Письма, статьи, критика, воспоминания современников

I ГОДЫ ОБУЧЕНИЯ В ПЕТЕРБУРГСКОЙ АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ 1854—1857

1 Н. Н. ГЕ — А. П. ЗАБЕЛЛО 1

27 декабря 1854 г. с[ело] Попелюхи 2

Милостивая государыня Анна Петровна.

Ожидания мои не сбылись — я думал найти скуку, а вышло иначе — сознаюсь, что я был во многом неправ. В настоящее время я могу понимать более, нежели 4 года тому назад, и потому все окружающее мне представилось в ином виде. Отец мой, как я его теперь узнал, человек достойный полного уважения. Теперь только я его узнал и откровенно говорю, что я был перец ним несправедлив. Я с утра до вечера с ним сижу и еще не все переговорили, даже прежнее обращение со мною я объяснил себе — я был ребенок 3.

Скоро я буду иметь удовольствие видеться с Вами4. Много я могу рассказать — не происшествий, которые не могут быть интересны, но качества людей — перемена во мне самом. Не думайте, Анна Петровна, чтобы я [под] влиянием забыл те Святые убеждения, которые родились во мне вместе со мной и которые дорогой Пармен5 питает. Анна Петровна, простите мне, но я не могу не исповедоваться, и в настоящее время я только Вам могу представлять мои грехи, я привык это делать с братом Вашим, но в настоящее время 1-е издание заменяет издание, находящееся в Риме <…>

Когда увижусь с Вами, расскажу Вам новые проекты, составившиеся в моей голове вследствие новых отношений моих с отцом6. Виноват, еще раз прошу [у] Вас извинения, но что же делать — человек слаб, самолюбие никак не оставляет его. Скоро я буду у Вас. 1, 2, или 3 генваря я думаю выехать из дому, на дорогу неделю, следовательно, около 10 я могу быть у Вас. Ивана Петровича7 я не видал в Нежине, потому что сейчас же по приезде в Нежин Должен был выехать. Как мне было досадно, что я лишил себя удовольствия пробыть еще у Вас. Приехавши в Нежин оказалось, что один из попутчиков меня обманул, уехал и я его уже и не видел. Что же делать, люди — везде люди! В этом случае я не могу жаловаться, потому что на весах равновесия на одной чашке Пармен, на другой — все противное. Вы сами можете судить, что никакие скверные поступки со стороны других не могут перевесить любви к людям, найдя друга Пармена.

В настоящее время искусством я занимался не по примеру прошлого моего пребывания у родных. Я написал два эскиза по исторической живописи и три портрета8 — середина между подмалевками и оконченными работами, да несколько портретов карандашом. Нашел сюжет для картины Вам <…>

До свидания божественная Анна Петровна. Остаюсь Ваш покорнейший слуга

Николай Ге

<…> «Мертвые души» читаются ежедневно. Край здесь восхитительный, в настоящее время голубое небо и термометр показывает 0 градусов.

Поздравляю Вас с Новым годом.

2

8 марта 1855 г. С.-Петербург

Милостивая государыня Анна Петровна!

Виноват перед Вами — не исполнил Вашего поручения в точности: деньги отдал, но не в силах был взять на себя — я Показал Вашу записку. Один бог свидетель, что мы оба чувствовали в это время. Слова не в силах выразить этих чувств. Бог милостив, есть еще на земле люди, живут так, как велит совесть и религия — есть еще добро 1.

Деньги Пармену отосланы и в тот же день получил от него письмо <…> Из деревни я ему писал о новом своем положении; писал о желании отца моего, чтобы я, не дожидаясь 1-й золотой, ехал бы на свой счет в Рим2. Это обстоятельство его очень обрадовало и он меня спрашивает решительного ответа: как я думаю — приеду ли я или нет. Тогда он будет знать, что ему оставаться и ждать меня или возвратиться сюда. Я решительно не знаю, что отвечать — верного ничего нет, а особенно в настоящее время. Оставить Академию я теперь боюсь. Кто знает, может быть, отец мой, при всем своем желании дать мне средства, не в состоянии будет дать — рисковать я боюсь и потому почти решаюсь добиваться здесь. Убеждать его воротиться из Рима я тоже не в силах, знаю, как ему было здесь нехорошо. Потому учиться здесь очень трудно, ему и тогда здесь было тяжело — тем более теперь, после той жизни, какую он теперь ведет. Апна Петровна, Вы одни ему можете дать решительный ответ. Из его письма видно, что он пришел уже к тому убеждению, что полезно было бы прежде хорошенько заняться в Петербурге, а после ехать в Рим. Там, при такой привлекательной обстановке жизни, трудно учиться, а особенно с такою натурой, как у Пармена: молодая, живая, впечатлительная. Я же до самой осени не узнаю как будет. Время и обстоятельства покажут, что будет. Мне кажется, что лучше всего было бы, чтобы он распорядился сам насчет этого дела, потому что возвращение тогда только будет ему полезно, когда он сам до этого дойдет. Ежели есть средства, Анна Петровна, пусть еще немного поживет — будем с ним переписываться и дело само покажет как будет.

Книга3 наконец к Вам отправлена <…> Остаюсь Ваш покорнейший слуга. Николай Ге <…>

3

30 октября 1855 г. М[естечко] Монастырище

Очень жаль — я в эту поездку не так удачно слетал [в] Ваше имение — Вас не застал. Я сам в этом виноват, ничего Вам не писал. Но это случилось потому, что последнее время, живя в Петербурге, столько испытал треволнений, что не заметил время и опомнился тогда, когда пришлось выезжать из Петербурга. И я выехал совершенно неожиданно — получил известие о смерти отца. Переговоривши с братом 1, не отлагая ни дня, выехали. Теперь я еду в деревню и не знаю, что из этого выйдет. Буду стараться всеми силами возвратиться к февралю в Петербург.

От Пармена перед выездом получил письмо. Дела его в таком положении: Волконский2 в Петербурге и предлагает ему двоякого рода вспомоществование — или получить единовременное вспомоществование <…> или, возвратившись в Россию, работать на медаль <…> Я <…> писал Пармену. С своей стороны советовать не решился, да и, признаться сказать, трудно советовать без всякого сомнения. Лучше возвратиться, но Пармену я не могу этого предложить. После двухлетней жизни на полной свободе трудно себя подчинить воле целой фаланги людей таких, как наши профессора. Но, в всяком случае, я ему, сколько можно, выразил свое мнение. И еще буду писать из деревни, где я еще узнаю свое положение и, может быть, придется испытывать то, об чем я Вам писал3. Анна Петровна, будьте так добры, не откажите мне в этом удовольствии — напишите мне в имение наше. Адрес мой: Подольской губернии в городе Могилеве Н. Н. Ге.

Медаль я получил <…>4

Я уеду с братом, у которого отпуск на 28 дней. В это время он должен проехать гуда и назад, потому нет возможности более нескольких часов у Вас пробыть, ежели только я буду ехать назад в Петербург, я Вам напишу, когда именно. Я чувствовал, что Вы в тех местах, но в Борзне решитель[но] не знал, как узнать, и потом это отняло бы много времени, да и притом Вы не в Гужовке5, а о теперешнем Вашем местопребывании я даже не имею представления.

До свидания, Анна Петровна. Из деревни я постараюсь Вам написать.

<…> получил звание художника.

4

27 ноября 4855 г. С[ело] Попелюхи

Ехавши сюда с братом, думал застать ужаснейший беспорядок. Но, благодаря богу, вышло совершенно иначе. Брат мой, старший 1, сделал все, что только можно было, и дела наши по имению нельзя сказать, чтобы были скверны. Ежели дальше будет так, то мое присутствие здесь не нужно, и потому я решился ехать в Петербург зимой. Когда именно я приеду, я Вам напишу. Ежели для Вас интересно сколько-нибудь, то я Вам лично расскажу, как мы! приступили к делу, что мы сделали. Описывать же это в письме не стоит, довольно только сказать, что покуда все благополучно, по крайней мере мне так кажется, а что будет дальше — это один бог знает. Я очень рад, что могу продолжить свои занятия в Петербурге <…> Скоро я буду у Вас и подробно все расскажу.

Вы слишком добры, Анна Петровна, не умею Вас благодарить за Ваше внимание. С удовольствием расскажу Вам о моих работах. Сюжет картины, я кажется Вам писал — Ахиллес оплакивает смерть Патрокла. Судя по собственному мнению и по мнению профессоров, выполнил картину порядочно — вообще моя картина в этом году много лучше прошлогодней2. Кроме этой картины, я поставил на выставку портрет одного моего знакомого Г[осподина] Меркулова3, я сам скажу, что портрет хорош; впрочем, это понятно — сделать портрет гораздо легче, кроме выполнения ничего не требуется. Великая княгиня4 желала нас всех, работавших на медали, видеть, и мы были собраны в залах Академии каждый при своей работе. Всеми работами осталась очень довольна и с каждым говорила о его работе, что еще более понравилось. Вот все, что только было. Оставлять теперь Академию, разумеется, не следует и благодаря хорошим обстоятельствам я буду продолжать. <…>

Я писал Вам, что не могу согласиться ехать на свой счет за границу, об чем меня Пармен просил; почему, Вы теперь сами знаете; ежели бы я поехал, потерял бы то в Петербурге, что имею, и за границей ничего бы не выиграл. Потому что, мне кажется, пробыть за границей год или два очень мало — и в искусстве ничего не приобретешь, и не успеешь сделать что-нибудь. Теперь с братьями мы решили так: мы будем получать каждый столько, сколько Ваня (младший) 5, т. е. по пяти сот руб[лей]. Но братья — не отец: в случае неурожая или других обстоятельств отец бы занял, да прислал, а братья напишут, что нет, и тем кончат, так и следует. Следоват[ельно], я не могу рассчитывать наверное на эти деньги. Но теперь я легко могу заработать в Петербурге. Это именно я Вам и писал6 и потому говорил, что, может быть, и пришло это время; тем более, что Вы сами знаете, как я думал (застать) имение по смерти отца. Но, кажется, бог милостив, ничего подобного не предвидится со стороны братьев. Вот разве французы? Они что-то затевают около Бессарабии (такие здесь слухи) 7.

Ежели я не удовлетворил Вам на все Ваши вопросы, я Вам лично лучше расскажу. Столько нового, что не знаешь, что именно написать. Здесь, я думаю, не теряя времени, написать портрет невестки на выставку8, надеюсь до генваря окончить. В половине генваря постараюсь выехать отсюда.

Очень жаль, Анна Петровна, что не застал Вас, но в этом я решительно сам виноват; впредь буду исправнее.

До свидания, Анна Петровна. Большое мне доставите удовольствие, ежели напишете мне сюда письмо.

Остаюсь Ваш покорный слуга Николай Ге.

Отец, бедный, не дождался еще известия, ждал меня, рассчитывал дни9. Помер скоропостижно, 7 часов был только болен. Очень жаль, но что же делать, так богу угодно было <…>

Передайте, Анна Петровна, Ивану Петровичу, что я поеду в генваре, может быть, мы вместе поедем в Петербург <…>

5

28 марта 1856 г. С.-Петербург

Две недели уже, как я в Петербурге, из Москвы послал я Вам письмо и из Петербурга К Не знаю, может быть, они не дошли. Собирался несколько раз Вам писать, но все думаю, вот получу от Вас. Решительно не понимаю, отчего так долго от Вас нет писем. Может быть, по времени и нельзя раньше, но мне кажется, что очень долго я не получаю. Каждый день жду и даже невольным образом приходит в голову, что, может быть, что-нибудь у Вас случилось, не дай боже! Но, ради бога, Анна Петровна, пишите ко мне чаще. С своей стороны я обещаю Вам, что Вас не заставлю долго ждать.

Чтобы скорее время шло, принялся работать, пишу портрет Штрома2 и семейный Мессинг3, часто бываю у Ахшарумовых4, время у них провожу всегда хорошо. На конкурс записался5, но его еще не было и когда будет неизвестно, дай бог, чтобы скорее, — время скорее прошло бы. Не знаю, как дальше, а до сих пор скучно: нет ясной причины, почему я здесь один, а Вы там одна <…>

Я Вам кажется говорил о семействе Мессинг, что их очень люблю и уважаю. Я им давно обещался написать портреты детей, что теперь и делаю. Мне там у них хорошо, эти люди очень счастливо живут, наслаждаются семейным счастием, и я, смотря на них, воображаю себе то же — и приятно и неприятно тем, что нужно ждать. Господи, как бы скорее сентябрь!6 <…> Брат мой собирается ехать, как я, кажется, Вам писал, в мае, и я его попрошу заехать к Вам, тем более, что он будет ехать через Монастырище. Ежели он теперь с Вами не познакомится, то уже не скоро.

Все я Вам написал. Вероятно, на днях я получу и от Вас. До свидания. Кланяйтесь всем Вашим. Книга Александре Николаевне куплена и я отправлю на днях. Вот еще что. Не долго ли это чрез Александру Николаевну7? Может быть, теперь чрез Нежин скорее Вы получите. Очень жаль, ежели мои письма не дошли. Мне очень интересно получить от Вас ответ.

До свидания, божественная. Целую Ваши ручки и ножки и остаюсь преданный Вам навеки

Николай Ге.

<…> Я позаботился, чтобы Вы будущий сезон слушали итальянскую оперу и один абонемент с комфортом взял; половину, может, будем слушать вместе с одним моим приятелем Меркуловым, кажется, я Вам об нем говорил, — это брат того, что я писал портрет. Носятся слухи, что будет приглашен Марио8, это бы очень хорошо.

Погода другой день отличная, весна. Тает, течет, тепло. Сегодня не работаю, по этому случаю ходил гулять, заходил к одному фотографисту спросить, что может стоить фотография с картины моей9, но его не застал и пойду еще. Ежели не дорого, закажу и пришлю Вам один экземпляр.

Ежели можно у Вас где-нибудь снять дагеротип, пришлите мне. Еще раз до свидания.

Потушу свечку, лягу и настанет для меня лучшее препровождение времени. Буду вспоминать время, когда я у Вас был, особенно 28 февраля10. Благодарю бога, что я художник. Так ясно вижу Вас в это время, что то же ощущение я испытываю, прерываемое неприятным чувством, что все-таки я один теперь здесь <…>

6

2 апреля 1856 г. С.-Петербург

<…> Начал портрет семейный Мессинг и Штрома, последний будет скоро кончен <…> Для Вас я затеваю другую картину: Тамара в келье из «Демона» 1. этот сюжет, кажется, интереснее <…>

7

25 апреля 1856 г. С.-Петербург

Пользуюсь свободным временем, пишу к Вам. Такая ужасная погода, что решительно невозможно уйти куда-нибудь, дождь целый день, сыро, холодно, целое утро сидел дома и писал портрет Федора Ивановича 1, потом сходили обедать, не подвергаясь дождю; от нашей квартиры до трактира «Якорь» (куда мы обыкновенно ходим есть) дорога наша пролегает под навесом рынка Андреевского. Придя домой, предлагал Ф[едору] И[вановичу] куда-нибудь идти, но он решительно отказался, лег, и я принялся писать к Вам. С тех пор, как Вам писал, решительно ничего нового не случилось, хожу каждый день писать, устаю и остальную часть дня лежу или читаю <…> Конкурса еще не было, это одно из средств, усиливающих скуку. Эскизов не обрабатывал, не было особенного расположения — я люблю этим заниматься вечерами. Сегодня первый вечер буду дома и, ежели явится охота, займусь. Пожалуйста, голубушка, не сердитесь на меня, что я так неисправен, но должно быть не я один такой, а все художники такие, не могу приневолить себя, особенно когда дело идет об сочинении.

Вчера я был у Сырейщиковых2 и читал там очень интересную статью и она меня не оставляет ни на минуту, тем более, что сюжет этой статьи мне по сердцу (вообще о крепостном состоянии) 3. Целый вечер, ложась спать, думал об этом и никак не могу переварить многое, а все-таки перешел к любимому занятию думать об будущем своем, то есть об Вас. Ах, господи, когда бы скорее мне Вас увидеть <…>

8

11 мая 1856 г. С.-Петербург

Целую неделю провел я очень грустно. Да, я вижу, что ужасно счастлив, судьба, как нарочно, сталкивает меня с скверным положением людей, чтобы я учился, видел, как незаметно зло входит в нашу жизнь и причиной часто мы сами бываем. Вчера у меня был давно знакомый мне Лопатин *, может быть, и ты слышала об нем от Забеллы, он годов 5 или 6 тому назад женился. Жена ему попалась прекрасная женщина, она по целым дням работала, чтобы содержать свое семейство (давала уроки музыки). Он, бедный, ничего не делал, отчего, не знаю, может быть, что и неспособен, а может быть, просто не везло. Но не в том дело. Теперь она умирает и он, бедный, в ужасном положении, сознание его давит и вечное утешение постороннего ему тяжело. Так что вчера мне даже стало горько, думал, за что же я так счастлив, за что судьба мне так покровительствует, не насчет ли этих бедных, которые существуют для того только, что должны быть и несчастные.

Я знаю, дорогой мой друг Аничка, что ты не будешь никогда хладнокровна к положению других. Мы не должны оставаться эгоистами, всеми силами будем стараться быть полезны и для других, не будем думать, что мы заслужили это счастие. Мы счастливы для того, может быть, чтобы быть другим помощию.

На этих днях бывал у Гриши и он у меня. Вот тут тоже следствие эгоизма, очень жаль, особенно его. Он хороший человек, добрый и умный, но она до сих пор его не знает и его же упрекает в многих неприятностях, в которых более сама виновата2. Грустно, но бог справедлив, каждый получает то, чего хочет. Их жизнь образовалась почти на моих глазах и очень рад бы я был, чтобы случилось не так, как я ожидал, но к неудовольствию моему я не ошибся все у них идет к тому, чтобы доказать неверность их взгляда, особенно ее. Боже, как я благодарен Забелле, сколько он мне сделал добра, часто я его вспоминаю и от души благодарю. Он меня заставил думать, обдумывать свои поступки, он сам много скверных привычек во мне уничтожил. Да, моя дорогая, милая моя, на нас это должно иметь влияние, нам предстоит тоже жить вместе, хотя сердце мне и говорит, что мы будем жить хорошо, т. е. любить друг друга и понимать, но все-таки мы должны поддерживать друг друга, искоренять зло, которое в нас есть. Без злобы и самолюбия, а так, как теперь. Голубушка моя, ты не будешь грустить, получа это письмо. Ты видишь, что ежели мне и грустно, то это грусть из чистого источника. Мысль об тебе для меня прекрасна и полна счастия, я люблю тебя все сильнее и сильнее, но, так же как и ты, не могу оставаться веселым, спокойным от своего счастия при несчастий ближнего.

От тебя, дорогая, я не получаю писем вот уже две недели, но я не смею роптать, верно, что это случилось, как-нибудь от обстоятельств. Молю бога, чтобы ты была здорова <…> Вообще надеюсь у тебя быть в конце июня <…>

До свидания, милый ангел мой. Целую тебя несчетно раз и остаюсь твой навечно Николай Ге <…>

Конкурса еще не было, но, вероятно, скоро будет. Так как я буду по целым дням в Академии, Федор Иванович хочет на лето ехать в Финляндию, да, может быть, я переменю квартиру — на всякий случай, вот адрес постоянный мой и самый верный: в Академию Художеств, отдать швейцару, так ты, голубушка, и пиши <…>

Теперь иду к Мессингам писать портрет и там моя душа будет отдыхать, видя счастие семейное.

9

15 мая 1856 г. С.-Петербург

<…> Голубушка моя, ты будешь приготовляться; я не могу сказать, чтобы это было совершенно не нужно, но наша будущая жизнь будет не такая, какая обыкновенно бывает после венчания, и потому, мне кажется, нужно как можно меньше заводить с самого начала <…> Я приеду осенью и как можно скорее уеду с тобой сюда — долго жить мне нельзя, и я бы очень хотел, чтобы мне не препятствовали это сделать. Потому я и просил папеньку, чтобы сделать как можно скромнее *, чтобы я не обязан был, оставаясь, делать знакомства и обычные церемонии <…>

Не делай ничего кроме необходимого — во-первых, и в Петербурге не очень этого нужно будет, а во-вторых, что за границу мы не повезем этого и потому бросим <…> По мне, одно только нужно и то немного — это белье, два-три платья, вот и все. Кроме того, сюда приехавши, круг наших будущих знакомых очень небольшой и, слава богу, толковый, следовательно, царствует простота <…>

Я все жду конкурса, работаю по целым дням <…>

10

[Май 1856 г. С.-Петербург]1

Милый друг Аничка, только что хотел отправить тебе письмо, как получил от Пармена. Он, слава богу, здоров, затеял еще новую статую и кажется на этой остановится — Весна, молодая женская фигура идет и рассыпает цветы, очень мило скомпоновано. Я завтра же пойду к Пименову2, покажу ему и буду отвечать. Сейчас не мог тебе приписать, письмо было уже запечатано, а время было идти на сеанс писать портрет3 для тебя, моя дорогая, бесценная. Вот я и отложил до вечера. Сейчас пришел домой. Напишу тебе и лягу спать, теперь еще рано, И часов нет. Теперь я стараюсь раньше ложиться и чтобы вставать раньше.

Слава богу, работа меня не изнуряет. Я стараюсь ходить пешком, и хотя концы большие, но не устаю. Просидевши несколько часов за работой, по дороге заходил к Мессингам посидеть с этими превосходными людьми и с прелестными детьми. Они меня очень любят, они чувствуют, что я детей обожаю. Мне всегда весело с ними. Такие простые, наивные души, самая младшая, прехорошенькая, от удовольствия целовала меня в колени, в руки. Мне ужасно совестно было, но ежели бы ты видела, как это чистосердечно, и за то только, что я на полу с ними возился. Самый маленький мальчик меня угощал воображаемым чаем. Прелестное создание дети. Хорошо бы как бы люди учились у них и перенимали хорошее, эту откровенность и чистоту. Завтра пойду опять к ним, буду писать.

До свидания, голубушка. Целую тебя, люблю тебя, ангел мой, будь здорова, весела, счастлива, не огорчайся, вспомни только, что есть человек, который живет тобой и любит тебя больше, чем себя.

Твой навеки Николай Ге.

Конкурса еще не было <…> Я писал уже тебе, что переменяю свой адрес — в Академии, отдать швейцару <…>

11

10 июля 1856 г. [Петербург]

Сегодня будет Совет ходить по мастерским и осматривать работы. В ожидании Совета пишу к тебе. Картину1 начал писать, половина подмалевана, но спокоен я не могу оставаться, сейчас прийдут и могут разругать. Но все-таки я не в отчаянии, я сделаю, что могу, как понимаю. Тут, собственно, что страшно и чего боишься, это, верен ли мой взгляд или нет, художник ли я или нет. Нельзя сказать, чтобы мнение их было бы непогрешительно отдельно каждого, но из этого шуму и крику все-таки услышишь среди [них] тот голос, о котором Гоголь говорит. То же чувство в настоящее время мною овладевает, как и Гоголя после разъезда2. И это, милая моя голубушка, и для тебя интересно, тебе столько же будет приятно, как и мне, когда меня признают.

Последнее время я часто от тебя получал письма и тебе обязан моим спокойствием, веселым расположением духа. Вчера был дождь и прескверная погода, совершенная осень, так что сегодня солнечный день, [а] по утру было только 9° тепла, но я был в прекрасном расположении духа. Целый день работал, целую фигуру подмалевал.

<…> Милый ангел, за это ты будешь наслаждаться плодами моих трудов, да и ты сама будешь не менее моего работать. Мы заживем, как люди, а не бары. Не бойся, ангел мой, ты будешь великолепная жена, я не только верю в это, но я убежден в этом. Каждое твое слово, каждое выражение мне ясно говорит, из какого источника они льются. Ты, как прелестное существо, не видишь этого, это понятно для тебя, натурально [то], что для других совершенно невозможно и не натурально. Я думаю, что в продолжение целого века первый пример, чтобы девица сословия, к которому мы принадлежим, будучи невестой, поручила бы жениху покупать такие вещи. И мне и тебе это кажется очень натуральным, потому что мы никогда не жили жизнью, свойственной нашему сословию, и, по-моему, кому же больше и заботиться. Неужели жених только обязан говорить пустые слова, да почаще носить конфеты и цветы своей невесте? Мы … [неразб.] с тобою, а идем на верное. Мы теперь уже женаты — у меня нет ничего скрытого и у тебя нет <…>

Будь так же спокойна, дорогая моя, мне весело от этого, я спокойно работаю. Посылку и письма получил. До свидания, голубушка, ангел мой. Целую тебя, будь здорова и весела.

Твой навеки Николай

Может быть, не пошлю сегодня письмо, не хочу лишать тебя удовольствия знать, что Совет сказал, чтобы ты не тревожилась.

Совет прошел, слава богу. Не разругали. Остались довольны, в безделицах маленькие перемены. И теперь от удовольствия я позволяю себе сегодня не работать. Пойду к Мессингам <…>

12

29 августа [1856 г. Петербург]

Милая моя, дорогая Аничка.

Ах как грустно, что даже написать я тебе не могу письмо, похожее на письмо. Милая моя, пожалуйста, не грусти. Не придумывай, отчего это я не пишу, я пишу по возможности. Я затеял переделки и времени очень мало, а работы много1. <…> Но, слава богу, недолго, еще месяц работы, и все кончено, еду к тебе <…> Эти дни я читал много прекрасного о женщине и так вот и вижу этот идеал, созданный мною и найденный в тебе <…>

Напиши мне, милая, что у тебя есть из «Современника» и «Отечественных записок» за прошлые годы. Только подробно. Целы ли они или нет? Я хочу приобрести все лучшие статьи прошлых годов, чтобы мы могли с тобой читать, когда будем здесь. Я их перечитываю, удивительные вещи! Голубушка, неужели это будет, что мы будем здесь вдвоем на свободе. Господи, как хорошо! <…>

13

10 сентября 1856 г. [Петербург]

<…> Я спокоен, еще не настали дни неспокойствия. Кончаю картину, чем кончится, не знаю, уверенность пропадает по мере приближения конца. Ну, да что-нибудь будет, время недаром прошло, я сделал шаг, померил свои силы, теперь я вижу, что можно ехать в чужие края, можно приняться за сурьезный труд. Я здоров и весел, часто вижу своих друзей, каждый день кто-нибудь заходит ко мне. Вот все тебе обо мне. Ты еще меня спрашиваешь о выставке, она начинает[ся] сейчас после экзамена и обыкновенно продолжается 2 и 3 недели. Ежели ты не читала, прочти, пожалуйста, разбор Павлова комедии «Чиновник» Сологуба, удивительно хорошо. Я приобрел одну статейку, в которой много очень хорошего говорят о рецензии, я тебе привезу1. Там ты найдешь много прекрасного, того, что возвышает.

<…> Рассчитывай, что я буду до начала октября. В Москву мне не пиши, я несколько часов думаю пробыть в Москве <…> Мацнев кланяется тебе <…> это отличный малый 2<…>

14

21 сентября 1856 г. [Петербург]

<…> Я теперь в ожидании. Скоро решится участь наша — или мы победим, или пало, что будет — не знаю. Совет был, и хотя остался доволен, но все-таки решительно ничего не знаю наверное.

Я на последнее твое письмо не отвечал потому, что в воскресенье случилось вот что. Мне принесли раму для картины, и я вставил картину в раму. Поставил на мольберт, хотел уходить, но, слава богу, не ушел. Картина с рамой упала. Нас никого не ушибло, и я с Федором Ивановичем не дали ей упасть на землю, но картина в одном месте прорвалась, наткнув[шись] на лесенку, и сделала рану в этом роде. Теперь все приведено в прежний вид, ничего не заметно. Но я был сильно огорчен и не хотел тебе писать, не дождавшись окончания. Ты не будешь за это на меня сердиться. Милая, я больше не буду и умалчивать, и ронять картину я не буду <…>

15

1 октября 1856 г. [Петербург]

Дорогая моя Аничка, давно уже не писал я к тебе, такое гадкое время настало. До сих пор ничего не знаю, когда и что будет. Но я решил, что во всяком случае далее 15 ни в каком случае не останусь здесь 1 — нет сил ждать, это хуже работы. Последнюю неделю не работал, ждал каждый день и до сих пор жду, что потребуют на выставку, не работал, потому что нужно дать время высохнуть, чтобы покрыть лаком, а между тем не берут и не дают работать2. Голубушка моя, ты и в этом случае мое утешение. Хорошо, что я не первичен, а то бы просто пропал, ду да ведь будет же конец этому <…>

16 В ПРАВЛЕНИЕ ИМПЕРАТОРСКОЙ АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ ХУДОЖНИКА 14 КЛАССА НИКОЛАЯ ГЕ

16 апреля 1857 г.

Прошение.

Желая воспользоваться благоприятным временем года, намерен я отправиться 26-го числа сего месяца за границу для осмотра художественных Европейских галерей и мастерских великих художников, достойных изучения живописи.

Будучи же удостоен награды золотой медали 1-го достоинства за исполненную мною по программе картину, изображающую: «Аэндорскую волшебницу вызывающую Саулу тень Самуила» покорнейше прошу Правление императорской Академии художеств, если последует высочайшее соизволение на отправление меня за границу для усовершенствования в художестве в качестве пенсионера правительства с содержанием от казны, то следующие мне деньги на содержание и путевые издержки, равно инструкцию выдаваемую пенсионерам для руководства их в путешествии за границею и все предписания какие последуют от Академии, выслать мне в Рим <…> к августу месяцу текущего года, ибо я предполагаю к означенному времени прибыть в Рим для художественных занятий; впрочем буду иметь честь о сем донести Академии.

Классный художник Николай Ге

II ГОДЫ ПЕНСИОНЕРСТВА В ИТАЛИИ РАБОТА НАД СЮЖЕТАМИ ИЗ ИСТОРИИ ДРЕВНЕГО РИМА КАРТИНА «ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ» 1857—1863

1 ДОНЕСЕНИЕ Н. Н. ГЕ В ПРАВЛЕНИЕ ИМПЕРАТОРСКОЙ АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ

13/25 августа 1857 г. Рим

Прибыв в г. Рим и располагая в нем остаться, имею честь покорнейше просить Правление доставить мне сюда чрез Российское посольство: пенсион, путевые издержки и инструкции, ежели последовало высочайшее разрешение о зачислении меня в пенсионеры Академии.

Классный художник Николай Ге

2 ИЗ «ВОСПОМИНАНИЙ» Н. Н. ГЕ

«В первый раз я теперь увидел Брюллова как художник, в первый раз его понял свободно. Я понял, что Брюллов, выросши на греческом и итальянском искусстве, первый стал самим собой и остался верен себе по пониманию форм красоты. Он достиг везде равного совершенства. Выйдя из детского подражания, он первый разбил скорлупу, рамку строгого разграничения; он одинаково понимал и любил природу — всю, не деля ее на отделы: пейзаж, живой человек. Он это сделал потому, что один человек не был для него чем-то тем, в чем все сосредоточивается, и как высоко правдивый, т. е. громадно-талантливый художник, он не мог остаться высоким и вместе чужим чему-нибудь, пожертвовав своим дорогим, живым. Брюллов своим талантом светил и влиял на своих товарищей и учеников» 1.

«Форум, Капитолий, Палатинская гора, Колизей, дворцы цезарей, Пантеон — все это я вижу в действительности. Весь древний и средневековый Рим, чтение его истории на месте происшествий придавали особый живой характер моему чтению. Во мне воскресла жизнь древних в ее настоящем живом размере и смысле, и вот, может быть, начало! того, что называется чувством „реального в искусстве“!.. Первая мысль, которая мне показалась своей, была „Смерть Виргинии“. Отец убивает дочь любимую, чтобы спасти ее чистоту. Злодей Аппий, децемвир, ложно доказал ее рабство, и отцу ничего не осталось, как убить ее или отдать в рабство и разврат. Целые кучи я написал эскизов, один и теперь висит у меня на стене. Но, дойдя до конца, я увидел, что и отца римлянина я не знаю, и Аппия я не знаю, следовательно, это не живая мысль, а фраза. Я и бросил этот сюжет…»

«Природа, чужая жизнь, знакомые красоты человека, Помпея произвели на меня впечатление сильное, но внешнее. Искусство, знакомое, казалось мне умершим в том смысле, что жизнь того же народа вокруг меня нынче уже совсем другая» 2.

3 В СОВЕТ ИМПЕРАТОРСКОЙ АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ ОТ ПЕНСИОНЕРА ХУДОЖНИКА ГЕ ДОНЕСЕНИЕ