ. Нѣкоторыя вещи, хотя и понятны, но трудно примиримы между собою, такъ, напримѣръ: я не помню ничего сердечнѣе, единодушнѣе и трогательнѣе Некрасовскихъ похоронъ. Если похороны Тургенева отличались небывалымъ многолюдствомъ и торжественностью, то похороны Некрасова отличались именно сердечностью, единодушіемъ и глубокою скорбью: и молодежь, которая преобладала, и люди средняго возраста, и старики, и мужчины и женщины — всѣ точно были подавлены одною мыслью о потерѣ крупной общественной силы и, вмѣстѣ съ тѣмъ, чего-то всѣмъ близкаго и дорогого, а когда въ мрачныхъ сводахъ большого храма Новодѣвичьяго монастыря раздалось съ амвона превосходное слово священника объ истинно-христіанской любви Некрасова къ людямъ и высокомъ чувствѣ къ матери и затѣмъ слова одного изъ лучшихъ его стихотвореній («Рыцарь на часъ»), когда священникъ въ траурной ризѣ, при свѣтѣ свѣчей, началъ говорить это прекрасное стихотвореніе и затѣмъ, точно не въ силахъ былъ остановиться и продолжалъ его до конца, то въ храмѣ настала такая глубокая тишина, что слышно было біеніе собственнаго сердца и затаенное дыханіе сосѣдей; у многихъ неудержимо лились слезы, у всѣхъ лица были блѣдны и выражали скорбь, ту хорошую скорбь, которая такъ краситъ человѣка. Литература какъ-то сливалась съ религіей. Если бы русскій человѣкъ не былъ способенъ къ такимъ проявленіямъ, хотя бы и кратковременнымъ, если бы отъ него нельзя было ожидать ничего подобнаго, то о немъ не стоило бы и говорить. Но вотъ проходитъ годъ или два, хорошенько ужъ не помню, сестра Некрасова поставила ему на кладбищѣ памятникъ, издала его стихотворенія, передала его небольшое имѣніе и домъ новгородскому земству для школы и умерла; прихожу я въ день годовщины на его могилу, сижу на скамеечкѣ часъ, другой, третій, и никто не приходитъ. Пришелъ только одинъ студентъ, перекрестился, положилъ вѣнокъ на памятникъ и ушелъ. Очевидно передо иною было ужъ забвеніе.

— «Да, стали ужъ забывать», — сказала мнѣ привычнымъ тономъ и старушка-монахиня, съ которою я встрѣтился при выходѣ съ кладбища и разговорился.

Можно было бы привести и еще болѣе яркіе примѣры равнодушія и забвенія людей даже заживо, и людей оказавшихъ огромныя услуги развитію и просвѣтленію общественной мысли и могшихъ служить образцомъ личной безупречности, съ точки зрѣнія даже самой придирчивой морали; но это завлекло бы меня слишкомъ далеко, а главное походило бы на толченіе воды въ ступѣ, на витье веревокъ изъ песка. Я не Моисей и не имѣю волшебнаго жевла, которымъ можно было бы пробить толстую скалу общественнаго равнодушія. Если бы можно было расчитывать на иное отношеніе со стороны одной только литературной среды и ближайшей къ литературѣ части общества, то и это ужъ много значило бы.

Когда умираютъ не «второстепенныя» величины, какъ Хвощинская и Минаевъ, а такія крупныя личности, какъ Некрасовъ и Салтыковъ, то о нихъ говорятъ и пишутъ, конечно, больше, но все-таки и о нихъ не особенно много писалось и пишется. Я не могу назвать кратнаго біографическаго очерка, приложеннаго къ стихотвореніямъ Некрасова, не только полною, настоящею біографіею, но даже настоящею характеристикою; не могу также назвать нѣсколькихъ брошюрокъ и книжечекъ о немъ — серьезными литературными работами и не могу указать хорошей критической оцѣнки его произведеній и литературной дѣятельности вообще.

Салтыкову нѣсколько больше посчастливилось, но и о немъ не особенно иного пишется и далеко еще не все дано, что желательно было бы видѣть. Слишкомъ интересный и содержательный онъ человѣкъ, и въ слишкомъ интересное и богатое событіями время жилъ. Даже органы, причисляющіе себя къ одному съ нимъ знамени и желавшіе, повидимому, почтить его память, дали слишкомъ мало: въ «Новостяхъ», напр., кромѣ того, что написалъ Скабичевскіе, были даны еще: «Историческая параллель» (съ гр. Д. В. Толстымъ) и такъ называемый «Вѣнокъ на могилу», но что это былъ за скудный вѣнокъ (о параллели я ужъ не говорю): это были коротенькіе-коротенькіе кусочки, написанные разными лицами и очевидно приноровленные къ извѣстному, отведенному въ газетѣ мѣсту, а главное — кусочки, имѣющіе очень мало содержанія, хотя Салтыковъ тамъ и величался «непоколебимымъ», «непримиримымъ», «недремлющимъ окомъ» и даже «безсмертнымъ». Вѣнокъ этотъ гораздо соотвѣтственнѣе было назвать вѣникомъ. Сличите No, гдѣ онъ былъ помѣщенъ, съ юбилейнымъ No «Новостей», и вы увидите, насколько десятилѣтній юбилей занялъ больше мѣста и представлялся, очевидно, газетѣ фактомъ болѣе важнымъ. Газеты и журналы, вообще, стѣсняются отводить мѣсто покойникамъ, боясь, вѣроятно, походить на кладбище: нѣкоторые некрологи печатаются даже петитомъ, точно и не вѣсть все какіе важные и животрепещущіе вопросы въ газетахъ трактуются, тогда какъ иной покойникъ, право, стоитъ десятковъ и сотень живыхъ, стоитъ не потому только, что они никогда не дадутъ того, что онъ далъ, а и потому, что произведенія его гораздо больше отвѣчаютъ на вопросы текущаго времени и данной минуты, чѣмъ мертвое слово хотя бы и живыхъ людей. Похвальное исключеніе въ этомъ отношеніи составляетъ только «Вѣстникъ Европы», который съ свойственною ему аккуратностью и солидностью дѣлаетъ все, что только можетъ: г. Стасюлевичъ издаетъ сочиненія Салтыкова, г. Пыпинъ пишетъ о немъ обстоятельныя статьи, г. Арсенъевъ сообщаетъ матеріалы для его біографіи. Я указалъ бы еще на «Русск. Вѣдомости», гдѣ печатались прекрасные статьи Н. К. Михайловскаго, вышедшія теперь отдѣльною книжкою, но тамъ все сдѣланное гораздо правильнѣе отнести съ одному г. Михайловскому, ближайшему сотруднику и соредактору Салтыкова по «Отеч. Запискамъ» и случайному сотруднику газеты, гдѣ онъ озаглавливаетъ «случайными замѣтками» и нѣкоторые свои фельетоны. Затѣмъ, можно указать еще на небольшія гаэетныя статейки и воспоминанія также бывшихъ сотрудниковъ «Отеч. Записокъ»: гг. Скабичевскаго въ «Новостяхъ», Абрамова въ «Недѣлѣ» и Южакова въ «Одес. Вѣстникѣ»; но только и всего, и всего этого, какъ намъ кажется, недостаточно для надлежащей оцѣнки и полной біографіи Салтыкова. Это либо критическія и библіографическія статьи, касающіяся преимущественно его произведеній, либо воспоминанія, обнимающія періодъ только журнальной его дѣятельности. Мои воспоминанія также ограничиваются только этою послѣднею сферою и относятся къ послѣднимъ десяти годамъ его дѣятельности въ «Отеч. Запискахъ» (1873—1883 гг.) и къ самому послѣднему времени (1888—1889 гг.). Но, кромѣ этого, у него было интересное дѣтство, частью вошедшее въ «Пошехонскую старину» и другія произведенія, имѣющія не мало автобіографическихъ чертъ, а частью никуда не вошедшее; у него была юность, когда складывался его характеръ и вообще духовная сторона, юность, которую онъ почему-то вспоминалъ гораздо меньше, чѣмъ дѣтство; у. него были тяжелые годы подневольной жизни и службы въ Вяткѣ, а затѣмъ службы въ другихъ мѣстахъ, гдѣ онъ уже въ иной роли ногъ относиться къ жизни и ея темнымъ сторонамъ. Этотъ періодъ дѣятельности Михаила Евграфовича особенно интересенъ: онъ и тамъ вносилъ въ дѣло ту же прямоту, ту же искренность, страстности и ничѣмъ не подкупную честность, какими отличался и въ литературѣ. Разсказы его изъ этого времени полны тяжелыхъ впечатлѣній и самыхъ мрачныхъ красокъ. Ему приходилось видѣть воочію всѣ прелести дореформенныхъ порядковъ: крѣпостное право, откупъ, судебную волокиту и взяточничество, самоуправство, насиліе и грубость, бюрократическое всевластіе, лѣнь и формализмъ, и, само собою разумѣется, что онъ не оставался ко всему этому равнодушенъ. Я какъ сейчасъ помню его разсказы о ревизіи тюремъ и мѣстъ заключенія (если не ошибаюсь, въ качествѣ вице-губернатора): «Вы не можете представить, какіе ужасы мнѣ приходилось видѣть; я вѣдь засталъ еще застѣнки и деревянныя колодки, изъ которыхъ заставлялъ при себѣ вынимать людей». Имъ было возбуждено нѣсколько дѣлъ о жестокомъ обращеніи съ крестьянами. Доклады, отзывы, заключенія и вообще переписка его по такимъ поводамъ, хранящаяся гдѣ-нибудь въ архивахъ, должна представлять большой интересъ. Писалъ онъ бумаги, по всей вѣроятности, не обычнымъ форменнымъ языкомъ, а языкомъ литературнымъ, живымъ и страстнымъ. Такъ это можно думать изъ того, что эти офиціальныя бумаги и были причиною выхода его въ отставку. Михаилъ Евграфовичъ разсказывалъ, что покойный государь, которому случалось, при разсмотрѣніи разныхъ дѣлъ, прочитывать иногда и нѣкоторыя изъ его бумагъ, обратилъ на нихъ вниманіе и выразилъ по начальству, что онѣ ему очень не нравятся слишкомъ мрачнымъ тономъ, что онъ ихъ просто не можетъ читать. Само собою разумѣется, что это сейчасъ же стало извѣстно Михаилу Евграфовичу, и онъ поторопился подать въ отставку. Въ теченіе всего этого времени у Салтыкова были товарищи, сослуживцы и просто очевидцы его жизни. Какъ хорошо всѣ они сдѣлали бы, еслибы записали о немъ то, что видѣли и знаютъ.

Г. Скабичевскія разсказываетъ («Новости», № 116, 1889 г.), что ему приходилось слышать отъ провинціальныхъ чиновниковъ, служившихъ подъ его начальствомъ, что «начальникъ онъ былъ рѣдкій: какъ ни робѣли порою отъ его, повидимому, грозныхъ окриковъ, но никто его не боялся, а, напротивъ того, всѣ очень любили его за то, что онъ входилъ въ нужды каждаго мелкаго чиновника и былъ крайне снисходителенъ во всѣмъ его слабостямъ, которыя не приносили прямаго вреда службѣ». Мнѣ тоже приходилось слышать объ его снисходительности и внимательности къ мелкимъ чиновникамъ и ихъ экономическому положенію, такъ, напримѣръ, при распредѣленій наградныхъ денегъ въ праздникамъ, онъ всегда стоялъ за то, чтобы больше давать тѣмъ, кто получалъ меньше жалованья, и сокращать слишкомъ большія награды имѣвшихъ и безъ того хорошіе оклады. Слышалъ я, между прочимъ, и такой разсказъ: однажды Салтыкову во время служебной поѣздки нужно было во что бы то ни стадо приготовитъ къ утренней почтѣ нѣсколько бумагъ, поэтому онъ и бывшій съ нимъ какой-то маленькій чиновникъ сѣли работать на ночь, — Салтыковъ въ одной комнатѣ, а тотъ рядомъ въ другой. Не долго выдержалъ чиновникъ и заснулъ на диванѣ. Услышавъ храпъ, Салтыковъ вышедъ и, видя его усталое лицо, взялъ и подложилъ ему подушку, а самъ сѣлъ на его мѣсто и кончилъ къ разсвѣту и его и свою работу. Утромъ, когда бѣдный чиновникъ проснулся, то прежде всего испугался, что проспалъ и не кончилъ работы, но каково же было его удивленіе, когда онъ увидѣлъ, что работа кончена рукою Салтыкова. Страхъ, разумѣется, еще увеличился. А Салтыковъ между тѣмъ еще не спалъ: изъ сосѣдней комнаты слышался скрипъ его пера, — онъ что-то поправлялъ и доканчивалъ въ своихъ бумагахъ. Но вотъ онъ кончилъ и выходитъ на ципочкахъ, чиновникъ ни живъ ни мертвъ, а онъ самымъ обыкновеннымъ образомъ говоритъ: «ну, батюшка, должно быть вы вчера очень устали, я ужъ подушку вамъ подложилъ да боялся все разбудить, но куда тамъ — спите, какъ убитый, ничего не слышите». Тотъ, разумѣется, сталъ извиняться, а этотъ и не думалъ, конечно, сердиться. Подобное отношеніе къ людямъ было совершенно въ характерѣ Салтыкова, и я помню и приведу ниже нѣсколько подобныхъ же фактовъ изъ журнальныхъ отношеній, когда онъ обнаруживалъ рѣдкую деликатность и внимательность къ людямъ; входилъ въ такія положенія, въ какія, право, никто не вошелъ бы; когда вы ждали, что вотъ онъ разсердится, а онъ вдругъ начиналъ сочувствовать вамъ, или, начавъ вдругъ на кого-нибудь сердиться и замѣтивъ ошибку, вдругъ замолкалъ и начиналъ ухаживать за человѣкомъ, ухаживать по своему, по неумѣлому, иногда даже съ воркотней, но такъ все-таки, что для васъ было очевидно стараніе загладить свой промахъ.

Мнѣ говорятъ люди, очень любившіе и уважавшіе Салтыкова: «какъ хорошо, что о немъ не всякій можетъ писать, а то захватали бы его чистый образъ». Съ этимъ я не согласенъ. Салтыкова трудно захватать, какъ бы ни были нечистоплотны нѣкоторыя руки: слишкомъ много въ немъ бѣлаго и слишкомъ бѣлизна эта на мраморъ похожа своею прочностью; одно не пристанетъ, а другой отстанетъ. Къ тому же, я глубоко увѣренъ, что дурного о немъ нечего и некому сказать, кромѣ развѣ только тихъ господъ, кого онъ самъ не любилъ и кто заслуживалъ этого; но, по всей вѣроятности, и они, разъ захотятъ быть справедливыми, увидятъ, что каковы бы ни были его ошибки, недостатки, и шероховатости характера, все-таки онъ былъ человѣкомъ честнымъ, добрымъ и въ высшей степени прямодушнымъ и справедливымъ. Онъ органически не переносилъ никакой фальши и неправды; его замѣчательное прямодушіе и честность и были главною причиною неровностей его характера. Наконецъ, еслибы кто-нибудь непремѣнно пожелалъ заняться пачкатней, то есть кому сказать такимъ пачкунамъ: «не очень-то пачкайте» и снята слѣды нечистоплотности. Гораздо хуже слѣдующее положеніе: когда проходить десятокъ-другой лѣтъ, когда люди, знавшіе близко человѣка, вымираютъ и остаются одни только тихіе лѣтописцы (обоего пола), которые до времени молчатъ, а потомъ и начинаютъ невозбранно сообщать были и небылицы про покойника, приплетая иногда сюда же и личную къ нему непріязнь, или когда позднѣйшіе біографы и разные литературные исторіографы начнутъ сообщилъ о немъ сомнительные слухи и свѣдѣнія. Конечно, многое о Салтывовѣ еще не можетъ быть напечатано, какъ по личнымъ его отношеніямъ къ разнымъ лицамъ (напримѣръ переписка), такъ я по другимъ причинамъ, но и въ предѣлахъ возможнаго можетъ быть дано и сдѣлано гораздо больше. Для этого нужно только помнить одну хорошую американскую поговорку: «никогда неслѣдуетъ откладывать до завтра того, что можно сдѣлать сегодня».

Тутъ можетъ, пожалуй, происходить нѣкоторое недоразумѣніе, о которомъ не лишнее будетъ сказать нѣсколько словъ и которое желательно было бы устранить: видя г. Стасюлевича распоряжающимся похоронами и устройствомъ могилы Салтыкова и издающимъ его сочиненія, г. Арсеньева сообщающимъ матеріалы для его біографіи и, вообще, что «Вѣстникъ Европы» распростеръ надъ нимъ свою сѣнь, многіе могутъ думать (и нѣкоторые и думаютъ), что разъ такіе обстоятельные люди взялись за дѣло, то ничего изъ виду упущено имя не будетъ, и что можетъ быть у «Вѣстника Европы» есть какое-нибудь преимущественное право для этого; а при такихъ условіяхъ нужно ли, ловко ли и деликатно ли будетъ и другимъ тоже выступать съ своими заботами и воспоминаніями, не усмотритъ ли кто-нибудь въ этомъ съ ихъ стороны прежде всего желанія пріобщиться къ имени большого человѣка и погрѣться въ лучахъ его славы? Недоумѣніе это можетъ только увеличиваться еще тѣмъ обстоятельствомъ, что въ то время, какъ «Вѣстникъ Европы» старается, бывшіе сотрудники «Отечественныхъ Записокъ» оказываются какъ бы отстраненными и отодвинутыми на задній планъ. В тутъ еще какъ нарочно одинъ изъ постоянныхъ сотрудниковъ «Вѣстника Европы» (и, конечно, не безъ вѣдома остальныхъ) обрушился безъ всякаго повода, какъ говорится, ни съ того — ни съ сего, неудачною полемикою на одного изъ главныхъ представителей «Отечественныхъ Записокъ». фактъ этотъ, конечно, безотносительный, спорадическій, такъ сказать, но и онъ могъ произвести извѣстное впечатлѣніе.

Въ «Вѣстникѣ Европы» несомнѣнно чистыя руки, но, дѣйствительно, Салтыковъ никогда не былъ такъ близокъ къ редакціи этого почтеннаго журнала, какъ къ своей редакціи, представители которой — гг. Елисеевъ и Михайловскій, а также и всѣ сотрудники еще живы. Тамъ онъ не принималъ близкаго участія въ веденіи журнала я былъ только гостемъ, а тутъ вкладывалъ въ дѣло всего себя, всю свою душу, помыслы и стремленія, такъ что если является впечатлѣніе, что «Вѣстникъ Европы» какъ бы монополизируетъ Салтыкова, то является и предположеніе, что для этого, кромѣ его добраго желанія, есть еще какое-нибудь преимущественное право, въ родѣ желанія покойника или его родныхъ, Я не знаю было ли по этому поводу какое-нибудь прямое указаніе въ завѣщаніи Салтыкова, но навѣрное знаю, что онъ очень цѣнилъ ближайшихъ своихъ товарищей и сотрудниковъ. Если литература была для него дорогою областью, то они въ ней были наиболѣе дорогими людьми. Это я говорю на основанія многихъ фактовъ. У него было два рода знакомствъ и отношеній: чисто домашнія и литературныя, которыя онъ весьма резонно раздѣлялъ и никогда не смѣшивалъ, и не смѣшивалъ, я думаю, не столько въ огражденіе домашней жизни, сколько въ огражденіе литературы отъ всего ей сторонняго и чуждаго. На литературу смотрѣлъ онъ, какъ на серьезное и важное дѣло, называлъ ее даже «вѣчнымъ дѣломъ». Я не знаю, были ли у Салтыкова личные друзья. Хорошіе знакомые, которые у него бывали и у которыхъ онъ изрѣдка бывалъ, были, и онъ могъ, конечно, поручить имъ нѣкоторыя свои денежныя и личныя дѣла, въ родѣ хлопотъ объ изданіи, гдѣ требуется извѣстная практическая опытность и досугъ, обезпеченный матеріальнымъ положеніемъ; но не думаю, чтобы для оцѣнки своей литературной дѣятельности и составленія біографіи онъ сталъ искать и указывать кого-нибудь на сторонѣ, помимо своей бывшей редакціи, чтобы онъ могъ питать недовѣріе къ ея искренности и литературнымъ способностямъ. Всего вѣроятнѣе, что заботы его такъ далеко не простирались. Но само-собою разумѣется, что «Вѣстникъ Европы» и не думаетъ монополизировать память Салтыкова: съ его стороны это просто надлежащее, внимательное отношеніе къ дѣлу; къ тому же, онъ всегда отличался склонностью къ исторіографіи: онъ и о Кавелинѣ, и о Тургеневѣ старался, едва ли не больше еще, чѣмъ о Салтыковѣ, и о Крамскомъ и о другихъ выдающихся лицахъ писалъ, не лишая никого права дѣлать то же самое; а бывшая редакція «Отечественныхъ Записокъ» теперь разсѣнна и разбросана, какъ израиль, по разнымъ мѣстамъ. Для этого достаточно обратить вниманіе на одинъ только тотъ фактъ, что о Салтыковѣ Михайловскій писалъ въ «Русскихъ Вѣдомостяхъ», Скабичевскій въ «Новостяхъ», Абрамовъ въ «Недѣлѣ», Южаковъ въ «Одесскомъ Вѣстникѣ» и я, пятый сотрудникъ, пишу теперь въ пятомъ мѣстѣ. Въ такомъ положеніи возможно испытывать чувство горечи и досады на такое положеніе, чувство ревности и обиды на то, что человѣкъ, съ которымъ вы много лѣтъ шли рука объ руку, имѣли столько общихъ духовныхъ интересовъ и котораго считали въ самомъ высокомъ смыслѣ своимъ, вдругъ оказывается принадлежащимъ другимъ, по совершенно особымъ правамъ, начиная съ семейнаго и кончая простой экспропріаціей; но, конечно, эти непосредственныя и чисто личныя чувства уступаютъ мѣсто сознанію, что хорошо и правильно, когда о такомъ человѣкѣ и другіе думаютъ, говорятъ и пишутъ. Лично я, по крайней мѣрѣ, не только ничего не имѣю противъ такого внимательнаго отношенія «Вѣстника Европы» къ Салтыкову, но, напротивъ, желалъ бы, чтобы и всѣ относились къ нему также. Мнѣ вспоминается по этому поводу слѣдующій разсказъ: когда умеръ одинъ нашъ извѣстный композиторъ, то пришелъ скульпторъ и, ни у кого не спросясь, сталъ дѣлать съ него маску. Выходитъ жена и застаетъ его за работой: «что вы дѣлаете? какъ же это можно, почему не спросили у меня позволенія?» — «Сударыня, отвѣчалъ скульпторъ, пока вашъ мужъ былъ живъ — онъ принадлежалъ вамъ, а теперь онъ есть общее, общественное достояніе». То же самое можно сказать и о Салтыковѣ. Но буду лучше разсказывать по порядку то, что помню о Михаилѣ Евграфовичѣ. Къ сожалѣнію, порядокъ этотъ не хронологическій, а порядокъ отдѣльныхъ, нерѣдко отрывочныхъ впечатлѣній, изъ которыхъ складывалось представленіе о немъ, какъ о человѣкѣ, писателѣ и общественномъ дѣятелѣ. Не велика будетъ моя лепта, но принесенная отъ чистаго сердца и она, вѣроятно, на что-нибудь пригодится въ общемъ біографическомъ матеріалѣ,

II.

Познакомился я съ Михаиломъ Евграфовичемъ въ 1873 году, когда была напечатана въ «Отеч. Запискахъ» первая моя статья и когда я получилъ приглашеніе заходить по понедѣльникамъ, т. е. въ редакціонные дни, въ редакцію. Редакція помѣщалась тогда въ домѣ Краевскаго, на Литейной, въ квартирѣ Некрасова, которому въ то время и принадлежала главная роль въ журналѣ: онъ вѣдался съ типографіей, съ цензурой, съ конторой, и вообще со всею внѣшнею стороною изданія, читая въ то же время нѣкоторыя рукописи и корректуры всего журнала. Послѣднее для него было необходимо, въ качествѣ отвѣтственнаго редактора. Внутреннее свое значеніе онъ дѣлилъ и съ виду даже какъ-то подчинялъ Михаилу Евграфовичу и Г. З. Елисееву, которые также читали редакторскую корректуру всего журнала и завѣдывали: первый, вмѣстѣ съ Некрасовымъ, беллетристикой, а второй — такъ называемыми серьезными статьями и вторымъ отдѣломъ, за исключеніемъ переводныхъ романовъ.

Помню, какъ первое впечатлѣніе не соотвѣтствовало тѣмъ заглазнымъ представленіямъ, которыя я составилъ и которыя обыкновенно составляютъ начинавшіе авторы объ извѣстныхъ писателяхъ: я думалъ, что встрѣчу какихъ-нибудь жрецовъ или по крайней мѣрѣ важныхъ господъ, какую-нибудь необыкновенную и торжественную обстановку, со шкапами книгъ, большими столами, портретами и бюстами, а встрѣтилъ я самую простую комнату, съ самымъ простымъ убранствомъ на помѣщичій ладъ. Правда, что комната эта была очень большая и хорошая, и все, что въ ней было, тоже было очень хорошо, хотя и не бросалось въ глаза новизною и вычурностью, но все-таки все въ ней было неожиданно просто: самый обыкновенный письменный столъ, самыя обыкновенныя стулья, одинъ или два шкапа съ рукописями и на нихъ — вмѣсто бюстовъ и портретовъ — чучела птицъ и зайца-русака (Некрасовъ былъ охотникъ), а въ другой половинѣ комнаты помѣщался билліардъ. Тутъ же ходилъ черный понтеръ. Однимъ словомъ, это была скорѣе всего билліардная въ хорошемъ помѣщичьемъ домѣ. И сами люди были тоже на помѣщичій ладъ: и по внѣшности, и по характеру разговора, который тогда шелъ. Однимъ словомъ, я точно былъ перенесенъ лѣтъ на 16—20 назадъ, въ помѣщичью обстановку и сразу невольно подумалъ: вотъ вѣдь какъ не скоро изглаживается эта прирожденная складка. Въ то время, какъ мысль человѣческая выростаетъ, интересы расширяются и уходятъ впередъ, — внѣшность, манера и привычки остаются прежнія. Конечно, внѣшность — послѣднее дѣло, и серьезные люди меньше всего обращаютъ на нее вниманіе. Очень возможно, что отъ того это и происходило.