Естественная история религии (Юм) — ДО

Front matter

Давидъ Юмъ.

Естественная исторія религіи

Діалоги о естественной религіи.

Глава I

Первичной религіей людей былъ политеизмъ.

Мнѣ думается, что если мы разсмотримъ развитіе человѣческаго общества, [переходъ его] отъ грубыхъ началъ [общественности] къ состоянію болѣе совершенному, то окажется, что политеизмъ, или идолопоклонство, — и былъ и необходимо долженъ былъ быть первичной и самой древней религіей человѣчества. Мнѣніе это я постараюсь подтвердить при помощи нижеслѣдующихъ аргументовъ.

Что около 1700 лѣтъ тому назадъ все человѣчество исповѣдовало политеизмъ — это фактъ неоспоримый. Принципы сомнѣнія и скептицизма, которыхъ придерживались нѣкоторые философы, а также теизмъ, да и то не вполнѣ чистый, наблюдаемый у одного или двухъ народовъ, — не представляютъ собою возраженій, достойныхъ вниманія. Обратимся затѣмъ къ ясному свидѣтельству исторіи. Чѣмъ дальше мы углубляемся въ древность, тѣмъ больше находимъ мы человѣчество погруженнымъ въ политеизмъ: никакихъ признаковъ, никакихъ симптомовъ другой, болѣе совершенной религіи. Самыя древнія преданія человѣческаго рода все еще показываютъ намъ эту систему въ роли общенароднаго и господствующаго исповѣданія. Сѣверъ, югъ, востокъ, западъ — единогласно свидѣтельствуютъ о томъ-же фактѣ. Что-же можетъ быть противопоставлено столь полной очевидности?

Итакъ, въ древнее время, поскольку сохранились намъ отъ него письменныя или историческія свидѣтельства, человѣчество, повидимому, повсемѣстно исповѣдовало политеизмъ. Станемъ-ли мы утверждать послѣ этого, что въ еще болѣе древнія времена, до ознакомленія съ письменами, или-же до изобрѣтенія какихъ-бы то ни было искусствъ и наукъ, люди придерживались принциповъ чистаго теизма? Другими словами, что люди открыли истину, будучи невѣждами и варварами, но впали въ заблужденіе, лишь только пріобрѣли познанія и образованіе?

Утверждая это, мы не только противорѣчимъ всякой вѣроятности, но и тому, что мы знаемъ изъ наличнаго опыта относительно взглядовъ и мнѣній варварскихъ народовъ. Всѣ дикія племена Америки, Африки и Азіи придерживаются идолопоклонства; нѣтъ ни единаго исключенія изъ этого правила. Это настолько вѣрно, что еслибы какой-нибудь путешественникъ перенесся въ нѣкоторую неизвѣстную страну и увидалъ, что жители ея образованы и знакомы съ искусствами и науками, то — хотя и при данномъ предположеніи есть шансы противъ принадлежности ихъ къ теизму — онъ тѣмъ не менѣе, до дальнѣйшаго разслѣдованія вопроса, не могъ-бы опредѣленно высказаться по этому поводу; но если-бы онъ увидалъ, что жители эти — невѣжды и варвары, онъ могъ-бы сразу признать ихъ за идолопоклонниковъ, причемъ возможность ошибки съ его стороны врядъ-ли была-бы допустима.

Повидимому не подлежитъ сомнѣнію, что, согласно съ естественнымъ развитіемъ человѣческой мысли, невѣжественная масса уже должна обладать какимъ-нибудь низменнымъ, незатѣйливымъ представленіемъ о высшихъ силахъ, прежде чѣмъ она въ состояніи будетъ достигнуть понятія о томъ совершенномъ Существѣ, которое внесло порядокъ во все мірозданіе. Мы имѣемъ столько-же основаній воображать, что люди жили во дворцахъ раньше, чѣмъ въ хижинахъ и избахъ, или-же, что они изучали геометрію раньше земледѣлія, какъ и утверждать, будто они представляли себѣ, что Божество есть чистый духъ, всевѣдущій, всемогущій и вездѣсущій, раньше, чѣмъ рисовали его въ образѣ хотя могущественнаго, но ограниченнаго существа, обладающаго человѣческими страстями и стремленіями, человѣческими членами и органами. Духъ нашъ постепенно переходитъ отъ болѣе низменнаго къ болѣе высокому; отвлекаясь отъ того, что несовершенно, онъ образуетъ идею совершенства, а понемногу начиная различать болѣе благородныя стороны своей собственной организаціи отъ болѣе грубыхъ, онъ научается переносить на свое божество только эти первыя, придавая имъ притомъ гораздо большую возвышенность и утонченность. Ничто не въ состояніи нарушить этотъ естественный ходъ мысли, кромѣ развѣ какого-нибудь очевиднаго и неопровержимаго аргумента, который непосредственно могъ-бы ввести духъ въ чистые принципы теизма и заставить его разомъ перескочить то огромное разстояніе, которое отдѣляетъ человѣческую природу, отъ божественной. Но, хотя я и допускаю, что тщательное изслѣдованіе порядка и организаціи вселенной даетъ намъ въ руки такой аргументъ, однако я совсѣмъ не думаю, чтобы это соображеніе могло оказать вліяніе на человѣчество, когда послѣднее строило свои первыя, грубыя представленія о религіи.

Причины тѣхъ объектовъ, которые слишкомъ привычны намъ, никогда не возбуждаютъ нашего вниманія или любопытства, и какъ-бы необычайны или удивительны ни были эти объекты сами по себѣ, грубая и невѣжественная толпа проходитъ мимо, не находя нужнымъ разсматривать или изучать ихъ. Адамъ въ раю, сразу вступающій въ жизнь при полномъ обладаніи всѣми своими способностями, естественно изумился-бы, какъ это и изображено у Мильтона, — изумился-бы великолѣпію природы, небесъ, воздуха, земли, своихъ собственныхъ органовъ и членовъ, и невольно спросилъ-бы: откуда это удивительное зрѣлище? Но невѣжественное, во всемъ нуждающееся животное (какимъ является человѣкъ при первомъ зарожденіи общества), обуреваемое столь многочисленными потребностями и страстями, не имѣетъ времени восхищаться видимой правильностью природы, или-же задавать вопросы о причинѣ тѣхъ объектовъ, къ которымъ оно постепенно привыкало съ самаго дѣтства. Напротивъ, чѣмъ правильнѣе и единообразнѣе, т. е. чѣмъ совершеннѣе оказывается природа, тѣмъ болѣе человѣкъ къ ней привыкаетъ и тѣмъ менѣе склоненъ онъ изслѣдовать и разсматривать ее. Какое-нибудь уродливое существо выбуждаетъ его любопытство и признается имъ за чудо. Оно тревожитъ его своею новизною, оно тотчасъ-же повергаетъ его въ трепетъ, заставляетъ его приносить жертвы и молиться. Но животное, обладающее всѣми своими членами и органами, кажется ему обычнымъ зрѣлищемъ и не вызываетъ въ немъ никакихъ религіозныхъ представленій или чувствъ. Спросите его: откуда произошло это животное? Онъ скажетъ: отъ совокупленія своихъ родителей. А эти послѣдніе откуда? Отъ совокупленія своихъ родителей. Нѣсколько такихъ отодвиганій удовлетворяютъ его любопытство и удаляютъ объекты на такое разстояніе, что онъ совершенно теряетъ ихъ изъ виду. Не воображайте, что онъ подниметъ вопросъ хотя-бы о томъ, откуда происходитъ первое животное, а тѣмъ менѣе о томъ, откуда произошла вся система, или-же общій строй вселенной. Если вы сами зададите ему подобный вопросъ, не ожидайте, что онъ станетъ безпокоить свой умъ такой чуждой для него, такой неинтересной темой, которая, къ тому-жс, такъ сильно превышаетъ предѣлы его способностей.

Далѣе, еслибы люди съ самаго начала путемъ умозаключенія отъ строя природы пришли къ вѣрѣ въ единое верховное Существо, они-бы никогда уже не могли оставить это вѣрованіе и предаться политеизму, — вѣдь тѣ-же самые принципы разума, которые съ самаго начала могли-бы породить и распространить среди человѣчества такой величественный взглядъ, должны-бы съ тѣмъ большей легкостью быть въ состояніи и сохранить его. Первое открытіе и обоснованіе какой-нибудь доктрины гораздо труднѣе, чѣмъ поддержаніе и сохраненіе ея.

Между историческими фактами и умозрительными взглядами существуетъ большое различіе, и знаніе первыхъ передается совсѣмъ инымъ путемъ, чѣмъ знаніе вторыхъ. Историческій фактъ, устно передаваемый очевидцами и современниками, при каждомъ послѣдующемъ разсказѣ претерпѣваетъ искаженія и наконецъ можетъ сохранить развѣ едва замѣтное сходство съ первичнымъ истиннымъ фактомъ, на которомъ онъ былъ основанъ. Неустойчивость памяти людей, ихъ любовь къ преувеличеніямъ, ихъ безпечность и беззаботность, — всѣ эти факторы, если только ихъ воздѣйствіе не исправляется при помощи книгъ и письменныхъ документовъ, вскорѣ извращаютъ разсказы объ историческихъ событіяхъ: вѣдь аргументы и разсужденія не играютъ въ данномъ случаѣ почти никакой роли и не могутъ возстановить истину, разъ послѣдняя исчезла изъ этихъ разсказовъ. Такъ напримѣръ, предполагаютъ, что миѳы о Геркулесѣ, Тезеѣ и Вакхѣ сперва были основаны на дѣйствительныхъ, историческихъ фактахъ, которые были искажены при передачѣ. Съ умозрительными же взглядами дѣло обстоитъ совсѣмъ иначе. Если эти взгляды основаны на аргументахъ достаточно ясныхъ и очевидныхъ, чтобы убѣдить большинство людей, то аргументы эти, сначала способствовавшіе распространенію данныхъ взглядовъ, будутъ способствовать и ихъ сохраненію въ первоначальной чистотѣ. Если-же эти аргументы скорѣе туманны и недоступны обычному пониманію, — соотвѣтствующіе взгляды навсегда останутся достояніемъ немногихъ лицъ, и лишь только люди перестанутъ разсматривать эти аргументы, — соотвѣтствующіе взгляды немедленно-же будутъ утрачены и преданы забвенію. Какую-бы сторону этой дилеммы мы ни взяли, должно оказаться невозможнымъ, чтобы обоснованный при помощи разсужденій теизмъ былъ первичной религіей человѣчества, а впослѣдствіи, благодаря своему извращенію, далъ начало политеизму и всѣмъ различнымъ суевѣріямъ языческаго міра. Если обоснованіе при помощи разума очевидно — оно предупреждаетъ такого рода извращенія; еслиже оно туманно — оно дѣлаетъ соотвѣтствующіе принципы совсѣмъ недоступными познанію толпы, которая одна только и можетъ извратить какой-либо принципъ или взглядъ.

Глава II

Происхожденіе политеизма.

Итакъ, если мы хотимъ удовлетворить свое любопытство относительно вопроса о происхожденіи религіи, мы должны обратиться мыслью къ политеизму, этой первичной религіи невѣжественнаго человѣчества.

Еслибы люди приходили къ идеѣ о невидимой разумной силѣ при помощи созерцанія произведеній природы, они никогда не могли бы имѣть [объ этой силѣ] иного представленія, кромѣ представленія объ единомъ существѣ, дарующемъ существованіе и строй этому огромному механизму и располагающемъ всѣ его части сообразно единому строго-опредѣленному плану, или-же сообразно связной системѣ. Вѣдь хотя людямъ съ извѣстнымъ складомъ ума и можетъ не показаться полной нелѣпостью возможность того, чтобы нѣсколько независимыхъ другъ отъ друга и обладающихъ высшей мудростью существъ вошли другъ съ другомъ въ соглашеніе съ цѣлью задумать и выполнить одинъ строго-опредѣленный планъ, — однако это предположеніе остается вполнѣ произвольнымъ: если мы и вправѣ допустить его возможность, то мы должны признать, что вѣроятность или необходимость его ничѣмъ не доказывается. Всѣ вещи въ мірѣ очевидно носятъ на себѣ характеръ цѣльности; все въ немъ ко всему принаровлено; единая цѣль преобладаетъ въ цѣломъ и это единообразіе приводитъ духъ нашъ къ признанію единаго творца, потому что представленіе о нѣсколькихъ творцахъ, не отличающихся другъ отъ друга ни аттрибутами, ни дѣйствіями, только затрудняетъ наше воображеніе, не давая никакого удовлетворенія уму. Статуя Лаокоона, какъ мы узнаемъ изъ Плинія, была твореніемъ трехъ художниковъ, но еслибы намъ этого не сказали, мы безъ сомнѣнія никогда не вообразили-бы, что группа фигуръ, высѣченная изъ одного камня, исполненная по единому плану, — сработана и задумана не однимъ скульпторомъ. Приписываніе одного какого-нибудь дѣйствія совокупности нѣсколькихъ причинъ — во всякомъ случаѣ не естественное и не очевидное предположеніе.

Съ другой стороны, если, оставивъ произведенія природы, мы постараемся найти слѣды проявленія невидимой силы въ разнообразныхъ и противорѣчивыхъ событіяхъ человѣческой жизни, мы необходимо будемъ приведены къ политеизму и къ признанію нѣсколькихъ ограниченныхъ и несовершенныхъ божествъ. Бури и грозы разрушаютъ то, что питается благодаря солнцу, солнце уничтожаетъ то, что поддерживаетъ свое существованіе влагою росъ и дождей. Война можетъ идти благопріятно для народа, страдающаго отъ голода вслѣдствіе суровой погоды. Болѣзни и моръ могутъ опустошить цѣлое царство, утопающее въ изобиліи. Одинъ и тотъ же народъ можетъ не пользоваться въ одно и то-же время одинаковымъ успѣхомъ на морѣ и на сушѣ; а народъ, сейчасъ одерживающій верхъ надъ своими врагами, при перемѣнѣ счастья можетъ быть вскорѣ принужденъ сложить передъ ними-же оружіе. Однимъ словомъ, теченіе событій, или-же то, что мы называемъ планомъ частнаго Провидѣнія, такъ полно разнообразія и неустойчивости, что, если мы припишемъ непосредственное руководство имъ разумнымъ существамъ, мы должны будемъ признать наличность противорѣчія въ ихъ намѣреніяхъ и цѣляхъ, постоянной борьбы между противоположными силами, а у одной и той-же силы — наличность раскаянія или-же измѣненія намѣренія, вызываемыхъ или безсиліемъ или-же непостоянствомъ съ ея стороны. У каждаго народа есть свой богъ-покровитель, каждый элементъ подчиненъ отдѣльной невидимой силѣ, или-же отдѣльному агенту. Вѣдомство каждаго бога отдѣлено отъ вѣдомства другихъ, а поступки одного и того-же бога не всегда опредѣленны и неизмѣнны: сегодня онъ оказываетъ намъ покровительство, завтра — бросаетъ насъ на произволъ судьбы. Молитвы и жертвоприношенія, обряды и церемоніи, въ зависимости отъ того, хорошо или худо они соблюдаются, — вотъ источники милости или враждебности бога, а также всѣхъ удачъ и бѣдствій, которыя можно наблюдать среди людей.

Итакъ, мы можемъ вывести отсюда, что первыя религіозныя идеи у всѣхъ народовъ, исповѣдовавшихъ политеизмъ, были вызваны не созерцаніемъ произведеній природы, но заботами о житейскихъ дѣлахъ, а также тѣми непрестанными надеждами и страхами, которые побуждаютъ къ дѣйствію духъ человѣка. Въ связи съ этимъ мы видимъ, что всѣ идолопоклонники, раздѣливъ вѣдомства своихъ божествъ, прибѣгаютъ къ тому невидимому агенту, власти котораго они непосредственно подчинены и въ вѣдѣніи котораго находится надзоръ за кругомъ дѣйствій, совершаемыхъ ими въ тотъ или другой моментъ. Юнона призывается во время бракосочетанія, Люцина при рожденіи, Нептунъ выслушиваетъ молитвы моряковъ, а Марсъ — моленія воиновъ. Земледѣлецъ обрабатываетъ свое поле подъ покровительствомъ Цереры, а купецъ признаетъ власть Меркурія. Предполагается, что каждое естественное явленіе находится подъ управленіемъ какого-нибудь разумнаго агента, и нѣтъ такого счастливаго или несчастнаго событія въ жизни, которое не могло-бы стать предметомъ особыхъ — просительныхъ или благодарственныхъ молитвъ.

Дѣйствительно, необходимо допустить, что для того, чтобы вывести интересы людей за предѣлы настоящаго или-же привести ихъ къ какому-нибудь заключенію относительно невидимой разумной силы, требуется вліяніе на нихъ какого-либо аффекта, который побуждалъ-бы къ дѣятельности ихъ мысли и разсудокъ, какого-либо мотива, который наталкивалъ-бы ихъ на первый вопросъ [объ этой невидимой, разумной силѣ]. Но къ какому-же аффекту мы прибѣгнемъ здѣсь съ цѣлью объяснить столь важное по значенію дѣйствіе? Очевидно, не къ спекулятивной любознательности или-же чистой любви къ наукѣ. Это — мотивъ слишкомъ утонченный для столь грубыхъ умовъ; онъ привелъ-бы [первобытныхъ] людей къ вопросамъ о міропорядкѣ, т. е. къ предмету слишкомъ необъятному, слишкомъ широкому для ихъ узкаго кругозора. Итакъ, слѣдуетъ предположить, что на подобныхъ варваровъ не могло повліять ничто иное, какъ обыденные человѣческіе аффекты, тревожныя заботы о счастьѣ, страхъ передъ грядущимъ несчастьемъ, боязнь смерти, жажда мести, стремленіе удовлетворить голодъ и другія потребности. Обуреваемые подобнаго рода надеждами и страхами — въ особенности-же послѣдними — люди съ трепетнымъ любопытствомъ изслѣдуютъ теченіе будущихъ причинъ и разсматриваютъ разнообразныя, противорѣчивыя происшествія человѣческой жизни. И въ этомъ безпорядочномъ зрѣлищѣ ихъ смущенныя, изумленныя очи усматриваютъ первыя смутныя проявленія божества.

Глава III

Продолженіе предыдущаго.

Мы помѣщены въ этотъ міръ какъ-бы въ огромный театръ, причемъ истинныя пружины и причины всего происходящаго въ немъ отъ насъ совершенно скрыты и у насъ нѣтъ ни достаточнаго знанія, чтобы предвидѣть тѣ бѣдствія, которыя безпрестанно угрожаютъ намъ, ни достаточной силы, чтобы предупредить ихъ. Мы вѣчно балансируемъ между жизнью и смертью, здоровьемъ и болѣзнью, избыткомъ и нуждою, — все это распредѣляется между родомъ людскимъ тайными, невѣдомыми причинами, дѣйствіе которыхъ часто бываетъ неожиданнымъ и всегда — необъяснимымъ. Такимъ образомъ, эти невѣдомыя причины становятся постояннымъ предметомъ нашихъ надеждъ и страховъ; и если наши аффекты находятся въ постоянномъ возбужденіи благодари тревожному ожиданію грядущихъ событій, то и воображеніе наше также работаетъ, создавая представленія объ этихъ силахъ, отъ которыхъ мы находимся въ такой полной зависимости. Еслибы люди могли расчленить природу согласно требованію самой вѣроятной или, по крайней мѣрѣ, самой понятной философской системы, они нашли-бы, что эти причины ничто иное какъ особый составъ, особое строеніе минимальныхъ частицъ ихъ собственныхъ тѣлъ и внѣшнихъ объектовъ, и что всѣ эти событія, въ которыхъ люди такъ заинтересованы, порождаются правильно и постоянно функціонирующимъ механизмомъ [природы]. Но эта философская система превышаетъ пониманіе невѣжественной массы, которая можетъ составить только общее и смутное представленіе о невѣдомыхъ причинахъ, хотя воображеніе ея, постоянно работающее надъ однимъ и тѣмъ-же предметомъ, и должно стремиться къ образованію объ этихъ силахъ какой-нибудь спеціальной и отчетливой идеи. Чѣмъ больше люди разсматриваютъ, какъ эти причины сами по себѣ, такъ и неустойчивость ихъ дѣйствій, тѣмъ меньше удовлетворенія даютъ имъ эти изысканія, и въ концѣ концовъ они-бы навѣрное — хотя и неохотно — оставили попытку, связанную съ такими трудностями, еслибы не воспрепятствовала этому одна, свойственная человѣческой природѣ, склонность, приводящая ихъ наконецъ къ такой системѣ, которая до нѣкоторой степени удовлетворяетъ ихъ.

Въ человѣчествѣ наблюдается общее стремленіе представлять все существующее подобнымъ себѣ и приписывать каждому объекту тѣ качества, съ которыми люди близко знакомы и которыя они непосредственно сознаютъ въ себѣ. Мы усматриваемъ въ лунѣ человѣческія лица, въ облакахъ — цѣлыя арміи, и если только эта наша естественная склонность не сдерживается опытомъ и размышленіемъ, мы приписываемъ злую или добрую волю каждой вещи, которая причиняетъ намъ страданіе, или-же доставляетъ намъ удовольствіе. Вотъ почему такъ часто употребляется и такъ красива бываетъ prosopopoeia [олицетвореніе] въ поэзіи, гдѣ олицетворяются деревья, горы и потоки, а всѣ неодушевленныя части природы надѣляются чувствами и аффектами. Хотя эти поэтическія фигуры и выраженія не оказываютъ вліянія на вѣру, они однако могутъ послужить доказательствомъ существованія въ нашемъ воображеніи извѣстной склонности, безъ наличности которой они не могли-бы быть ни красивыми, ни естественными. Къ тому-же, какой-нибудь рѣчной богъ или какая-нибудь гамадріада не всегда принимаются за чисто-поэтическія или-же воображаемыя лица, — иногда они могутъ войти въ совокупность дѣйствительныхъ вѣрованій невѣжественной толпы; вѣдь въ представленіи послѣдней каждая роща, каждое поле находятся во власти особаго генія, или-же особой невидимой силы, обитающей въ нихъ и оказывающей имъ свое покровительство. Даже и философы не могутъ вполнѣ освободиться отъ этой естественной слабости; они часто приписывали неодушевленной матеріи страхъ передъ пустымъ пространствомъ, симпатіи, антипатіи и другіе аффекты человѣческой природы. Неменьшая нелѣпость повторяется, когда мы обращаемъ взоръ свой вверхъ и перенося, какъ это слишкомъ часто бываетъ, человѣческіе аффекты и слабости на божество, представляемъ его себѣ завистливымъ и мстительнымъ, капризнымъ и пристрастнымъ, однимъ словомъ — подобнымъ злобному и безразсудному человѣку во всѣхъ отношеніяхъ, кромѣ свойственной божеству высшей силы и власти. Поэтому неудивительно, что человѣчество, находящееся въ полномъ невѣдѣніи относительно причинъ и въ то-же время сильно озабоченное своей будущей судьбой, тотчасъ-же признаетъ свою зависимость отъ невидимыхъ силъ, обладающихъ чувствомъ и разумомъ. Невѣдомыя причины, постоянно занимающія мысли людей, проявляясь всегда одинаково, считаются принадлежащими къ одному роду или виду, и немного времени надо для того, чтобы мы приписали имъ мышленіе, разумъ, аффекты, иногда даже члены и обликъ человѣка, съ цѣлью сдѣлать ихъ еще болѣе похожими на насъ.

Всегда замѣчается, что, чѣмъ больше образъ жизни человѣка зависитъ отъ случая, тѣмъ сильнѣе предается человѣкъ суевѣрію; въ частности это наблюдается у игроковъ и мореплавателей, которые изъ всѣхъ людей всего меньше способны къ серьезному размышленію, но зато особенно полны всякихъ легкомысленныхъ и суевѣрныхъ представленій. «Боги», говоритъ Коріоланъ у Діонисія, «оказываютъ вліяніе на всякое предпріятіе, въ особенности-же на войны, исходъ которыхъ столь неопредѣленъ». Такъ какъ вся человѣческая жизнь, особенно до установленія порядка и хорошаго управленія, находится во власти неожиданныхъ случайностей, то естественно, что во времена варварства всюду преобладаетъ суевѣріе, заставляющее людей самымъ серьезнымъ образомъ изслѣдовать тѣ невидимыя силы, которыя распоряжаются ихъ счастьемъ, или-же ихъ невзгодами. Незнакомые съ астрономіей, а также со строеніемъ растеній и животныхъ, и слишкомъ мало любознательные, чтобы быть въ состояніи замѣтить изумительную приспособленность конечныхъ причинъ, люди все еще пребываютъ въ невѣдѣніи первичнаго, верховнаго творца и того безконечно-совершеннаго духа, который одинъ своею всемогущею волей внесъ порядокъ въ весь строй природы. Такая величественная идея слишкомъ превышаетъ ихъ узкія представленія, которымъ не доступны ни наблюденія надъ красотой творенія, ни пониманіе величія творца. Оми признаютъ свои божества, несмотря на все ихъ могущество и незримость, только за особый видъ человѣческихъ существъ, быть можетъ вышедшихъ изъ среды людей и сохранившихъ всѣ человѣческіе аффекты и стремленія, равно какъ члены и органы человѣческаго тѣла. Такія ограниченныя существа, несмотря на то, что они распоряжаются судьбами людей, конечно неспособны, каждое въ отдѣльности, распространить свое вліяніе на все и поэтому число ихъ должно быть сильно умножено для того, чтобы соотвѣтствовать разнообразію событій, случающихся на всемъ протяженіи природы. Такимъ образомъ, каждая страна снабжается толпою мѣстныхъ божествъ, а въ силу этого политеизмъ и преобладалъ раньше и все еще преобладаетъ среди большей части невѣжественнаго человѣчества. {Нижеслѣдующіе стихи изъ Еврипида такъ подходятъ къ данному случаю, что я не могу не привести ихъ:

Οὐκ ἔοτιν οὐδἐν πιστὸν, οὔτ᾽ εὐδοξία,

Οὔτ;᾽ αὖ καλῶς πράσσοντα, μὴ πράξειν κακῶς.

Φύρουσι δ᾽ αὐτὰ ϑεοὶ πάλιν τε καὶ πρόσω,

Ταραγμὀν ἐντιϑέντες, ώς ᾶγνωσᾳ,

Σέβωμεν αὐτούς.

Hecuba 956 sqq.

«Ничто не надежно въ мірѣ — ни слава, ни счастье. Боги вносятъ смуту вовсе живущее, смѣшиваютъ каждую вещь съ ея противоположностью для того, чтобы мы всѣ, въ силу своего невѣжества и своей неувѣренности, оказывали имъ особое поклоненіе и почтеніе».}

Любой изъ человѣческихъ аффектовъ можетъ привести насъ къ идеѣ невидимой разумной силы: какъ надежда, такъ и страхъ, какъ благодарность, такъ и печаль. Но если мы изслѣдуемъ собственное сердце, или-же будемъ наблюдать то, что происходитъ вокругъ насъ, мы увидимъ, что людей гораздо чаще повергаютъ на колѣна грустные, а не пріятные аффекты. Благополучіе легко принимается нами какъ нѣчто должное и мы не особенно задаемся вопросами объ его причинѣ или авторѣ; оно вызываетъ въ насъ веселое настроеніе, энергію и оживленность и позволяетъ намъ съ живымъ наслажденіемъ предаваться всякимъ удовольствіямъ, какъ общественнымъ, такъ и чувственнымъ, а при такомъ настроеніи духа у людей нѣтъ ни времени, ни охоты думать о неизвѣстныхъ и невидимыхъ сферахъ. Съ другой стороны, каждый несчастный случай тревожитъ насъ и наталкиваетъ на изслѣдованіе вызвавшихъ его причинъ. Въ насъ просыпается страхъ за будущее и духъ нашъ, погруженный въ недовѣріе, ужасъ и меланхолію, прибѣгаетъ ко всевозможнымъ средствамъ, чтобы умиротворить тѣ тайныя разумныя силы, отъ которыхъ, какъ онъ предполагаетъ, исключительно зависитъ наша судьба.

У всего народнаго духовенства нѣтъ болѣе излюбленной темы, какъ выясненіе преимуществъ горя въ томъ смыслѣ, что оно возбуждаетъ въ людяхъ должное отношеніе къ религіи, умѣряя ихъ самоувѣренность и чувственность, которыя, въ дни благополучія, заставляютъ ихъ забывать о божественномъ провидѣніи. И тема эта не составляетъ исключительнаго достоянія современныхъ религій; древніе также ею пользовались. «Судьба, говоритъ одинъ греческій историкъ, никогда не даровала человѣчеству щедро, безъ зависти, полнаго счастья; она всегда примѣшивала ко всѣмъ своимъ дарамъ какое-нибудь бѣдствіе, чтобы путемъ каръ заставить людей почитать боговъ, которыхъ они, при непрерывномъ благополучіи, легко могутъ оставить безъ вниманія и забыть».

Какой возрастъ, или-же какой періодъ жизни всего болѣе преданъ суевѣрію? Самый слабый и робкій. А какой полъ? На это слѣдуетъ дать тотъ-же отвѣтъ: «Проводниками и примѣрами всякаго рода суевѣрій», говоритъ Стравонъ, являются женщины. Онѣ побуждаютъ мущинъ къ благочестію, къ молитвѣ и къ соблюденію религіозныхъ праздниковъ. Рѣдко можно найти человѣка, живущаго вдали отъ женщинъ и тѣмъ не менѣе соблюдающаго всѣ эти обряды. Ввиду этого ничто не можетъ быть менѣе вѣроятнымъ, чѣмъ разсказъ о су шествованіи среди Гетовъ разряда лицъ, пребывавшихъ въ безбрачіи и тѣмъ не менѣе бывшихъ фанатиками религіи." Такой способъ разсужденія могъ-бы привести насъ къ неважному мнѣнію о набожности монаховъ, еслибы мы не знали изъ опыта, — во времена Стравона быть можетъ и не столь обычнаго, — что можно пребывать въ безбрачіи, можно исповѣдовать цѣломудріе и тѣмъ не менѣе поддерживать самыя близкія сношенія съ робкимъ и благочестивымъ поломъ и пользоваться съ его стороны самыми полными симпатіями.

Глава IV

Боги не разсматривались какъ творцы или устроители міра.

Единственное теологическое положеніе, относительно котораго мы встрѣтимся съ почти всеобщимъ согласіемъ человѣчества, состоитъ въ признаніи существованія невидимой разумной силы въ мірѣ. Но относительно того, верховна-ли эта сила, или подвластна чему-нибудь, принадлежитъ-ли она исключительно одному существу, или-же распредѣлена между нѣсколькими, какіе аттрибуты, качества, связи и принципы дѣйствія слѣдуетъ приписать этимъ существамъ, относительно всѣхъ этихъ пунктовъ существуетъ самое крайнее разногласіе среди народныхъ теологическихъ системъ. Наши предки въ Европѣ до возрожденія наукъ вѣрили, какъ и мы теперь вѣримъ, въ существованіе единаго верховнаго Бога, творца природы, власть котораго, сама по себѣ неограниченная, тѣмъ не менѣе часто приводится въ исполненіе при посредствѣ ангеловъ его и [другихъ] подначальныхъ ему исполнителей, осуществляющихъ его святыя намѣренія. Но они вѣрили и въ то, что вся природа полна другихъ, невидимыхъ силъ: фей, лѣшихъ, эльфовъ, призраковъ — существъ обладающихъ большей силой, большимъ могуществомъ, чѣмъ люди, но во многомъ уступающихъ тѣмъ небеснымъ силамъ, которыя окружаютъ престолъ Бога. Предположимъ однако, что кто-нибудь въ тѣ времена сталъ-бы отрицать существованіе Бога и ангеловъ его: вѣдь неправда-ли, что его нечестіе по справедливости заслуживалось названія атеизма, даже если-бы онъ продолжалъ допускать, съ помощью какого-нибудь страннаго, причудливаго разсужденія, что народные разсказы объ эльфахъ и феяхъ вполнѣ правильны и твердо обоснованы? Разница между такимъ лицомъ и истиннымъ теистомъ неизмѣримо больше, чѣмъ разница между нимъ-же и лицомъ, безусловно отрицающимъ всякую невидимую, разумную силу. И было-бы ошибкой, основываясь на случайномъ сходствѣ названій, безъ наличности совпаденія ихъ значеній, объединять такіе противоположные взгляды подъ однимъ именемъ.

Всякому, кто правильно разсмотритъ этотъ вопросъ, будетъ ясно, что боги политеистовъ нисколько не лучше эльфовъ или фей нашихъ предковъ и такъ-же мало заслуживаютъ благочестиваго поклоненія или почитанія. Эти мнимо-религіозные люди въ дѣйствительности представляютъ собою родъ суевѣрныхъ атеистовъ и не признаютъ такой сущности, которая соотвѣтствовала-бы нашей идеѣ о божествѣ; не признаютъ они въ качествѣ первоначала — духа или мысли, не признаютъ ни верховной власти, ни верховнаго управленія [міромъ], ни божественныхъ предначертаній или божественной цѣлесообразности въ строѣ вселенной.

Когда молитвы китайцевъ остаются неисполненными, они бьютъ своихъ идоловъ. Лапландцамъ служитъ въ качествѣ бога первый попавшійся камень, имѣющій необычайную форму. Египетскіе миѳологи, въ объясненіе почитанія животныхъ, говорили, что боги, спасаясь отъ насилій своихъ враговъ, рожденныхъ отъ земли людей, — принуждены были сперва скрываться подъ видомъ животныхъ. Кавніи, малоазійскій народъ, рѣшивъ не допускать къ себѣ чужеземныхъ боговъ, въ опредѣленныя времена года регулярно собирались, облаченные въ полное вооруженіе, ударяли по воздуху своими копьями и проходили такимъ образомъ вплоть до границъ своей страны: все это, говорили они, дѣлается для того, чтобы изгнать чужеземныхъ боговъ. Даже и безсмертные боги, заявляли нѣкоторые германскіе народы Цезарю, — не чета Свевамъ.

«Много зла», говоритъ Діона у Гомера Венерѣ, раненой Діомедомъ, «много зла, дочь моя, сдѣлали боги людямъ: и много зла сдѣлали въ отвѣтъ люди богамъ». Стоитъ намъ только раскрыть какого-нибудь классическаго автора, чтобы напасть на подобныя грубыя представленія о богахъ, и Лонгинъ не безъ основанія замѣчаетъ, что если понимать эти идеи о божественной природѣ буквально, то онѣ заключаютъ въ себѣ истинный атеизмъ.

Нѣкоторые писатели удивлялись, что нечестивыя выходки Аристофана не только терпѣлись, но даже публично исполнялись на сценѣ и стяжали рукоплесканія Аѳинянъ, народа до такой степени суевѣрнаго и до того ревниво оберегавшаго общественную религію, что въ это-же самое время онъ предалъ Сократа смерти за его воображаемое невѣріе. Но эти писатели не обращаютъ вниманія на то, что смѣхотворные и пошлые образы, въ которые воплощаетъ этотъ комикъ боговъ, не только не казались древнимъ нечестивыми, но какъ разъ соотвѣтствовали подлиннымъ представленіямъ ихъ объ ихъ божествахъ. Можетъ ли быть болѣе преступный или низкій образъ дѣйствій, чѣмъ поведеніе Юпитера въ «Амфитріонѣ?» Однако, эта пьеса, изображавшая любовныя похожденія Юпитера, считалась настолько пріятной для него, что ее давали въ Римѣ, по постановленію властей, когда государству угрожали чума, голодъ или вообще какое-нибудь общественное бѣдствіе. Римляне предполагали, что, подобно всѣмъ старымъ развратникамъ, Юпитеръ будетъ очень польщенъ разсказами объ его былыхъ подвигахъ, свидѣтельствующихъ объ его прежней доблести и силѣ, и думали, что нѣтъ другой темы, болѣе способной удовлетворить его тщеславіе.

Лакедемоняне, говоритъ Ксенофонтъ, во время войны всегда совершали молитвы самымъ раннимъ утромъ для того, чтобы предупредить своихъ враговъ и въ качествѣ первыхъ просителей расположить боговъ въ свою пользу. Мы узнаемъ изъ Сенеки, что молящіеся въ храмахъ обыкновенно вступали въ соглашеніе съ привратникомъ, или же нисшимъ служителемъ храма, съ цѣлью получить мѣсто поближе къ изображенію божества, въ разсчетѣ на то, что ихъ молитвы и просьбы будутъ такимъ образомъ лучше услышаны. Тирійцы, осажденные Александромъ, надѣли цѣпи на статую Геракла, чтобы помѣшать переходу этого бога на сторону непріятеля. Августъ, дважды потерявшій свой флотъ благодаря бурямъ, запретилъ носить Нептуна вмѣстѣ съ другими богами въ процессіяхъ и воображалъ, что такимъ образомъ онъ достаточно отмстилъ за себя. Послѣ смерти Германика народъ былъ такъ разгнѣванъ противъ своихъ боговъ, что побивалъ ихъ камнями въ храмахъ и открыто отрекался отъ вѣрноподданичества имъ.

Мысль о приписаніи созданія и устройства вселенной этимъ несовершеннымъ существамъ никогда даже и не возникаетъ въ воображеніи какого-нибудь политеиста или идолопоклонника. Гесіодъ, творенія котораго наравнѣ съ твореніями Гомера заключали въ себѣ каноническую систему небесъ, Гесіодъ, говорю я, предполагаетъ, что и боги и люди одинаково были порождены невѣдомыми силами природы {Ὡς ὁμόϑεν γεγάασι ϑεοὶ ϑνητοί τ᾽ ἄνϑρωποι. Hesiod., Opera et Dies, v. 108.}. На протяженіи всей теогоніи этого автора Пандора является единственнымъ примѣромъ сотворенія или-же произвольнаго созданія, но и она была сотворена богами исключительно въ пику Промеѳею, который снабдилъ людей огнемъ, похищеннымъ имъ изъ небесныхъ сферъ. Повидимому, древніе миѳологи всѣ безъ исключенія скорѣе придерживались идеи порожденія, чѣмъ идеи творенія или-же образованія; порожденіемъ-же объясняли они и начало вселенной.

Овидій, жившій въ ученую эпоху и обучившійся у философовъ принципамъ божественнаго творенія или-же образованія міра, найдя, что подобная идея не согласуется съ народной миѳологіей, которую онъ излагаетъ, оставляетъ эту идею такъ сказать не связанной со своей системой, отдѣленной отъ нея. Quisquis fuit ille deorum, говоритъ онъ. Кто-бы изъ боговъ ни разсѣялъ хаосъ и ни водворилъ порядокъ во вселенной… Онъ знаетъ, что это не могъ быть ни Сатурнъ, ни Юпитеръ, ни Нептунъ, вообще ни одно изъ божествъ, признаваемыхъ идолопоклонствомъ. Его теологическая система ничему не научила его въ данномъ отношеніи и онъ самъ оставляетъ этотъ вопросъ столь-же неопредѣленнымъ.

Діодоръ Сицилійскій, начиная свой трудъ съ перечисленія наиболѣе разумныхъ мнѣній относительно происхожденія міра, не называетъ божества или разумнаго духа [въ качествѣ творца вселенной], хотя, какъ это видно изъ его историческаго труда, онъ былъ гораздо болѣе склоненъ къ суевѣрію, чѣмъ къ нечестію. Въ другомъ мѣстѣ, говоря объ Ихтіофагахъ, народѣ, живущемъ въ Индіи, онъ заявляетъ, что ввиду крайней трудности объяснить ихъ происхожденіе, мы принуждены заключить, что они являются аборигенами, т. е. что родъ ихъ не имѣетъ начала и они ведутъ его отъ вѣчности, какъ справедливо выразились нѣкоторые физіологи, трактуя вопросъ о происхожденіи природы. «Но въ такого рода вопросахъ», прибавляетъ историкъ, «вопросахъ, превышающихъ всѣ способности человѣка, легко можетъ случиться, что тѣ, которые всего больше разсуждаютъ, знаютъ всего меньше, достигая въ своихъ разсужденіяхъ лишь видимости истины, въ дѣйствительности-же находясь страшно далеко отъ подлинной истины и отъ фактовъ».

Странное мнѣніе, на нашъ взглядъ, для открытаго и ревностнаго приверженца религіи! Но въ древнія времена вопросъ о происхожденіи міра вообще могъ лишь въ силу случайности войти въ религіозныя системы, или-же трактоваться теологами. Одни философы считали своей задачей созданіе теорій о происхожденіи міра; но и они лишь очень поздно пришли къ мысли воспользоваться въ качествѣ первопричины всего духомъ или высшимъ разумомъ. Въ тѣ дни объясненіе происхожденія вещей безъ помощи божества настолько не считалось нечестивымъ, что Ѳалесъ, Анаксименъ, Гераклитъ и другіе, придерживавшіеся этой космогонической теоріи, не призывались къ отвѣту, тогда какъ Анаксагоръ, первый несомнѣнный теистъ среди философовъ, быть можетъ былъ первымъ изъ всѣхъ, обвиненныхъ въ атеизмѣ.

Секстъ Эмпирикъ разсказываетъ, что Эпикуръ, еще мальчикомъ, однажды читалъ со своимъ учителемъ слѣдующіе стихи изъ Гесіода:

«Первымъ возникъ хаосъ, старѣйшее изъ существъ, затѣмъ земля, широкоразстилающаяся, земля, опора всего».

Юный ученикъ тутъ впервые проявилъ свойственный ему духъ пытливости, спросивъ: «а откуда-же произошелъ хаосъ?» Учитель сказалъ ему на это, что онъ долженъ обратиться за рѣшеніемъ подобнаго рода вопросовъ къ философамъ; вслѣдствіе этого указанія Эпикуръ бросилъ филологію и всѣ другія научныя занятія, чтобы отдаться той наукѣ, отъ которой онъ только и могъ надѣяться на полученіе удовлетворительнаго отвѣта на эти возвышенные вопросы.

Толпа врядъ-ли когда-либо заходила въ своихъ изысканіяхъ такъ далеко, или-же выводила свои религіозныя теоріи изъ разсужденій, разъ даже филологи и миѳологи, какъ мы видимъ, рѣдко проявляли достаточную для этого проницательность. И даже философы, разсуждавшіе на подобныя темы, охотно принимали наиболѣе грубую теорію и допускали общее происхожденіе боговъ и людей изъ ночи и хаоса, изъ огня, воды, воздуха, вообще изъ всего, что они признавали въ качествѣ главенствующаго элемента.

И не только при первомъ своемъ происхожденіи считались боги зависимыми отъ силъ природы, — втеченіе всего своего существованія они были подвластны господству судьбы или рока. Вспомните о силѣ необходимости, говоритъ Агриппа римскому народу, о той силѣ, которой должны подчиняться даже боги. Согласно съ этимъ взглядомъ и Плиній младшій говоритъ намъ, что во время мрака, ужаса и смятенія, царившихъ при первомъ изверженіи Везувія, нѣкоторые пришли къ заключенію, что вся природа разрушается и что боги и люди гибнутъ одною, общей для всѣхъ гибелью.

Итакъ, съ нашей стороны большая снисходительность, если мы удостаиваемъ названія религіи такую несовершенную теологическую систему и ставимъ ее на одну доску съ позднѣйшими системами, основанными на болѣе вѣрныхъ и болѣе возвышенныхъ принципахъ. Что касается меня, то я едва-ли соглашусь признать достойными почетнаго названія теизма даже принципы Марка Аврелія, Плутарха и нѣсколькихъ другихъ стоиковъ и академиковъ, хотя принципы эти гораздо болѣе угонченны, чѣмъ языческое суевѣріе. Вѣдь если миѳологія язычниковъ похожа на старую европейскую систему духовныхъ существъ, съ исключеніемъ изъ нея Бога и ангеловъ и съ оставленіемъ однихъ эльфовъ и призраковъ, то про вѣру этихъ философовъ по справедливости можно сказать, что она исключаетъ Божество и оставляетъ однихъ ангеловъ и эльфовъ.

Глава V

Различныя формы политеизма: аллегорія, культъ героевъ.

Но нашей главной задачей въ настоящій моментъ является разсмотрѣніе грубаго политеизма толпы и выведеніе его различныхъ видоизмѣненій изъ тѣхъ принциповъ человѣческой природы, отъ которыхъ эти видоизмѣненія проистекаютъ.