Пустое сердце (Ромер) — ДО

ПУСТОЕ СЕРДЦЕ.

(Повѣсть).

I. Изъ дневника.

8-е (15-е) августа 1885 г.

Уязвила меня сегодня красота Соренто! Вышелъ я въ шесть часовъ поутру на террасу — такое дивное время послѣ вчерашняго дождя, такая чистота и свѣжесть въ воздухѣ! Кругомъ — сады, горы причудливыхъ формъ, море съ ясными и темными полосами на своей ближайшей поверхности, съ туманною безбрежностью вдали, съ бѣлыми пятнами парусовъ, то ярко блестящихъ на солнцѣ, то едва видныхъ. И это бездонное небо, эти краски, эта неимовѣрная ширь, эта тишина глубокая, нарушаемая только сухимъ, трескучимъ звономъ цикадъ… Смотрѣлъ я, смотрѣлъ, даже слеза прошибла. Господи! бываютъ же такія мѣста на бѣломъ свѣтѣ! Живутъ же люди въ подобныхъ эдемахъ! А мы?…

Я здѣсь устроился очень хорошо: въ какомъ-то бывшемъ монастырѣ, упраздненномъ и проданномъ въ частныя руки. Изъ монастыря вышла гостиница, сравнительно дешевенькая, но просторная и, главное, достаточно удаленная отъ «центровъ», а потому необычайно тихая. Это почти наша русская, деревенская тишина. Въ довершеніе всѣхъ прелестей, кто-то изъ постояльцевъ въ бельэтажѣ очень порядочно играетъ на роялѣ. Я люблю фортепіано на извѣстномъ разстояніи. А когда валяешься съ книгой въ рукахъ на диванѣ, но смотришь на страницы чуть ли не рѣже, чѣмъ на море, легкій вѣтеръ шелеститъ листьями винограда на террасѣ и вѣетъ на васъ запахомъ олеандровъ, а со стороны звучитъ еще бехтховенская соната, — это, признаюсь, даже непозволительное сибаритство, отъ котораго становится какъ-то стыдно, если вспомнишь все, чему научаетъ жизнь, и особенно наша русская жизнь.

Да, я-таки попалъ еще разъ въ этотъ сказочный край, гдѣ изумительная красота природы сочеталась съ красотою древнѣйшей цивилизаціи, гдѣ каждый камень имѣетъ свои преданія, каждая оборванная замарашка-дѣвочка умѣетъ быть граціознѣе и пластичнѣе петербурской grande-dame, ибо за ней, за этой дѣвочкой, стоятъ не пятокъ военныхъ и штатскихъ предковъ съ пряжками безпорочной службы, но цѣлые тридцать вѣковъ непрерывной и преемственной народной цивилизаціи. Удивляться ли тому, что подобная дѣвочка-продуктъ тридцативѣковой исторіи — смотритъ герцогиней, даже протягивая руку за сольдо? Это лишь въ порядкѣ вещей. Здѣсь слухъ нашего брата, сѣвернаго варвара, полонъ звуками, зрѣніе — Образами, умъ и сердце — великими тѣнями прошлаго, могучими стремленіями во имя будущаго, дерзкою полнотой жизни въ настоящемъ. Это — нѣчто ослѣпительное и вмѣстѣ чарующее. Я вполнѣ сознаю, что, пріѣхавъ сюда, я переживаю самый пышный, самый роскошный праздникъ моей жизни, который уже не повторится никогда, на который я, можетъ быть, и теперь не имѣю никакого права. Даже врядъ ли благоразумно было знакомиться съ сверкающими вершинами человѣческаго развитія для того, чтобы вслѣдъ за тѣмъ, навсегда и окончательно, похоронить себя въ сѣренькомъ болотцѣ русской деревни, ради сѣренькаго поденнаго труда, сѣренькихъ стремленьицъ, сѣренькихъ надеждъ или безнадежностей. Я предчувствую, что тамъ, подъ родными туманами, не разъ почудится мнѣ это синее море, и вызоветъ слезы на глаза, и сожметъ сердце тоскою неисполнимыхъ порываній. Кому изъ насъ не хочется свѣта, радости, наслажденія? А я еще, на бѣду, родился съ инстинктами художника. Но что дѣлать? Не измѣнять же своимъ только за то, что они сѣры и несчастны. Не пропировать же жизнь въ сторонѣ отъ голодныхъ, только потому, что глупый случай далъ мнѣ кое-какія средства, добытыя чужимъ трудомъ. Нѣтъ, ни ренегатомъ, ни подлецомъ я, кажется, не могу быть. Я не вѣрю въ благополучіе, купленное цѣною совѣсти. Богъ съ нимъ!

Впрочемъ, довольно объ этомъ.

А какой вчера былъ вечеръ! Когда стемнѣло, на всѣхъ горахъ, близкихъ и далекихъ, запылали костры. И вокругъ насъ, то-есть на холмахъ, тѣсно обступившихъ Соренто, и вправо, подъ Везувіемъ, гдѣ Toppe дель Греко и Toppe Аннунціата, и на противуположномъ берегу залива, въ Паузилиппо и Пуццуоло, въ Байи, — вездѣ огни. Эти свѣтлыя точки, то яркія, то едва мигающія сквозь туманъ морской дали, разбросанныя по темнымъ горамъ, составляющимъ рамку широкаго Неаполитанскаго залива, тутъ вблизи, на сорентскихъ холмахъ, сквозящія краснымъ пламенемъ изъ-за черной листвы деревьевъ, тамъ вдали мерцающія, словно звѣздочка, нечаянно упавшая съ неба и подкатившаяся съ самому морю, — эти огни были необыкновенно эффектны. По справкѣ оказалось, что вчера праздновали vigilla dell’Assunta (канунъ Успенія). Пресвятая Дѣва именно въ эту ночь ниспосылаетъ масло въ плоды оливковыхъ деревьевъ, а потому каждый колоннъ (крестьянинъ) обязанъ въ эту же ночь выдѣлать собственными руками хоть немного масла на лампадку къ образу Св. Маріи… О, beatissima Virgine, ora pro nobis!

Не даромъ говорятъ, что поэзія — дочь божества.

Кстати, запишу довольно забавное приключеніе, на которое я наткнулся въ тотъ же вчерашній вечеръ.

Соблазнившись панорамою огней по берегамъ залива, я пробрался къ морю, въ одно укромное мѣстечко, гдѣ валяются двѣ знакомыя каменныя глыбы. Подъ вечеръ я люблю посидѣть на одной изъ нихъ, любуясь заходящимъ солнцемъ, которое медленно погружается въ море, между островами Искія и Капри, причемъ облака вспыхиваютъ десятками самыхъ волшебныхъ красокъ и море горитъ багрянымъ блескомъ.

Пройдя очень тѣсный переулокъ между высокими каменными оградами двухъ садовъ, я вышелъ на берегъ.

Довольно шумный прибой волнъ къ береговымъ скаламъ глухо рокоталъ внизу, въ глухой безднѣ, которая казалась еще чернѣе и глубже, благодаря темнотѣ безлунной ночи.

Я только что успѣлъ опуститься на одинъ изъ моихъ камней, какъ вдругъ со стороны, но гдѣ-то очень близко, раздалось недовольное ворчаніе мужчины.

— Ну, вотъ, еще кого-то принесла нелегкая!

Это говорилось въ полголоса и — по-русски.

Удивленный такимъ нежданнымъ привѣтствіемъ, я, конечно, сталъ усердно всматриваться въ темноту.

Оказалось, что на сосѣднемъ камнѣ — совсѣмъ рядышкомъ и чуть ли не прижавшись плечомъ къ плечу — сидѣли двѣ фигуры довольно неопредѣленныхъ очертаній.

Впрочемъ, мужской голосъ я уже слышалъ, а женскій не заставилъ себя ждать.

— Чѣмъ онъ вамъ мѣшаетъ? — спросилъ меццо-сопрано очень пріятнаго тембра, не громкій, но, очевидно, и не намѣренный стѣснять себя рѣчами подъ сурдинку. — Пусть сидитъ.

— Покорнѣйше благодарю! Я не для того пріѣхалъ сюда за тридевять земель, чтобъ заниматься игрою въ молчанку.

— Господи! — чуть-чуть засмѣялась незнакомка. — Вы все еще воображаете себя въ миломъ Чуходольскѣ! Кто же здѣсь понимаетъ по-русски?… А притомъ… я такъ давно знаю, что именно вы хотите сказать мнѣ.

— Знаете? — дрогнулъ у мужчины голосъ.

— Еще бы! Я не жеманная кукла, обязанная быть слѣпой и глупой ради благовоспитанности. Мнѣ только интересно видѣть, какъ вы теперь станете передо мной продѣлывать всѣ обязательный благоглупости.

— Варя! — воскликнулъ мужчина, привскочивъ довольно нелѣпымъ образомъ.

— Это что за фамильярности? Развѣ я вамъ дала уже на нихъ право?

— Варвара Семеновна!… Но, вѣдь, я думалъ… Простите, ради Бога!

— Ха-ха-ха! Какой вы забавный!

— Послушайте, я все бросилъ, чтобы поѣхать за вами, всѣмъ рискнулъ… Не пожалѣлъ ни себя, ни матери — по одному вашему слову или намеку…

— Что это — упрекъ или торгъ?

Въ голосѣ незнакомки мнѣ вдругъ почудилась рѣзковатая сухость.

— Помните, однако, monsieur… (она его какъ-то назвала, но я не разслышалъ) помните, что я вамъ ровно ничего не обѣщала, ни къ чему не обязывалась. Пріѣхать сюда было собственною вашею доброю волей. Неужто обыкновеннѣйшая свѣтская фраза, что мнѣ пріятно было бы встрѣтить васъ въ Неаполѣ, можетъ быть зачтена въ обязательство?

За этимъ послѣдовало молчаніе, довольно продолжительное, разрѣшившеся глубокимъ вздохомъ (если не стономъ) мужчины.

— Да, это правда, — сказалъ онъ совсѣмъ упавшимъ голосомъ, — правда… И сойти съ ума было, кажется, тоже моею собственною доброю волей.

— Ну, это иногда случается и безъ вѣдома заинтересованной стороны… — разсмѣялась незнакомка.

— Ахъ, Варвара Семеновна…

— Ахъ, Александръ Филипповичъ! Ха-ха-ха!… Ну, что-жь вы? Станьте, по крайней мѣрѣ, на колѣни, да просите моей руки и сердца по всей формѣ. Не могу же я для васъ поступиться священнѣйшимъ своимъ правомъ.

— И сталъ бы, еслибъ это итальянское чучело не вздумало здѣсь торчать съ своею гнусною сигарой.

Образъ выраженій влюбленнаго мнѣ рѣшительно не нравился; и сигары я покуда курю совсѣмъ не гнусныя, а, напротивъ, превосходныя, оставшіяся мнѣ послѣ отца, еще отъ временъ нашего былаго величія. Однако, я вовсе не хотѣлъ уступить мой уголокъ этой парочкѣ, даже изъ мести: не бранись!

— Послушайте, Варвара Семеновна… демонъ или ангелъ, не знаю, какъ васъ и называть…

Голосъ мужчины опять задрожалъ, хотя, странно, настоящей отрасти въ немъ, по-моему, не слышалось, а скорѣе что-то другое, чего я опредѣлить не въ состояніи. Впрочемъ, я, можетъ быть, ошибаюсь: мужчина все время объяснялся подъ сурдинку, а это, разумѣется, обманываетъ.

— Ну-съ, завоеватель?

— Вы все только смѣетесь. Но послушайте: перестаньте мучить, сжальтесь, отвѣтьте же, наконецъ… Да? да? да?

Протянулась минутка молчанія.

— Ну, положимъ, да!…

— Ангелъ мой! Варя!

Онъ рѣшительно забылъ всякую сдержанность. Голосъ его вдругъ, словно прорвавшись, зазвенѣлъ могучими нотами радостнаго торжества, и поступки оказались достаточно рѣшительными. Я видѣлъ, какъ вдругъ метнулись впередъ его длинныя руки, какъ неудержимо охватилъ онъ ими дѣвушку (вѣроятно, дѣвушку?), и два, три, десятокъ поцѣлуевъ прозвучали въ ночной тишинѣ, лишь "легка заглушаемые рокотомъ морскаго прибоя внизу.

— Александръ Филипповичъ! что вы, что вы! — явно испугалась теперь бойкая барышня. — Передъ чужимъ человѣкомъ? Какъ вамъ не стыдно!

— Ахъ, простите! — откинулся онъ торопливо. — Но, право, итогъ проклятый болванъ отравляетъ мнѣ лучшія минуты жизни. Надо-жь ему…

— Такъ уйдёмте отсюда.

— Уйдемте.

Они поднялись.

— Но послушайте! — вдругъ серьезно сказала дѣвушка. — Отцу моему покуда ни слова. Слышите? Даже и не показывайтесь ему на глаза, чтобы онъ ничего не подозрѣвалъ. А то вы все дѣло испортите. Поняли?

— До которыхъ же это поръ? Вы, вѣдь, знаете, что у меня не то что дни, а и часы на перечетѣ.

Въ голосѣ мужчины почудился мнѣ испугъ.

— Какъ я могу знать? Можетъ быть, вамъ даже придется уѣхать, не повидавшись съ отцомъ.

— Уѣхать? — Онъ какъ будто едва могъ выговорить это слово. — Помилуйте, да это смертный приговоръ.

— Вы, значитъ, мнѣ не довѣряете? Иди находите, что я не стою слишкомъ великихъ жертвъ, напримѣръ, болѣе, чѣмъ двадцативосьмидневнаго отпуска?

Онъ смолчалъ.

— Впрочемъ, что же мы стоимъ? — опомнилась она. — Коли идти, такъ пойдемте.

— Пойдемте.

Они довольно торопливо прошмыгнули мимо меня, отвернувшись въ сторону, съ явною преднамѣренностью, такъ что мнѣ не удалось разглядѣть ихъ сколько-нибудь удовлетворительно. За то на оставленномъ ими камнѣ, который они заслоняли своими фигурами, я тотчасъ замѣтилъ что-то бѣлое.

По ближайшемъ разслѣдованіи, оказалось, что барышня забыла свой надушенный батистовой платокъ и подъ нимъ хорошенькій серебряный портмоне.

Мнѣ вдругъ неудержимо захотѣлось сошкольничать.

Схвативъ забытыя вещи, я поспѣшно, въ нѣсколько прыжковъ, догналъ влюбленную парочку.

— Сударыня! — сказалъ я по-русски, вѣжливо приподнимая шляпу, — вы обронили на камнѣ…

Затѣмъ, сунувъ ей въ руку платокъ и портмоне, я поклонился еще разъ и исчезъ, прежде чѣмъ кто-либо изъ нихъ успѣлъ опомниться.

Воображаю себѣ ихъ физіономіи!

II. Маленькій человѣкъ — тезка великому.

Авторъ вышеприведеннаго дневника, молодой блондинъ средняго роста и очень обыкновенной наружности, но съ прелестными голубыми глазами, задумчивыми и добрыми, дописавъ послѣднюю строку, взглянулъ на часы, торопливо убралъ свою рукопись въ большой, довольно потертый портфель, и прижалъ пуговицу воздушнаго звонка.

На зовъ явился донъ Чичо (Франческо), красивый и веселый хозяинъ гостиницы. Онъ вовсе не держалъ прислуги и самъ лично предоставлялъ себя въ полное распоряженіе своихъ посѣтителей и, дѣйствительно, какимъ-то довольно непостижимымъ образомъ поспѣвалъ вездѣ.

— Signor commanda? — спросилъ донъ Чичо, появляясь въ дверяхъ.

— Oh, patrone chiarissimo! Vi turbo ancora per la quistio’ne della barca. Come sta la roba? { — Синьору угодно?

— А, почтенный хозяинъ! Я васъ опятъ безпокою насчетъ лодки. Какъ дѣла?}

Молодой блондинъ бойко объяснялся по-итальянски, не стѣсняясь при случаѣ ввернуть фразу другую даже на мѣстномъ patois.

— Насчетъ лодки все готово! — самодовольно объяснилъ донъ Чичо. — Если угодно, синьоръ можетъ поѣхать завтра же, и это будетъ стоить только четыре франка.

— Вмѣсто восьми? Почему? Вѣдь, лодка стоитъ шестнадцать? Или, можетъ быть, я не такъ понялъ?

— Шестнадцать, вѣрно. Но я нашелъ вамъ не одного, а троихъ товарищей; они и заплатятъ три части изъ четырехъ.

— Вотъ какъ! Откуда Богъ послалъ разомъ столько?

— Э, одно семейство.

— Нѣмцы или англичане?

— Лучше: ваши соотечественники. Это постояльцы, которые живутъ у насъ внизу, въ первомъ этажѣ. Вы ихъ изволили видѣть?

— Нѣтъ.

— Синьорина — хорошенькая.

Молодой блондинъ немного поморщился.

— Можетъ быть, они стѣсняются принять въ лодку четвертаго? — спросилъ онъ съ видимымъ колебаніемъ. — Одно семейство, на что имъ посторонній?

— Напротивъ, очень рады. Вѣдь, вы отлично говорите по-итальянски, а они не знаютъ ни одного слова — ессо!.

— Ну, въ такомъ случаѣ… Когда же ѣхать?

— Завтра. А ужь насчетъ часа сговоритесь между собою.

— Хорошо. Такъ вы покуда передайте, пожалуйста, этимъ господамъ мою визитную карточку и узнайте, въ какое время я могу къ нимъ зайти.

— Къ вашимъ услугамъ.

На кусочкѣ лощенаго картона, который врученъ былъ красивому дону Чичо, значилось только:

Аріанъ Глѣбовичъ Бѣлопольскій.

Молодой блондинъ, оставшись затѣмъ одинъ, закурилъ сигару, разсѣлся въ креслѣ у открытаго окна и сталъ глядѣть на свое любимое море. Но мысли его скоро вернулись къ дневнику и къ послѣдней записанной въ немъ исторіи.

«Я, однако, велъ себя вчера вечеромъ очень неблаговидно, — соображалъ Бѣлопольскій съ нѣкоторымъ чувствомъ не то раскаянія, не то досады. — Когда я научусь слѣдить за собою? Конечно, вся выходка была просто шалостью; но, вѣдь, въ сущности, тѣмъ хуже, тѣмъ глупѣе. Шалость — а этому бѣдному малому я и въ самомъ дѣлѣ отравилъ лучшія его минуты. Зачѣмъ? За что?… Вотъ такъ-то и всѣ мы: заботливо обходимъ какую-нибудь лужайку въ чужомъ цвѣтникѣ, чтобы не измять газона, конфузимся, если въ чужомъ домѣ приведется разбить или испортить вещицу копѣекъ въ сорокъ цѣною, а въ сокровеннѣйшіе душевные тайники ближняго лѣземъ самовольно и безъ всякаго смущенія, а лучшія его радости портимъ ради шутки, ради минутной фантазіи, мимоходомъ. Ну, не стоитъ ли и въ самомъ дѣлѣ подобныхъ нахаловъ признавать болванами?»

Бѣлопольскій улыбнулся.

«Кстати, что подумали бы мои бывшіе товарищи по полку, еслибъ узнали, что я преблагодушно „съѣлъ“ пару ругательствъ, не особенно двусмысленныхъ, да и оставилъ это „такъ“, безъ послѣдствій? Вѣдь, по законамъ мундирной чести, casus belli выходитъ наибезспорнѣйшій, причемъ обиженнымъ оказывается даже вовсе не тотъ бѣдняга, которому, въ самомъ дѣлѣ, насолили, а я, котораго, въ сущности, никто и не трогалъ. Нѣкто неизвѣстный — миѳическое существо, одна изъ ночныхъ тѣней — въ порывѣ естественной досады, послалъ про себя (какъ ему несомнѣнно казалось) пару горячихъ проклятій другому анониму, другому миѳу, другой безформенной тѣни, случайно появившейся на сосѣднемъ камнѣ. И вотъ, по этому поводу, „долгъ чести“ остроумно повелѣваетъ, чтобы я — человѣкъ живой и реальный — или самъ подстрѣлилъ своего столь же реальнаго ближняго, или заставилъ его подстрѣлить меня. Прегеніально, ей-Богу! А, вѣдь, что же? Случись это на глазахъ мудраго „общественнаго мнѣнія“, пожалуй, и подрались бы! Вышла бы пошлость невообразимая, конечно. Но какъ быть, если именно подобными пошлостями переполнена вся жизнь, если изъ нихъ составляются „нравы“, ими богата цивилизація?… Цивилизація — вотъ тоже звонкое слово! А посмотришь — подъ раззолоченною вывѣской, рядомъ съ хорошимъ товаромъ, торгуютъ въ обвѣсъ и самымъ жалкимъ».

Думы Бѣлопольскаго были прерваны оригинальнымъ обмѣномъ французскихъ фразъ подъ его окномъ.

Кто-то неизвѣстный объяснялся съ дономъ Чичо, но объяснялся такимъ невозможнымъ французскимъ языкомъ, съ такими разстановками и пропусками словъ, что невольно вызывалъ улыбку.

— Энъ мусьё рюсъ! — говорилъ неизвѣстный. — Ше ву. А муа вё вуаръ.

— Fort bien. Mais le quel? Nous en avons plusieurs, monsieur. Veuillez dire son nom, s’il vous plait.

Послѣдовало нѣкоторое молчаніе. Очевидно, неизвѣстный соображалъ смыслъ полученнаго отвѣта.

— Нонъ, нонъ, — отозвался онъ, наконецъ. — Не сё па.

Заинтересованный Бѣлопольскій въ эту минуту высунулся изъ окна, чтобы посмотрѣть на оригинальнаго соотечественника.

Оказалось, мужчина большаго роста, стройнаго и могучаго склада, въ сѣромъ костюмчикѣ плохаго покроя, но, судя по выправкѣ, несомнѣнно военный, объяснялъ дону Чичо, какого именно рюса ему требуется, но объяснялъ это гораздо болѣе мимикой, чѣмъ рѣчами.

— Комса! — говорилъ онъ, показывая всею кистью руки себѣ подъ ухо. — Комса гранъ. И блондъ. И… усы.

Для лучшаго выясненія, онъ провелъ указательными пальцами обѣихъ рукъ по своимъ собственнымъ усамъ.

— Мусташъ! — торжественно выпалилъ онъ затѣмъ. — А барбъ па?

Незнакомецъ отрицательно покачалъ головой, коснувшись пальцами собственнаго подбородка и щекъ.

— Ни ici, ни ici — нонъ! И… компрене? Се рюсъ муа визитъ, визитъ!

Но донъ Чичо, все-таки, находился въ затрудненіи.

— Au moins est-il jeune ou vieux, ce monsieur russe? — спрашивалъ онъ. — Est-il seul ici, ou avec quelqu’un?

Бѣдный соотечественникъ вытеръ со лба потъ и поднялъ взоры горе, въ знакъ незаслуженно переносимаго испытанія; но при этомъ онъ увидѣлъ въ окнѣ Бѣлопольскаго и тотчасъ просвѣтлѣлъ.

— Вуаля! — воскликнулъ онъ по адресу дона Чичо съ торжествомъ, но понизивъ голосъ почти до шепота. — Люи финетръ. До… Ну, чортъ возьми! Доложе муа.

Бѣлопольскій, убѣдившись, къ своему изумленію, что разыскиваютъ именно его, отозвался тотчасъ же.

— Je suis visible, — объявилъ онъ дону Чичо. — Ayez la complaisance de montrer mon escalier à monsieur.

Черезъ минуту «monsieur» вошелъ къ нему и довольно развязно щелкнулъ задками сапоговъ.

— Честь имѣю представиться, — проговорилъ онъ, не разгибая спины, а затѣмъ, выпрямившись, добавилъ: — ***-скаго пѣхотнаго полка штабсъ-капитанъ Македонскій.

— Весьма пріятно. Отставной ротмистръ Бѣлопольскій. Прошу садиться.

Послѣдовало недолгое молчаніе, которымъ Аріанъ Глѣбовичъ воспользовался для того, чтобы незамѣтнымъ образомъ поразсмотрѣть своего гостя.

Господинъ Македонскій оказался малымъ лѣтъ двадцати пяти или семи, массивнаго роста и сложенія, съ крупными, грубоватыми чертами лица и съ наружностью, вообще не обличающею большаго ума. Однако, его слегка надвинутыя брови, серьезный взглядъ и тяжелый угловатый подбородокъ намекали на большую рѣшимость и упорство въ характерѣ, повидимому, нѣсколько угрюмомъ.

— Чѣмъ могу служить вамъ? — мягко освѣдомился Бѣлопольскій.

— Я явился, собственно говоря, извиниться передъ вами… Хотя, конечно, могъ ли я даже подозрѣвать, что мои слова… А, притомъ, они, очевидно, ни къ кому лично не относились. Въ этой темнотѣ…

Аріанъ Глѣбовичъ вдругъ встрепенулся.

«Батюшки! — воскликнулъ онъ мысленно. — Да, вѣдь, это онъ, мой вчерашній незнакомецъ! И голосъ его, и фигура».

— Представьте, — разсмѣялся Бѣлопольскій, — я васъ только сейчасъ призналъ. Но какъ же вамъ-то удалось меня разыскать? Вотъ ужь не понимаю!

Гость неловко поправился на стулѣ.

— Тутъ есть, изволите ли видѣть, одно обстоятельство, осложняющее, такъ сказать… Но прежде я, все-таки, прошу васъ извинить мою неосторожность… Темнота, помилуйте, хоть глазъ коли, и, притомъ, Италія… Можно ли было предполагать…

— Полноте! — протянулъ руку Аріанъ Глѣбовичъ. — Не стоитъ объ этомъ говорить, тѣмъ болѣе, что я, въ сущности, тоже, пожалуй, виноватъ передъ вашею дамой.

— Вотъ объ этомъ-то я и хотѣлъ… то-есть, всепокорнѣйше попросить васъ…

— Помилуйте, что могу! Позвольте, однако, узнать ваше имя и отчество.

Лобъ Македонскаго вдругъ покраснѣлъ и покрылся испариной, глаза опустились.

— Мое имя, изволите ли видѣть, возбуждаетъ, такъ сказать, невольную улыбку… Шутка моихъ родителей — не скажу, чтобы умѣстная — но… что же дѣлать?… Меня зовутъ Александромъ Филипповичемъ. Александръ Филипповичъ Македонскій.

И штабсъ-капитанъ вдругъ волкомъ глянулъ на Бѣлопольскаго, хотя, все-таки, искоса.

«Ого! — подумалъ Аріанъ Глѣбовичъ. — Самолюбивъ же ты, мой милый, и до шутокъ, я вижу, не охотникъ».

Вслухъ онъ прибавилъ:

— По-моему, прекрасное, звучное имя. А если оно напоминаетъ лицо, извѣстное въ исторіи, такъ что же за бѣда? Вѣдь, всякое имя кого-нибудь напоминаетъ. Неужели пріятнѣе быть тезкою знаменитаго жулика или безвѣстнаго бродяги?

Штабсъ-капитанъ рѣшительно просіялъ.

— Разумѣется, такъ и должны разсуждать люди высоко-образованные и европейскаго воспитанія! По, къ сожалѣнію, не всѣ… Во всякомъ случаѣ, позвольте мнѣ поблагодарить васъ… отъ полноты душевной! И это даетъ мнѣ смѣлость обратиться къ вамъ… гм!

— Пожалуйста, — ободрилъ Аріанъ Глѣбовичъ, видя, что гость его опять остановился на полусловѣ.

— Дѣло, можно сказать, очень деликатное и… и довѣрительнаго свойства. Моя… кхэ…то-есть дѣвица, которую вы вчера изволили видѣть со мной, живетъ вотъ въ этомъ же самомъ домѣ, въ вашей гостиницѣ…

— Та-жъ-съ.

— И ея отецъ…Ну, разумѣется, вы легко можете встрѣтиться съ ними, познакомиться… Но моя всепокорнѣйшая просьба: отцу ни полслова, ни намека.

Аріанъ Глѣбовичъ хотѣлъ, повидимому, сказать что-то, но штабсъ-капитанъ не далъ ему времени, вдругъ разразившись горячею исповѣдью.

— Позвольте ужь мнѣ быть съ вами вполнѣ откровеннымъ, можно сказать, по-товарищески! — воскликнулъ онъ. — Хотя вы, конечно, не нашего поля ягода, служили, можетъ быть, въ гвардіи или въ генеральномъ штабѣ, но, все-таки, положеніе нашего брата, пѣхотнаго офицера, нѣсколько знаете… Да и кто его не знаетъ? Шила въ мѣшкѣ не утаишь. Человѣкъ я небогатый, живу, прямо сказать, однимъ жалованьемъ… да еще должишки кое-какіе есть, да еще мать-старушка у меня же на рукахъ… Что ужь тутъ! Каждому легко понять… Теперь я сюда пріѣхалъ въ долгъ; не дешево это: хоть и на двадцать восемь дней, однако, по моимъ средствамъ, даже въ пять лѣтъ за эти двадцать восемь дней не расплатишься. А взято, между прочимъ, такъ, что отдать надо, или… хоть пулю въ лобъ. Значить, отступленія нѣтъ, все поставилъ на карту. Ну-съ… дѣло, можно сказать, выгорѣло. Но одна неосторожность, напримѣръ, если бы отецъ какъ-нибудь узналъ со стороны — и все пойдетъ къ чорту!

Аріанъ Глѣбовичъ съ нѣкоторымъ недовѣрчивымъ изумленіемъ смотрѣлъ на штабсъ-капитана.

— Однако, задѣла же васъ барышня! — замѣтилъ онъ тихо.

— Ну, это еще кто кого-съ! — возразилъ Македонскій, самодовольно покручивая усъ.

— И вы, въ вашемъ положеніи, рѣшились заѣхать сюда… въ долгъ?

— Ну, что-нибудь одно-съ… Пропалъ, такъ пропалъ, а нѣтъ — такъ, вѣдь, ужь, по крайней мѣрѣ, въ самомъ дѣлѣ панъ! Вѣдь, и въ нашей-то пѣхотно офицерской шкурѣ весь вѣкъ просидѣть — тоже пріятнаго мало-съ. Захочешь въ люди выйти — все равно-съ, подъ пулю лѣзть надо, да еще десятки разъ, да еще десятки лѣтъ случая дожидайся. А чѣмъ наградятъ-съ? Теперь мною батальонный командиръ помыкаетъ, а тогда будетъ помыкать самъ дивизіонный. Вѣдь, только и всего-съ. Жалованье, правда, пойдетъ хорошее; но, все-таки, какое же сравненіе! Помилуйте-съ!…

Штабсъ-капитанъ даже разсмѣялся, хотя какъ-то очень тихо и коротко, словно про себя только.

— Да, конечно, — протянулъ Аріанъ Глѣбовичъ, невольно заинтересованный и курьезною исторіей, и оригинальными воззрѣніями своего собесѣдника. — Но, все-таки, вы поступили очень… рѣшительно.

— Ну, знаете, не вовсе же и я сумасшедшій. Это что она вчера при васъ отговаривалась-то, этому вы не извольте вѣрить… Барышня, понятно; необходимо тоже скромность и приличіе соблюсти, это ужь какъ водится. А между прочимъ сама же меня позвала. Когда прощались, она вдругъ эдакъ значительно говоритъ: «Какъ иной разъ грустно разставаться. А что, Александръ Филипповичъ, не увидимся ли мы съ вами въ Италіи? Вѣдь, какихъ чудесъ на свѣтѣ не бываетъ». Я, разумѣется, оторопѣлъ вовсе. «Гдѣ же мнѣ, — говорю, — помилуйте!» А она эдакъ глубоко вздохнула. «Да, да! Я уже испытала многое въ жизни. Всѣ мы любимъ до первой серьезной жертвы. Ну, прощайте, коли такъ, навсегда, Александръ Филипповичъ, не поминайте лихомъ». Какъ, чортъ возьми, навсегда! А у насъ, ужь, понимаете, дѣло-то совсѣмъ налаживалось; даже товарищи стали замѣчать… Подумалъ я, подумалъ, взялъ двадцативосьмидневный отпускъ, да и махнулъ… Старушка теперь, должно быть, очень убивается, матушка моя, — вдругъ омрачился Македонскій, — ну, да все ничего! Вѣдь, ужь и обрадуется за то, коли судьба вывезетъ; а главное сдѣлано, согласіе получилъ, какъ вы сами изволили слышать…

— Да… Но я, извините меня, все-жь-таки не понимаю. Если ужь ваше предложеніе формальнымъ образомъ принято, къ чему эти секреты съ отцомъ невѣсты? Не поймите меня ложно, — заторопился Аріанъ Глѣбовичъ, — я охотно буду молчать, какъ могила, и даже даю вамъ на этотъ счетъ мое честное слово. Какое мнѣ дѣло? Но я позволяю себѣ, просто изъ участія къ вашему дѣйствительно необыкновенному положенію, позволяю себѣ…

Македонскій вдругъ вскочилъ съ мѣста и, завладѣвъ правою рукой Аріана Глѣбовича, сталъ горячо пожимать ее.

— Вы меня обязали на цѣлую жизнь! Можно сказать, тяжелый камень съ души сняли. Честному слову офицера я не могу не вѣрить, а для меня… Но вы сами понимаете. Словомъ, я чувствую, и буду помнить до могилы, клянусь вамъ… Ахъ, да! Вы насчетъ отца замѣтили… Ну, изволите ли видѣть, тутъ дѣйствительно необходима большая осторожность. Вѣдь, отецъ-то ея даже губернскимъ предводителемъ былъ. Богачъ изъ первыхъ въ губерніи, къ этому дѣйствительный статскій совѣтникъ, женатъ былъ на княжнѣ Долгоруковой, одна дочь, единственная… и вдругъ я, пѣхотный штабсъ-капитанъ! Хороша партія? Вѣдь, это до кого ни доведись — остервенѣетъ. Если бы не особое вниманіе самой дѣвицы, развѣ бы мнѣ могло придти въ голову? Н-да-съ! А вотъ, какъ вы сами изволили видѣть, все-таки, увлекъ, и даже до какой степени. Конечно, многое зависитъ отъ судьбы, отъ удачи. Но все же могу надѣяться безъ похвальбы…

Рѣчь Македонскаго была прервана появленіемъ дона Чичо.

— Signor Sckerboff просилъ узнать, можетъ ли онъ зайти къ вамъ минутъ черезъ десять?

Хотя это было сказано по-итальянски, но штабсъ капитанъ тотчасъ разслышалъ знакомую фамилію.

— Батюшки! — шепнулъ онъ Аріану Глѣбовичу, совсѣмъ переполошившись. — Вѣдь, это и есть самый папенька!

— Въ такомъ случаѣ, — невольно улыбнулся Бѣлопольскій, — уходите, пока можно; сейчасъ онъ будетъ здѣсь.

Македонскій схватилъ фуражку, энергически потрясъ руку своего амфитріона и исчезъ, даже не успѣвъ выразить ему на словахъ глубочайшую признательность: поспѣшно и молча повернувшись у двери, онъ только поклонился еще разъ и правую свою руку прижалъ къ сердцу.

III. Дружба à la minute.

Черезъ нѣсколько времени Бѣлопольскому пришлось принимать двухъ новыхъ гостей.

Они вошли вмѣстѣ, парой, и представили своими двумя особами довольно замѣчательный контрастъ.

Старшій былъ средняго роста, очень худощавъ, очень сѣдъ и отличался незаурядно нервною, измученною наружностью. Разумѣется, не сразу, а во время долгой и живой бесѣды, Аріанъ Глѣбовичъ замѣтилъ, что на лицѣ этого человѣка быстро мѣняются самыя противуположныя выраженія: то онъ горитъ бодрою энергіей, самоувѣренною готовностью, то вдругъ взглядъ его подернется дымкой глубокой тоски, глаза смотрятъ и не видятъ, мысли несутся далеко, и нуженъ новый толчокъ извнѣ, чтобы разбудить его.

Совсѣмъ въ другомъ родѣ былъ спутникъ старика. Брюнетъ, лѣтъ двадцати восьми, великолѣпнаго роста и сложенія, съ правильными и тонкими чертами лица, съ умнымъ лбомъ, съ яснымъ и глубокимъ взглядомъ, онъ тотчасъ бросался въ глаза спокойною увѣренностью и изяществомъ своихъ движеній, несомнѣнною силой и рѣшимостью, которыми переполнена была вся его особа.

Вглядѣвшись пристальнѣе въ обоихъ посѣтителей, Бѣлопольскій не могъ удержаться отъ мысленнаго заключенія: «Цѣлая картина, право, эти двѣ головы, въ старинномъ вкусѣ, конечно, — молодость, ни передъ чѣмъ не отступающая, и старость, разбитая въ прахъ; списать поискуснѣе обоихъ рядомъ — и готово, въ любой музей».

Оба посѣтителя назвали себя помѣщиками Орловской губерніи, *** уѣзда: старикъ — Семеномъ Николаевичемъ Щербовымъ, молодой — Александромъ Сергѣевичемъ Красилинымъ, и заявили о себѣ, какъ о будущихъ спутникахъ Бѣлопольскаго въ поѣздкѣ на островъ Капри.

Но затѣмъ, какъ только они обмѣнялись обычными рукопожатіями, Семенъ Николаевичъ Щербовъ обратился къ хозяину съ такимъ вопросомъ:

— Простите мнѣ маленькую вольность… Вѣдь, вы, разумѣется, сынъ Глѣба Аріановича Бѣлопольскаго?

— Да.

— А мое имя ничего вамъ не напоминаетъ?

— Извините… кажется, нѣтъ.

— Я такъ и думалъ. Вашъ покойный батюшка былъ не изъ тѣхъ людей, которые много говорятъ. Онъ много дѣлалъ. Но вы, конечно, знаете, что въ нашемъ уѣздѣ у васъ есть хорошенькое имѣньице?

Бѣлопольскій улыбнулся.

— Ну, объ этомъ-то я теперь очень знаю. Только имѣньице, кажется, было хорошенькимъ, а сошло на нѣтъ.

— Отчасти такъ: лѣса вырублены, земля въ арендѣ у крестьянъ… Но я не о томъ завелъ рѣчь. Восемнадцать лѣтъ тому назадъ, въ мартѣ мѣсяцѣ, батюшка вашъ, и тогда уже не молодой человѣкъ, членъ государственнаго совѣта, — пріѣзжалъ на нѣсколько дней въ Крутилино. Вотъ при этомъ-то случаѣ онъ съ берега рѣки видѣлъ, какъ мой зимній возокъ, вмѣстѣ съ людьми и лошадями, провалился на льду. Вашъ батюшка первый бросился въ воду, чтобы спасти погибающихъ, причемъ онъ самъ лично вытащилъ на берегъ сначала мою дочь малютку, потомъ меня самого; люди же его спасли кучера, а затѣмъ нашли и жену мою, къ несчастью, уже мертвою… Но, какъ бы то ни было, вашъ покойный отецъ пробылъ въ мартовской водѣ болѣе получаса, пока всѣ тонувшіе не были вынесены на берегъ. Имѣйте въ виду, что людей, потерявшихъ сознаніе, приходилось тащить изъ закрытаго возка, что всѣ мы были въ шубахъ, что въ первыя минуты ошалѣвшія лошади могли пробить голову нашимъ спасителямъ своими копытами… Такъ этой исторіи покойникъ даже вамъ, своему сыну, не разсказывалъ?

— Нѣтъ. Отецъ мой вообще не любилъ говорить о себѣ. Но вы мнѣ дали минуту истиннаго счастья своимъ разсказомъ, и я не знаю, какъ мнѣ благодарить васъ.

Аріанъ Глѣбовичъ мысленно перекрестился; нѣчто вродѣ подавленной слезы блеснуло на его глазахъ.

— Благодарить?! — воскликнулъ Семенъ Николаевичъ. — Да какъ же я смѣлъ бы молчать передъ вами, передъ сыномъ покойнаго, да и передъ цѣлымъ міромъ? Кто же такой я самъ бы вышелъ? Вѣдь, вашъ батюшка не далъ мнѣ даже случая сказать ему спасибо, какъ слѣдуетъ, по-русски. Я хотѣлъ, по крайней мѣрѣ, взять за одну руку спасенную имъ дѣвочку-дочь, за другую кучера, да и поклониться всѣмъ троимъ ему въ ноги. Однако, и этого не пришлось… А теперь вотъ, черезъ восемнадцать лѣтъ, случай сводить меня съ вами. Ну, разумѣется, для васъ я человѣкъ очень незначительный. Но, все-таки, повѣрьте, еслибы я могъ чѣмъ-нибудь послужить вамъ, то, въ память вашего отца, готовъ былъ бы на все, на всякую расплату, и съ величайшею радостью.

Аріанъ Глѣбовичъ вдругъ расплакался.

— Простите меня! — воскликнулъ онъ, чрезвычайно смутившись. — Смерть отца такъ еще свѣжа… — Онъ торопливо вытеръ слезы. — А во всякомъ случаѣ будьте увѣрены и вы, что я считаю своимъ священнымъ долгомъ видѣть въ васъ самаго близкаго друга, если позволите.

Щербовъ невольнымъ движеніемъ рванулся къ молодому человѣку. Какъ это у нихъ вышло, кто первый далъ поводъ, я не знаю; но они горячо обнялись и поцѣловались.

Затѣмъ, какъ это всегда бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, наступила минутка общаго молчанія: пустяковъ говорить не хотѣлось, — еще звенѣли въ душѣ только что затронутыя струны; профанировать же чувство излишнимъ велерѣчіемъ — не въ натурѣ русскаго человѣка.

Прервалъ молчаніе Александръ Сергѣевичъ Красилинъ.

— Позвольте мнѣ замѣтить, — очень сдержанно обратился онъ къ Бѣлопольскому, — что вашъ покойный батюшка, и помимо какихъ-либо личныхъ отношеній, заслужилъ глубокое уваженіе всѣхъ честныхъ людей въ Россіи. Я, по крайней мѣрѣ, не видавъ его никогда, все-таки, благоговѣю передъ его памятью.

— Ахъ, да, да! — весело и съ добродушною насмѣшкой отозвался Семенъ Николаевичъ. — Я и забылъ вамъ представить пламеннаго поклонника государственной дѣятельности вашего отца. Мой юный другъ Саша, какъ видите, еще недостаточно ветхъ деньми, то-есть опытомъ, а потому продолжаетъ мечтать о великихъ заслугахъ земства, о хозяйственномъ возрожденіи Россіи (грядущемъ, разумѣется), о важной роли дворянскаго землевладѣнія и пр., и пр. Понятно, что вашаго покойнаго батюшку онъ признаетъ поэтому государственнымъ геніемъ.

— И признаю! — горячо отозвался Красилинъ. — Да! И убѣжденъ, что не ошибаюсь. Вы, Аріанъ Глѣбовичъ, конечно, мало знаете провинцію. Но, ради Бога, не вѣрьте тенденціозному вранью разныхъ писанъ и краснобаевъ. Вашъ отецъ хорошо зналъ, что дѣлаетъ, и — честное слово — земство не такъ плохо; какъ это стараются прокричать иные политическіе шулера. Въ усердіи, трудолюбіи и доброй волѣ нашего брата-селянина нечего и сомнѣваться, — для себя, вѣдь, работаемъ! И… позвольте добавить: мы — честнѣе столицъ.

— Что и говорить! — опять насмѣшливо отозвался Семенъ Николаевичъ. — Мы ли не мы! Мы и сами про себя забудемъ ради земскаго процвѣтанія.

— И забываемъ! — горячо возразилъ Красилинъ. — Вотъ… старичокъ-то подсмѣивается надо мной, — кивнулъ онъ головой въ сторону Щербова, — а спросите-ка этого самаго старичка, опытнаго-то, чего ради служитъ онъ предводителемъ дворянства? Вѣдь, труда и хлопотъ въ этой должности не оберешься, непріятностей тоже весьма довольно, а вознагражденія — нуль. Что же васъ заставляетъ служить, старенькій Семенъ Николаевичъ? Удостойте, пожалуйста, объясниться. Ужь не самолюбіе ли? Такъ, вѣдь, вы сами изволили отказаться отъ губернскаго предводительства, болѣе почетнаго и покойнаго, а пошли въ уѣздъ «настоящее дѣло дѣлать». Какъ же это понимать-съ теперь?

— Ну, засѣлъ Донъ-Кихотъ на своего Россинанта! Ты бы хотъ конька-то понаряднѣе выбралъ.