Письма к А. А. Пироговой (Пирогов) — ДО

Cевастопольскіе письма Н. И. ПИРОГОВА 1854—1855.

Подъ редакціей и съ примѣчаніями Ю. Г. МАЛИСА.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографія М. Меркушева, Невскій просп., № 8

1907.

ПИСЬМА КЪ А. А. ПИРОГОВОЙ.

ПЕРВАЯ ПОѢЗДКА.

(Октябрь 1854—Май 1855.)

1.

54. Октябрь 29. Пятница. (Москва).

Милая Саша 1), пишу тебѣ отъ Лизы 2), которая сбирается въ С.-Петербургъ, но которой я отсовѣтываю, не знаю, послушается ли. Н. П. Волковъ 3), спасибо ему, распорядился прекрасно, такъ что тарантасъ уже нанятъ и я сегодня же часовъ въ 7—8 вечера отправляюсь далѣе съ Сохраничевымъ 4). Поблагодари отъ меня г. Волкова. Отъѣзжаю отъ Иноземцева 5), отобѣдавъ у Павла Петровича 6). Дорогу, слава Богу, сдѣлали порядочно и чрезвычайно спокойно въ семейномъ отдѣленіи. Одинъ болтунъ только, который, не смотря на свои 50 лѣтъ, толковалъ только о дѣвкахъ и пакостяхъ, надоѣдалъ мнѣ по милости Витгенштейна 7), который его затащилъ къ намъ.

Прощай, береги себя, будь здорова, цѣлую дѣтей. Благословляю и цѣлую васъ всѣхъ.

Твой

2.

Среда. 2 ноября. Харьковъ. 11 часовъ вечера.

Только что сейчасъ пріѣхали и чрезъ два часа уѣзжаемъ. Дорога отъ Курска, 200 верстъ, ужаснѣйшая: слякоть, грязь по колѣна, но вчера сдѣлался вдругъ вечеромъ морозъ при сильнѣйшемъ вѣтрѣ, такъ, что эти не было видно, и мы принуждены были остановиться на 5 или 6 часовъ на станціи въ одной прегадчайшей комнатѣ.

Я еще не брился, не мылся и не перемѣнялъ бѣлья съ Петербурга. Всѣ, слава Богу, здоровы и веселы; у Обермиллера 8) была нога стерта, такъ что чуть рожа не прикинулась; у Калашникова 9) мальчики въ глазахъ прыгали, но все это миновалось. Прощай, душа, цѣлую тебя; теперь напишу уже изъ Севастополя.

Господь съ тобой. Твой навсегда

3.

Екатеринославъ. Пятница, 6 ноября. 12 часовъ утра.

Наконецъ дотащились до Екатеринослава. Дорога отъ Курска, гдѣ шоссе прекратилось, невыразимо мерзка. Грязь по колѣни; мы ѣхали не болѣе 3 и даже 2 версть въ часъ, шагомъ; въ темнотѣ не было возможности ѣхать, не подвергаясь опасности сломить шею, и потому мы принуждены были оставаться по 6 часовъ на станціи, покуда темнота проходила. Насъ засталъ на дорогѣ около Бѣлгорода жесточайшій ураганъ 10), который былъ также, какъ я слышу, и въ Севастополѣ. Не знаю, когда-то доѣдемъ; грязь и здѣсь ужаснѣйшая. Мы ѣдемъ трое въ тарантасѣ. Калашниковъ съ вещами въ телѣгѣ слѣдуетъ позади; ось у телѣги переломилась, ее подлецъ ямщикъ навелъ, я думаю, нарочно на сугробъ и свалилъ въ канаву. Мы до сихъ поръ всѣ, слава Богу, здоровы. Здѣсь надобно купить кой-что и именно большіе мужицкіе или охотничьи сапоги; говорятъ, что въ Крыму несосвѣтимая грязь. — Что ты дѣлаешь, моя душка, здорова ли, здоровы ли дѣти. Цѣлую васъ всѣхъ всякій день заочно и молюсь. Прощай, кланяйся Машѣ 11) и всѣмъ нашимъ. Теперь напишу уже изъ Севастополя. Погода перемѣнчива; вчера было такъ тепло, что я уже хотѣлъ вынуть шинель, а сегодня опять холодно. Надобно сказать Антонскому 12), что почты между Харьковымъ и Екатеринославомъ въ самомъ жалкомъ состояніи. Вчера мы на одной станціи взяли курьерскихъ лошадей; не нашли ни смотрителя, ни помощника, ни ямщика, подорожную не вписали въ книгу, прогоновъ не заплатили, потому что некому было платить, и уѣхали (эта станція называется Константиноградъ); содержатели почти вездѣ жиды.

Прощай еще разъ. Цѣлую тебя и дѣтей.

4.

14. Севастополь. Воскресеніе.

Пріѣхалъ въ Севастополь 12 числа и спѣшу тебя увѣдомить, милая Саша, что, слава Богу, живъ и невредимъ. Подробное письмо началъ было писать вчера, но не успѣлъ окончить; завтра ѣдетъ фельдъегерь, а мнѣ некогда; съ 8 часовъ утра до 6 часовъ вечера остаюсь въ госпиталѣ, гдѣ кровь течетъ рѣками, слишкомъ 4,000 раненыхъ. Скоро поѣду въ Симферополь на встрѣчу сестрамъ милосердія; усталъ, лежу и пью чай; погода сегодня, какъ въ августѣ или въ концѣ іюля у насъ, но зато вчера цѣлый день шелъ дождь. Чрезъ нѣсколько дней ты получишь первый отчетъ, который и сообщишь Здекауеру!13) для прочтенія моимъ однокорытникамъ. Слышится трескъ бомбъ и Ядеръ, къ вечеру, но не слишкомъ часто. Дѣла столько, что некогда и подумать о семейныхъ письмахъ. Чу, еще залпъ; но мы въ безопасности: остановились въ бастіонѣ № 4 Сѣверной стороны.

Не сердись, душка, что пишу мало, но скоро получишь цѣлую кучу любопытныхъ извѣстій и о дорогѣ и о нашемъ пребываніи. Я выѣзжаю утромъ въ.8 часовъ на казацкой лошади въ госпиталь и возвращаюсь весь въ крови, въ поту и въ нечистотѣ въ 4, 5 и 6 часовъ вечера. Цѣлую тебя, прижимаю къ сердцу. Поцѣлуй дѣтей, скажи себѣ и имъ, что мужъ и отецъ думаетъ объ васъ и за 2,000 верстъ.

Прощай, моя душка.

5.

12 ноября. Пятница. 1854. Севастополь.

Слава Богу, здоровый, слѣдовательно, живой прибылъ сегодня въ 12 часовъ утра въ Севастополь. Какъ былъ, такъ и есть; такой же точно, какъ выѣхалъ изъ Петербурга, нисколько не перемѣнился, тебя люблю по прежнему, какъ? — ты это сама знаешь. Ты, я знаю, милая Саша, была бы довольна и этимъ однимъ извѣстіемъ, но ость люди, которые мѣшаются въ чужія дѣла и хотятъ непремѣнно знать, какъ и что и почему и тьму подробностей, для тебя вовсе незанимательныхъ. Я думалъ-думалъ, какъ бы угодить этимъ господамъ, а не угодить нельзя добрымъ людямъ. Тѣмъ предисловіе кончается; я дремлю послѣ реброкрушительной прогулки по Бахчисарайскому шоссе и засыпаю.

13 ноября. День моего рожденія о чемъ я вспомнилъ только сегодня, т. е. 14 ноября.

14 ноября. Пишу, милая Саша, не для тебя одной, а и для другихъ добрыхъ людей, а, главное, и для себя, можетъ быть.

Дорога отъ Курска до Севастополя есть рядъ мученій для того, кто находится въ пріятномъ заблужденіи, что дороги назначены для уменьшенія пространства и времени въ житейскомъ сообщеніи. Я разсматриваю ихъ, какъ особенный родъ сотрясенія, полезнаго для моихъ кишекъ, и потому отношу поѣздку въ Севастополь осенью и преимущественно въ военное время къ превосходной гимнастикѣ брюшныхъ внутренностей. Толчки, перегибы, перекаты и тьма другихъ тѣлодвиженій, конечно, не вовсе безъизвѣстныхъ жителямъ Гороховой и Вознесенской 14), встрѣчаются здѣсь въ такомъ мифологическомъ объемѣ, что, наконецъ, понятіе о ровномъ мѣстѣ начинаетъ дѣлаться чѣмъ-то вродѣ мифа. Тарантасъ нашъ оказался образцомъ прочности, однако же и онъ, благодаря усиліямъ ямщиковъ насъ опрокинуть, не устоялъ и, свалившись въ одну прекрасную ночь на бокъ въ канаву, треснулъ. Трещина, которая могла бы надѣлать намъ множество хлопотъ, къ счастью, обнаружилась въ Екатеринославѣ, — мѣстѣ, судя по тремъ вещамъ, достигшемъ уже значительной степени образованности. Эти три несомнѣнныя свидѣтельства, хотя и не совсѣмъ лестныя для нашего національнаго самолюбія, суть: во-первыхъ, аптекарскій счетъ за медикаменты, купленные мною для раненыхъ, во-вторыхъ, булки и хлѣбы изъ крупитчатой муки, бѣлой какъ снѣгъ, въ числѣ 17, на полтину серебра, въ третьихъ, исправленіе треснувшей подушки и шкворня въ тарантасѣ каретникомъ. Если говорится объ аптекарѣ, булочникѣ и каретникѣ, то ты, разумѣется, уже догадываешься, что дѣло идетъ о нѣмцахъ, но все равно я подражаю жиденку изъ фельдшерской школы 2-го военно-сухопутнаго госпиталя, который, на вопросъ мой, какъ сказать по-еврейски: здравствуй, отвѣчалъ: «gut Morgen». Харьковъ въ отношеніи образованности, несмотря на то, что университетскій городъ, стоитъ, по моему мнѣнію, гораздо ниже Екатеринослава. Харьковскій аптекарь, хотя, разумѣется, тоже нѣмецъ, несмотря на мое письменное приглашеніе и выгодную перспективу сбыть съ рукъ свой матеріалъ, не явился, отговариваясь тѣмъ, что онъ не хочетъ; это уже, очевидно, переходъ къ восточной беззаботности. Смотритель Харьковской станціи сдѣлался вѣжливымъ только послѣ многихъ увѣреній, что я знакомъ и даже нѣсколько сродни Антонскому. Тарантасъ, исправленный совѣстливо въ Екатеринославѣ, обязанъ своею трещиною именно харьковскому ямщику, а телѣга, нагруженная нашими чемоданами и фельдшерами, едва совершенно не развалилась отъ быстраго переката съ сугроба въ ровъ, едва ли учиненнаго не съ умысломъ также харьковскимъ ямщикомъ. Съ тѣхъ поръ участь этого экипажа сдѣлалась и продолжаетъ быть для насъ предметомъ постоянныхъ заботъ и тревогъ. Такъ какъ содержимое и содержащее этого замѣчательнаго продукта Рогожской улицы играетъ не маловажную роль въ нашей экспедиціи, то нужно на немъ остановиться нѣсколько времени. Ник. Петр. Волковъ, оказавшій столько практическаго ума и опытности въ выборѣ нашего тарантаса, слишкомъ довѣрилъ льстивымъ обѣщаніямъ Рогожскаго телѣжника, вѣроятно, тронутый его престарѣлыми лѣтами, клятвенными увѣреніями и хроническимъ удушьемъ, заставлявшимъ думать, что маститый негоціантъ телѣгъ долженъ вскорѣ предстать предъ судъ Божій. Справедливость требуетъ, впрочемъ, упомянуть, что выборъ былъ сдѣланъ не безъ строгаго, хотя и односторонняго изслѣдованія. Ник. Петр. самъ убѣдился посредствомъ осязанія указательнымъ перстомъ, что передняя ось телѣги изготовлена была по всѣмъ правиламъ искусства, т. е. снабжена снизу желѣзной полосою, но задняя ось, именно та, которая не устояла, осталась не изслѣдованною и оказалась впослѣдствіи чисто-березовою, безъ всякой металлической примѣси. Слѣдствія излишней довѣрчивости г. Волкова были пагубны. Послѣ телѣгокрушенія за Харьковомъ мы должны были разстаться съ Калашниковымъ. Этотъ ревностный чиновникъ рѣшился принести жертву наукѣ и человѣчеству и, подвергнувъ себя разлукѣ съ нами и всѣмъ опасностямъ одиночнаго странствія въ краю неизвѣстномъ и безпутномъ, принялъ начальство надъ разломанной телѣгой и ея содержимымъ съ твердымъ намѣреніемъ или умереть или доставить все въ настоящемъ видѣ въ Севастополь. Сказано — сдѣлано. Къ вящей похвалѣ этого неутомимаго офицера здравія 15) должно прибавить, что здоровье его въ Орлѣ возбудило въ насъ большія опасенія. Онъ вдругъ, послѣ одного сытнаго обѣда, началъ видѣть мальчиковъ. Не мало было наше изумленіе, когда на станціи, ночью, сидя вмѣстѣ съ ямщикомъ, онъ началъ громко разговаривать самъ съ собой, говорить о какомъ-то мальчикѣ, о генеральшѣ Пироговой и т. п. Мы усадили его въ тарантасъ и успокаивали по возможности, но каковъ былъ нашъ ужасъ, когда онъ вдругъ заговорилъ о катеръ-клозетѣ, а тамъ, гдѣ онъ сидѣлъ, лежали икра и колбасы. Наконецъ, ужасъ нашъ перешелъ въ истинное отчаяніе, когда на всѣ увѣщанія и увѣренія съ нашей стороны, что онъ сидитъ въ тарантасѣ и что здѣсь рѣшительно никакого нѣтъ катеръ-клозета, нашъ паціентъ отвѣчалъ прехладнокровно, все равно. Къ нашему счастію пароксизмъ бреда продолжался не долго и на слѣдующей станціи благополучно окончился обильнымъ испражненіемъ. Разставшись съ телѣгой, мы думали долетѣть мигомъ до Севастополя, но не тутъ-то было. Если станціи и дороги между Курскомъ и Харьковомъ были плохи и мало способствовали къ продолженію пути, то между Курскомъ и Екатеринославомъ онѣ сдѣлались чисто непреодолимымъ препятствіемъ къ достиженію этой цѣли. Трудно рѣшить, въ комъ болѣе должно искать причины: въ черноземѣ ли, расплывшемся отъ дождей въ какую-то клейкую жижу, или въ станціонныхъ смотрителяхъ и въ жидахъ-содержателяхъ станцій. Одно скажу только положительно, что если Антонскій почитаетъ почтовое управленіе въ Новороссіи достигшимъ подъ его надзоромъ хотя нѣкоторой степени не то что совершенства, а просто только одной сносности, то онъ жестоко ошибается. Доходило до того, что мы, видя безполезность всѣхъ мѣръ кротости, вытащили изъ глубины тарантаса трость, пріобрѣвшую, по мѣсту ея происхожденія, названіе швейцарки, и начали ею валять встрѣчнаго и поперечнаго на станціи. Это травматическое пособіе оказало блестящій успѣхъ, такъ что на одной станціи Константиноградѣ мы своеручно вывели курьерскихъ лошадей изъ конюшни и отправились, не заплативъ прогоновъ и не записавъ въ книгу подорожной по весьма естественной причинѣ, что не кому было ни записывать, ни получать деньги. На одной изъ этихъ станцій жидъ-хозяинъ тѣмъ только спасся отъ крушительнаго дѣйствія швейцарки, что залегъ посрединѣ дороги въ грязь и оттуда велъ перепалку съ нами словесно, пока наконецъ я употребилъ рѣшительныя мѣры, пустивъ фельдшера Никитина 16) за нимъ въ атаку галопомъ. Никитинъ, хотя и воспріявшій, по его словамъ, при самомъ рожденіи святое крещеніе, преслѣдовалъ, однако же, непріятеля только до тѣхъ поръ, пока услыхалъ жалобный вопль сбѣжавшихся на помощь бѣгущему евреекъ, и бросился опрометью назадъ, а между тѣмъ швейцарка побывала на спинѣ писаря, старавшагося коварно исполнить волю хозяина-жида.

6.

24 ноября 1854 г.

Ѣду сегодня въ Симферополь, дня на 4, посмотрѣть на госпиталь и узнать о сестрахъ милосердія, которыя должны на дняхъ явиться.

Не знаю, отчего ты еще не получила моихъ двухъ писемъ съ дороги: изъ Харькова и Екатеринослава. Въ Харьковѣ я отдалъ съ рукъ на руки станціонному смотрители, въ Екатеринославѣ — отослалъ на почту, оба письма въ казенныхъ конвертахъ.

Всѣ твои письма до шестого, отъ 13 ноября, получилъ; вижу, что ты, моя душка, несовсѣмъ благоразумно переносишь разлуку. Господь съ тобой, утѣшься; вѣдь ты знаешь хорошо, что съ тобой ли, безъ тебя ли, я все-таки тебя люблю больше всего на свѣтѣ, такъ о чемъ же грустить, положись на волю Божію и будь спокойна. Вмѣсто меня ограничься покуда дѣтьми, а тамъ посмотримъ. Богъ не оставитъ.

Когда я ворочусь, неизвѣстно, но разумѣется, что не буду медлить ни минуты, чтобы утѣшить тебя. Говорятъ, что они скоро будутъ бомбардировать, другіе говорятъ, что будутъ зимовать, короче здѣсь также мало знаютъ, какъ и въ Петербургѣ.

Я началъ писать журналъ моей экспедиціи и посылаю тебѣ первые 2 листка; кто интересуется, какъ, напримѣръ, Здекауеръ, Глазенапъ 17), можешь имъ дать прочесть. Для тебя же должно знать, что я едва управляюсь съ дѣломъ и возвращаюсь вечеромъ усталый и потому журналъ мой пишу отрывками. Покуда здѣсь спокойно; отъ времени до времени слышится канонада, особливо ночью, когда мѣшаютъ работамъ; ядра до насъ еще не долетаютъ, а много, много если падаютъ въ бухту.

Матросы и солдаты убѣждены, что Севастополь не будетъ взятъ, но все. покрыто мракомъ неизвѣстности; но только извѣстно и очевидно, что раненые валяются, какъ собаки, и долго, долго нужно хлопотать, пока ихъ сколько нибудь приведутъ въ положеніе, мало-мальски сносное.

Я въ Симферополѣ оставлю мой чемоданъ и все тяжелое, останусь тамъ дней пять и болѣе.

Поцѣлуй и благослови дѣтей, прощай, моя душка, не грусти, ради Бога, а то ты и на меня грусть наведешь, а покуда я доволенъ хотя тѣмъ, что моя поѣздка не безъ пользы. Всѣ четыре врача прибыли и мы восемь человѣкъ живемъ, покуда вмѣстѣ въ двухъ комнатахъ.

Цѣлую, обнимаю, прижимаю къ сердцу тебя и дѣтей.

(Начало журнала экспедиціи).

Жестокій ураганъ 2 ноября, надѣлавшій много бѣдъ нашимъ непріятелямъ, не пощадилъ и насъ; онъ насъ засталъ на дорогѣ въ темную ночь, и мы думали, что конецъ приходитъ нашему тарантасу. Представь себѣ клейкую вязкую грязь по мыщелки, темную ночь и вихорь такой, что на ногахъ не устоишь. Мы рады, рады были, что добрались шагомъ, дѣлая по 4 версты въ часъ, наконецъ, до какой-то лачуги, названной почтовымъ департаментомъ станціоннымъ домомъ, съ разбитыми окнами, съ одной грязной конурой и пьянымъ смотрителемъ. Здѣсь мы должны были, сидя, провести почти цѣлую ночь. Но все это еще было золото въ сравненіи съ тѣмъ, что насъ ожидало въ самомъ Крыму; здѣсь, переѣхавъ въ Перекопѣ черезъ Днѣпръ, наше путешествіе началось съ того, что мы засѣли съ шестеркою лошадей въ грязь и просидѣли бы въ ней безъ сомнѣнія цѣлую ночь (выѣхавъ со станціи около 4 часовъ), если бы одинъ благодѣтельный хохолъ, ѣхавшій порожнемъ, не взмиловался надъ нами и не впрягъ пару воловъ; круторогіе дернули и вытянули разомъ и тарантасъ и голодную шестерку. Въ Перекопъ мы пріѣхали уже ночью и, чтобы отдохнуть отъ грязи и побоевъ, причиненныхъ лошадямъ, ямщикамъ и жидамъ, отправились въ гостинницу. При входѣ въ нее, едва не утонувъ въ огромной лужѣ, мы нашли дверь запертою на замокъ. Когда дверь послѣ различныхъ и долговременныхъ усилій съ нашей стороны наконецъ отворилась, мы вступили въ огромный запачканный сарай, посрединѣ котораго стоялъ не менѣе запачканный билліардъ: на стѣнахъ смѣлая кисть какого-то иностраннаго артиста изобразила Минина и Пожарскаго. Содержатель гостинницы, грекъ, увѣрялъ, что онъ можетъ насъ угостить прекраснымъ ужиномъ; это обѣщаніе такъ одушевило моего сопутника г. Сохраничева, что онъ заказалъ бифштексъ изъ говяжьяго филе, желая, чтобы онъ непремѣнно былъ взятъ изъ края и приготовленъ по всѣмъ правиламъ искусства. Грекъ не только обѣщалъ удовлетворить этому смѣлому гастрономическому порыву чувствъ, но еще предлагалъ пирожки, борщъ и вино-выморозки такого чудеснаго качества, что во всемъ Крыму ему не было подобнаго. Мы усѣлись въ пріятномъ ожиданіи у окна, открывавшагося въ буфетъ, и вскорѣ мужикъ изъ Владиміра въ изорванномъ архалукѣ съ всклокоченной бородой и съ плутоватой усмѣшкой, называвшій себя маркеромъ, подалъ намъ черезъ это окно нѣсколько кусковъ говядины, принадлежавшей нѣкогда какой-то, только ужъ никакъ не филейной, части быка, пару пирожковъ, весьма сходныхъ съ резиновыми калошами, и бутылку знаменитыхъ выморозковъ. Къ нашему счастію, слѣдствіемъ этого ужина было только урчаніе въ животѣ и изжога. — По мѣрѣ того, какъ мы приближались къ мѣсту, обратившему на себя вниманіе всей Европы, исчезало всякое различіе между обыкновенными и курьерскими лошадьми и, наконецъ, за Симферополемъ кончалось обидное неравенство ѣдущаго по своей надобности и фельдъегеремъ. Все ѣдущее впередъ и назадъ, наконецъ, остановилось на станціи въ Бахчисараѣ и почтовая дорога сдѣлалась непреодолимымъ препятствіемъ къ достиженію Севастополя, такъ что 60 верстъ между двумя этими городами нужно было ѣхать цѣлые 2 сутокъ. — Въ Бахчисараѣ я встрѣтилъ на дорогѣ Шеншина, которому Главнокомандующій далъ порученіе осмотрѣть и организовать временные госпитали въ Бахчисараѣ и въ Симферополѣ, объявивъ ему, что онъ отдалъ приказаніе Херсонской коммиссіи заготовить все нужное для ихъ обзаведенія, и прибавивъ между прочимъ въ своей инструкціи, что о слѣдствіяхъ этого порученія Шеншинъ долженъ дать отчетъ не ему, а Министру, его же просто только увѣдомить. Шеншинъ, встрѣтившись со мною, воротился въ Бахчисарай, и мы пошли вмѣстѣ осматривать временный госпиталь. Описать, что мы нашли въ этомъ госпиталѣ, нельзя. Горькая нужда, славянская беззаботность, медицинское невѣжество и татарская нечисть соединились вмѣстѣ въ баснословныхъ размѣрахъ въ двухъ казарменныхъ домишкахъ, заключавшихъ въ себѣ 360 больныхъ, положенныхъ на нарахъ одинъ возлѣ другого, безъ промежутковъ, безъ порядка, безъ разницы, съ нечистыми вонючими ранами возлѣ чистыхъ, въ пространствѣ по благоусмотрительному человѣколюбію врача и смотрителя, герметически запертыхъ при. температурѣ слишкомъ 18° Р., не перевязанныхъ болѣе сутокъ, вѣроятно, также изъ человѣколюбія. Врачъ и его помощникъ, одинъ ординаторъ, оба безотвѣтныя пѣшки торчали тутъ и служили живымъ укоромъ сословію и администраціи. Шеншинъ, очевидно, доброжелающій и ревностный, но еще молодой и незнакомый съ дѣломъ человѣкъ, убѣдившись нашими доказательствами, что онъ завелъ насъ не въ госпиталь, а въ нужникъ, разразился надъ комисаромъ, зашедъ въ сарай, гдѣ нашлись спрятанными кухонные котлы, существованіе которыхъ онъ признавалъ недоказаннымъ. Крикливыя угрозы быть разжалованнымъ въ солдаты и «подлеца» опытный въ своемъ дѣлѣ комисаръ съѣлъ, не поморщившись, приложивъ два пальца къ козырьку и сказавъ про себя: «видали мы этакихъ». — Только въ Бахчисараѣ я началъ предвидѣть, въ какомъ состояніи найду раненыхъ защитниковъ Севастополя; но все-таки то, что послѣ нашелъ, превзошло всю мѣру моихъ опасеній. Отправившись изъ этого татарскаго вертограда часа въ 4 пополудни, мы доѣхали кое-какъ шагомъ, купаясь въ грязи, до Дувановъ, — послѣдней станціи предъ Севастополемъ, нисколько не замѣчая, что мы приближаемся къ театру войны и, если бы отдаленный грохотъ залповъ, отъ времени до времени доносившійся до насъ, не напоминалъ намъ, что вскорѣ сами должны сдѣлаться дѣятельными участниками въ кровопролитіи, то я бы, пожалуй, счелъ эту прогулку по грязи довольно забавною. Наконецъ, въ Дуванахъ оказались первые слѣды лагерной администраціи. Намъ отвели ночлегъ въ домѣ волостного правленія, тяготѣвшаго надъ разбѣжавшимися теперь татарами. Хозяиномъ этого дома былъ въ настоящее время комисаръ, занимавшійся продовольствіемъ войскъ и устроившійся на своей бивуачной квартирѣ не безъ комфорта. У него оказались походныя кресла, въ которыхъ я очень порядочно заснулъ и спалъ бы даже еще лучше, если бы меня не разбудили желудочные припадки Сохраничева, еще сохранившаго воспоминанія о знаменитомъ Перекопскомъ бифштексѣ. Комисаръ былъ человѣкъ, очевидно, опытный и любящій порядокъ и этикетъ. Онъ устроилъ изъ бочки форменный столъ, покрывъ ее доскою, а доску — краснымъ сукномъ; воспользовался и расщелиною между досками пола въ конуркѣ, стоявшей во дворѣ, приспособивъ ее къ удовлетворенію самыхъ необходимыхъ нуждъ человѣка. По утру мы проснулись съ мыслью, что находимся въ 16 верстахъ отъ Севастополя и что наступилъ послѣдній день нашихъ ожиданій.увидѣть и услышать собственными глазами и ушами то, о чемъ мы такъ много говорили и слышали.

По дорогѣ отъ Дувановъ до Севастополя можно было уже догадаться, что подъѣзжаешь, или, правильнѣе, ползешь къ мѣсту военныхъ дѣйствій. Въ вязкой грязи, толкаясь по рытвинамъ, спускаясь съ горъ и поднимаясь на горы, тянулись ряды телѣгъ и арбъ, нагруженныхъ сѣномъ, сухарями и ранеными; по 2 и по 4 человѣка на телѣгу скучены были раненые защитники Севастополя, отправлявшіеся въ Бахчисарай и оттуда въ Симферополь, гдѣ ихъ ожидала та же самая участь, т. е., быть сваленными на нары и валяться въ грязи и нечистотѣ подъ наблюденіемъ врачей. Хотя я и положилъ себѣ правиломъ врученныя мнѣ деньги Великою Княгинею, Комитетомъ 18) и другими не давать въ руки больнымъ, но безпріютное положеніе транспортирующихся поневолѣ меня вынудило раздать имъ по 1 рублю серебромъ на телѣгу для мелочныхъ расходовъ. Около 12 часовъ утра мы поднялись на гору и намъ представился, наконецъ, Севастополь во всей красѣ. Мѣстоположеніе великолѣпное. Море и горы. Особливо часть города, извѣстная подъ именемъ Корабельной слободы, расположена живописно амфитеатромъ на горѣ. Нѣтъ сомнѣнія, что нѣтъ въ цѣломъ свѣтѣ лучше Севастопольской бухты. Широкая (въ 1¼ версты), глубокая, извилистая, съ крутыми берегами, съ изумрудной водой и окруженная со всѣхъ сторонъ горами.

24—28 ноября. Продолженіе.

Не смотря на грязь и тряску, я не могъ достаточно налюбоваться Севастополемъ, подъѣзжая къ нему 12 ноября утромъ. Наконецъ, нашъ тарантасъ остановился невдалекѣ отъ квартиры Главнокомандующаго и Великихъ Князей,19). Мы думали сначала отыскивать Начальника Штаба, чтобъ ему представиться и, чуть было ужъ не поворотили на Сухую балку, гдѣ онъ живетъ, или, лучше, гнѣздится съ своимъ штабомъ, какъ къ счастью намъ вышелъ на встрѣчу докторъ Боссе и еще одинъ морской врачъ, высокій, дородный, съ важной физіономіей, хотя и не безъ улыбки; я его принялъ сначала за офицера и не обратилъ на него достаточнаго вниманія, которое долженъ бы былъ оказать собрату. Первою мыслью былъ притонъ. На одной станціи передъ Екатеринославомъ встрѣтившійся намъ фельдъегерь сообщилъ, между многими нелѣпостями (какъ, напримѣръ, что наши штуцерные такъ хорошо стрѣляютъ, что удивляютъ, даже англичанъ), двѣ вещи, заставившія насъ призадуматься: во-первыхъ, что весь Штабъ Главнокомандующаго кочуетъ на открытомъ воздухѣ, безъ палатокъ, кто какъ можетъ, иной въ тарантасѣ, другой просто въ грязи, а самъ Главнокомандующій на пароходѣ; во-вторыхъ, что другого средства въ Севастополѣ нѣтъ передвигать ноги, какъ напяливши на нихъ охотничьи сапоги. Основываясь на этомъ, мы твердо рѣшились не разставаться, во чтобы то ни стало, съ нашимъ тарантасомъ, снабдить его снутри войлокомъ и клеенкою, а для защиты нижнихъ конечностей купить въ Екатеринославѣ за недостаткомъ охотничьихъ простые мужицкіе сапоги и длинные шерстяные чулки. Такъ и сдѣлали. Можно вообразить наше удовольствіе, когда Боссе вызвался съ необыкновенною любезностью намъ отыскать квартиру въ батареѣ чрезъ доктора Генриха, знакомаго съ мѣстностью; и дѣйствительно чрезъ полчаса намъ были отведены двѣ комнаты со сводами въ нижнемъ этажѣ сѣверной батареи № 4; въ этихъ комнатахъ лежалъ раненый генералъ Соймоновъ 23), умершій отъ раны въ брюхо при дѣлѣ 24 октября; въ этой же батареѣ помѣщались больные и раненые офицеры и — самое важное для насъ — возлѣ нашей квартиры была госпитальная кухня; слѣдовательно и столъ нашъ былъ обезпеченъ.

Я тотчасъ же отправился къ начальнику штаба, и высокій, дородный, съ важной физіономіей, но не безъ улыбки врачъ вызвался меня провожать. По дорогѣ, берегомъ бухты, я увидалъ съ десятокъ огромныхъ пушекъ, заклепанныхъ и лежавшихъ на берегу. На вопросъ мой, что это такое, врачъ отвѣчалъ, что это слѣдствія недоразумѣнія; когда непріятель шелъ отъ сѣверныхъ фортификацій на югъ, то приказаніе Меньшикова не было понято якобы и пушки эти заклепали и сбросили съ батареи въ море, думая, что непріятель непремѣнно овладѣетъ батареею и будетъ ими стрѣлять по городу. Теперь же. когда это предчувствіе не сбылось, то наши ловятъ свои же пушки въ морѣ, вытаскиваютъ и расклепываютъ. Изъ этого одного обстоятельства мнѣ стало ясно, что хотя приказаній главнокомандующаго и не поняли, но все таки хорошо поняли, что Севастополю несдобровать, когда бы непріятель занялъ сѣверныя укрѣпленія. И дѣйствительно, всѣ свидѣтельства очевидцевъ, и знающихъ и незнающихъ дѣла, въ томъ согласны, что, остановись непріятель на сѣверной сторонѣ города, и онъ бы просто церемоніальнымъ маршемъ могъ взойти въ него безъ малѣйшаго препятствія. Все было въ страхѣ и трепетѣ, а о защитѣ никто не думалъ. Стоитъ только посмотрѣть на Севастополь съ сѣверныхъ возвышеній и видишь предъ собой почти всю бухту съ флотомъ и весь городъ, какъ на ладони. Дурачье не поняли этого, а послѣ хвастались въ газетѣ описаніемъ глупаго и труднаго марша съ сѣвера на югъ, который спасъ городъ. Глупому крику гусей былъ одолженъ Римъ спасеніемъ, глупому маршу англо-французовъ — Севастополь. Такъ ужъ вѣрно угодно Богу, что случай и безсмысліе въ великихъ происшествіяхъ назначены играть болѣе важную роль, чѣмъ человѣческая прозорливость и остроуміе. Зачерпнувъ раза три полныя колоши грязи, я прибылъ, наконецъ, къ начальнику штаба, генералу Семякину. Онъ сидѣлъ въ нагольномъ тулупѣ и бесѣдовалъ съ своимъ врачемъ, бывшимъ моимъ ученикомъ, Геонрици 20). У негоже встрѣтился съ Баумгартеномъ. Оказалось, что и этого героя я знаю; онъ меня помнитъ, по крайней мѣрѣ, по одной операціи, которую я сдѣлалъ ему за нѣсколько лѣтъ. Поговоривъ нѣсколько о томъ, нему нельзя помочь, я хотѣлъ было отдѣлиться этимъ однимъ визитомъ и передать мой конвертъ на имя главнокомандующаго начальнику штаба; но онъ не взялся за это и посовѣтовалъ мнѣ самому отправиться. Возвратившись къ моему тарантасу, я увидѣлъ Обермиллера, объясняющагося съ Великимъ Княземъ Михаиломъ Николаевичемъ. Я долженъ былъ также остановиться и отвѣчать на нѣкоторые вопросы о дорогѣ, раненыхъ, сестрахъ милосердія и т. п. — Въ 6 ч. вечера нужно было отправиться къ главнокомандующему. Свойства окружающихъ его лицъ не безъизвѣстны. Открылось, что и лейбъ-медикъ его пришелся по масти. Высокая, дородная, съ важной физіономіей, но не безъ улыбки, особа, провожавшая меня къ начальнику штаба, былъ никто другой, какъ докторъ Таубе 21), мой старинный паціентъ и извѣстный мнѣ и цѣлому Дерпту по оригинальному производству экзамена. Онъ былъ казеннокоштный студентъ Дерптскаго университета и имѣлъ необыкновенное отвращеніе къ экзамену на степень лекаря. Отвращеніе это дошло до! болѣзненнаго состоянія, обнаружившагося подъ видомъ истерики. Когда деканъ факультета Вальтеръ 22), не смотря на всѣ отговорки, приказалъ педелямъ доставить Таубе живого или мертваго къ себѣ на домъ для экзамена, то его, дѣйствительно, привели подъ руки и, какъ онъ объявилъ, что, сидя, не можетъ экзаменоваться, то его положили на диванъ, окружили со всѣхъ сторонъ и начали экзаменовать, стараясь отъ времени до времени освѣжать упавшія его силы холодною водою. Я никакъ не могъ догадаться, что блѣдный, какъ полотно, и изможденный экзаминандъ Дерптскаго университета есть одно и то же лицо съ дороднымъ, важнымъ, хотя и не безъ улыбки, лейбъ-медикомъ главнокомандующаго сухопутными и морскими силами въ Крыму. Въ 6 часовъ вечера я дотащился кой-какъ до маленькаго домишка съ грязнымъ дворомъ, гдѣ засѣдалъ главнокомандующій. Едва обо мнѣ доложили, какъ дверь отворилась, и я сталъ передъ нимъ, что называется, носъ къ носу. Въ конуркѣ, аршина въ три въ длину и столько же въ ширину, стояла, сгорбившись, въ какомъ-то засаленомъ архалукѣ судьба Севастополя. У одной стѣны стояла походная кровать съ круглымъ кожаннымъ валикомъ вмѣсто подушки; у окна стоялъ столъ, освѣщенный двумя стеариновыми огарками, а у стола въ большихъ креслахъ сидѣлъ писарь, который тотчасъ же ушелъ. «Вотъ, какъ видите-съ, въ лачужкѣ-съ, принимаю васъ» были первыя слова главнокомандующаго, произнесенныя тихимъ голосомъ; за этимъ слѣдовало «хи, хи, хи» съ какимъ-то спазмодически принужденнымъ акцентомъ. «Пожалуйте,, присядьте-съ», продолжалъ онъ, подавая мнѣ кресла, еще согрѣтыя сѣдалищнымъ мясомъ писаря, а самъ садясь на край кровати; «были вы у меня-съ, когда я ребро переломилъ-съ; я никакъ не могу этого вспомнить-съ». — «Вылъ, Ваша Свѣтлость, но ушелъ, когда вы только что начали приходить въ себя». — Потомъ онъ распечаталъ поданный мною конвертъ, пробѣжалъ его, надѣвъ очки, и спросилъ тѣмъ же тихимъ, беззвучнымъ тономъ, видѣлъ ли я госпитали на моемъ пути. «Къ сожалѣнію, я видѣлъ одинъ, отвѣчалъ я, но въ такомъ состояніи, что желалъ бы лучше не видать его». «Да-съ, было еще хуже-съ, 24-го 23); мы не знали, что и начать-съ, лежали-съ на голой землѣ и подъ ливнями-съ». — Есть два рода оправданій: одинъ — просто врать, а другой — говорить правду, описывая собственную вину, какъ нельзя хуже; выслушавъ такого правдолюба, поневолѣ призадумаешься, духа не достанетъ сказать: да кто же, чортъ возьми, виноватъ, какъ не ты самъ? Это именно я и подумалъ, слушая какъ старикъ сухо и безстрастно оправдывался, обвиняя самого себя. — Да, 24-го октября дѣло не было нежданное, его предвидѣли, предназначили и не позаботились. 10 и даже 11000 было выбытыхъ изъ строя, 6000 слишкомъ раненыхъ и для этихъ раненыхъ не приготовили ровно ничего; какъ собакъ, бросили ихъ на землѣ, на нарахъ, цѣлыя недѣли они не были перевязаны и даже не накормлены. Укоряли англичанъ послѣ Альмы, что они ничего не сдѣлали въ пользу раненаго непріятеля; мы сами 24 октября ничего не сдѣлали. Пріѣхавъ въ Севастополь 12 ноября, слѣдовательно, 18 дней послѣ дѣла, я нашелъ слишкомъ 2000 раненыхъ, скученныхъ вмѣстѣ, лежащихъ на грязныхъ матрацахъ, перемѣшанныхъ, и цѣлые 10 дней почти съ утра до вечера долженъ былъ оперировать такихъ, которымъ операціи должно было сдѣлать. тотчасъ послѣ сраженія. — Только послѣ 24-го явился начальникъ штаба и генералъ-штабъ-докторъ; до того, какъ будто и войны не было; не заготовили ни бѣлья для раненыхъ, ни транспортныхъ! средствъ и, когда вдругъ къ прежнимъ раненымъ прихлынуло 6000 новыхъ, то не знали, что и начать. За кого же считаютъ солдата? Кто будетъ хорошо драться, когда онъ убѣжденъ, что раненаго его бросятъ, какъ собаку. Навѣдавшись о здоровьѣ Сузы, главнокомандующій спросилъ и о сестрахъ милосердія: «Будетъ ли-съ толкъ отъ нихъ? Чтобы не сдѣлать-съ послѣ еще 3-го сифилитическаго отдѣленія въ госпиталѣ-съ». «Не знаю, Ваша Свѣтлость, отвѣчалъ я, все будетъ зависѣть отъ личности женщинъ, которыя будутъ выбраны. Мысль учрежденія, очевидно, хороша и уже практически примѣнена, остается знать, какъ удастся примѣненіе у насъ».

«Да-съ, правда, и у насъ теперь какая-то Дарья 24), говорятъ, очень много-съ помогала-съ и даже сама перевязывала-съ раненыхъ подъ Альмой… А что? вы уже пріютились?» — «Мнѣ уже отвели квартиру, Ваша Свѣтлость, лучше вашей». "Хи, хи, хи, хи, — судорожно произнесенное, но съ нѣкоторымъ удовольствіемъ. Послѣ этого онъ началъ разбирать кучу писемъ отъ плѣнныхъ и я, спросивъ его изъ учтивости, признаюсь, не изъ участія, — о состояніи его здоровья, счелъ за нужное убраться поскорѣе изъ жарко, нажарко натопленной лачужки, всталъ и откланялся. "Прощайте-съ, мы близко здѣсь живемъ другъ возлѣ друга-съ, и опять принужденно судорожное хи, хи, хи… Такъ окончилось свиданіе съ Провидѣніемъ Севастополя. Что же это такое? Пуфъ или правда? Что значитъ это уединеніе, это притворное спартанство? Къ чему жить въ лачужкѣ и хвастаться еще этимъ, когда можно бы жить и въ городѣ и въ батареѣ, гдѣ мы теперь живемъ. Что значитъ это смиреніе, эта тихая, прерывистая рѣчь? По дорогѣ въ Севастополь я познакомился съ двумя партіями: одна укоряетъ главнокомандующаго, что онъ не обращаетъ ни малѣйшаго вниманія на административную часть, имѣя въ виду только одну стратегическую; къ другой принадлежалъ именно Апраксинъ, который называлъ себя дуракомъ за то, что онъ, оставивъ жену и дѣтей, вступилъ опять въ службу, и оконтуженный возвращался во свояси. Апраксинъ, какъ кажется, добрый и честный парень, утверждалъ, что геній Меньшикова въ тайнѣ приготовляетъ огромные планы, что это — величайшій полководецъ, знающій всѣ глубины человѣческаго сердца, что онъ одинъ только можетъ спасти Севастополь и что безъ него все потеряно. Пріѣхавъ въ Севастополь, я, за исключеніемъ доктора Таубе, который nolens volens долженъ все хвалить въ своемъ паціентѣ, кромѣ его привязанности къ Радемахеру 25), Распайлю26) и атомистикѣ 27), узналъ только одну партію: ненавистниковъ, къ которой незамѣтно перешелъ я и самъ, посѣтивъ Бахчисарайскій и Севастопольскій военновременные госпитали. Главная квартира, тихая и безмолвная, какъ могила, — это уже, что ни говори, не по-русски, да и къ чему? Людямъ, у которыхъ жизнь на волоскѣ, скучать вредно. Беззаботность объ участи солдатъ (которыхъ онъ, говорятъ, ругаетъ на пропалую) и явственное пренебреженіе ко всему, что грѣетъ и живитъ, не можетъ при влечь сердца. Возможно-ли, чтобы главнокомандующій ни разу не пришелъ въ госпиталь къ солдатамъ, ни разу не сказалъ радушнаго слова тѣмъ, которые лѣзли на смерть. Я видѣлъ на Кавказѣ, что Воронцовъ при ходилъ самъ къ раненымъ, раздавалъ имъ деньги, награды, а Меньшиковъ пріѣзжалъ только однажды въ госпиталь къ генералу Вильбоа и не пришелъ взглянуть, какъ лежали на нарахъ скученные, замаранные, полусгнившіе легіоны, высланные на смерть. — Время покажетъ, что такое Меньшиковъ, какъ полководецъ; но, если даже онъ и защититъ Севастополь, то я не припишу ему никогда этой заслуги. Онъ не можетъ или не хочетъ сочувствовать солдатамъ, — онъ плохой Цезарь. Онъ хочетъ свои недостатки прикрыть мистическимъ молчаніемъ и притворнымъ спартанствомъ; но наврядъ ли многихъ надуетъ. Дай Богъ, чтобы все это было неправда, чтобы Меньшиковъ сдѣлался, дѣйствительно, великимъ мужемъ въ исторіи, я этого ему отъ души желаю, потому что желаю видѣть Севастополь въ нашихъ рукахъ; но то вѣрно, что солдаты не знаютъ своего полководца, полководецъ не заботится о солдатахъ. — Въ 2-хъ комнатахъ, отведенныхъ намъ въ батареѣ, насъ помѣстилось четверо, а потомъ, черезъ 9 дней, когда пріѣхало еще четверо врачей, и они всѣ помѣстились тутъ же; отъ этого наша квартира сдѣлалась похожею на Нижегородскую ярмарку. По утру мы всѣ выѣзжаемъ гуртомъ на казацкихъ лошадяхъ, прикомандированныхъ къ намъ начальникомъ штаба, вечеромъ собираемся вмѣстѣ. 12 дней въ Севастополѣ прошли одинъ, какъ другой; только 3 раза удалось побывать мнѣ въ самомъ городѣ, переѣхавъ на яликѣ Нахимова; два раза я былъ въ Дворянскомъ Собраніи, въ которомъ теперь устроенъ перевязочный пунктъ; въ танцовальной залѣ лежатъ на полу человѣкъ двадцать раненыхъ, въ билліардной дѣлаются операціи, на билліардѣ расположены перевязочныя вещи; до этого дома до сихъ поръ еще не долетали непріятельскія ядра; но, когда мы посѣщали другой перевязочный пунктъ, находящійся вмѣстѣ съ временнымъ госпиталемъ въ казармахъ около морского госпиталя, то въ бухтѣ показался нашъ пароходъ и въ то же самое мгновеніе пролетѣло мимо насъ въ почтительномъ разстояніи ядро съ англійской батареи и упало въ воду саженяхъ въ 10 отъ парохода. Изъ этихъ казармъ видны непріятельскія батареи, разсѣянныя по возвышеніямъ южной стороны города. Онѣ выстроены на крутой горѣ, на которую надо подниматься пѣшкомъ и не безъ труда по склизкой слякоти. Морской госпиталь, выстроенный на этой же самой горѣ, очищенъ отъ больныхъ; въ него во время бомбардировки, не смотря на выкинутый красный флагъ, летали бомбы, изъ которыхъ одна упала между двумя кроватями, лопнула, но не сдѣлала вреда; расказываютъ, какъ любопытный фактъ, что во время переноски больныхъ падавшія на дворъ бомбы не повредили ни одного больного, ни одного служителя; за то въ перевязочномъ пунктѣ, который устроили было насупротивъ госпиталя, въ домѣ Уптона, одна бомба влетѣла чрезъ крышу въ комнату, гдѣ дѣлали операціи, и оторвала у оперированнаго больного обѣ руки.