Игра подспудных сил (Юркевич) — ДО

ИГРА ПОДСПУДНЫХЪ СИЛЪ

ПО ПОВОДУ ДИСПУТА ПРОФЕССОРА СТРУВЕ

Много значитъ, если какое-нибудь слово пущено въ ходъ талантливымъ писателемъ. Вскорѣ повторяется оно и тамъ гдѣ читатель не надѣялся встрѣтить его, какъ модный покрой платья, идущій къ лицу элегантной дамы, скоро переходитъ на горничныхъ. Такъ едва публика прочитала первую часть романа Н. А. Чаева Подспудныя силы, какъ нѣкто Н. Аксаковъ предлагаетъ ея вниманію подспудный матеріализмъ. Сочиненіе этого новаго для публики автора, въ 32 страницы, озаглавлено Подспудный матеріализмъ по поводу диссертаціи-брошюры г-на Струве. II. Аксакова. Москва, 1870. Мнѣ кажется что это произведеніе слѣдовало бы озаглавить такъ: Подспудный матеріализмъ по поводу диссертаціи г-на Струве, сочиненіе составленное подспудными силами чрезъ П. Аксакова… Принимая брошюру подъ такимъ заглавіемъ, я вопервыхъ привожу ея внѣшній титулъ въ согласіе съ ея внутреннимъ достоинствомъ, вовторыхъ увлекаюсь мнѣніемъ одной печатной статейки, доказывающей что уже и на самомъ диспутѣ профессора Струве были предлагаемы докторанту возраженія, имѣвшія очевидно общинное происхожденіе, и втретьихъ питаю надежду не произвести на г. Н. Аксакова слишкомъ непріятнаго впечатлѣнія критическими замѣчаніями, которыя слѣдуютъ ниже.

На небольшомъ четырехъугольномъ лоскуткѣ бумаги зеленаго цвѣта (цвѣтъ этотъ нѣкоторые психологи считаютъ символомъ незрѣлости) г. Н. Аксаковъ объясняетъ поводъ послужившій къ написанію его критики на сочиненіе профессора Струве. "Позднее окончаніе офиціальныхъ преній, " говоритъ г. Н. Аксаковъ, "на диспутѣ г. Струве и другія, не отъ насъ зависѣвшія обстоятельства, не дали намъ возможности высказать въ свое время наше возраженіе на диссертацію. Мы приводимъ въ настоящей брошюрѣ тѣ мнѣнія и факты, которые "надѣялись мы открыто высказать на диспутѣ, приводимъ, «можетъ-быть, и не въ вполнѣ строгомъ порядкѣ.»

Г. Н. Аксаковъ дѣйствительно извѣстенъ здѣшней публикѣ какъ страстный охотникъ предлагать возраженія на университетскихъ диспутахъ. Недавно онъ возражалъ ученому искавшему докторской степени по наукамъ юридическимъ, далѣе ученому защищавшему диссертацію на степень магистра политической экономіи; хотѣлъ, какъ объявляетъ теперь, возражать профессору Струве по наукамъ философскимъ. Прибавьте къ этому что годъ назадъ онъ читалъ публичныя лекціи, относящіяся, если можно было понять ихъ, къ одной изъ дисциплинъ такъ-называемаго спекулятивнаго богословія, и вы можетъ-быть напередъ придете къ заключенію что подъ ударами такого, до крайности ученаго критика диссертація профессора Струве разлетится въ пыль, отъ которой въ глазахъ ея сочинителя сдѣлается темно. Дѣйствительно, Н. Аксаковъ считаетъ дѣломъ безспорнымъ что онъ достигъ этой цѣли.

Но здѣсь мимоходомъ замѣчу что на диспутѣ профессора Струве было достаточно оппонентовъ, но не было ничего такого что обыкновенно подразумѣваютъ въ словахъ: «не зависѣвшія отъ насъ обстоятельства». Н. Аксаковъ, указывающій на эти обстоятельства, забываетъ что диспутъ былъ публичный и что допущеніе такихъ обстоятельствъ никакъ не обошлось бы даромъ для тѣхъ кто завѣдывалъ порядкомъ преній, особенно же онъ забываетъ что къ участію въ диспутѣ былъ допущенъ одинъ молодой человѣкъ даже послѣ того какъ факультетъ составилъ и высказалъ свое окончательное мнѣніе о результатахъ диспута. Правда, нѣкоторые изъ присутствовавшихъ замѣтили что диспутъ тянется слишкомъ долго, и при этомъ не безъ опасенія подумали что еще г. Н. Аксаковъ выступитъ съ возраженіями, потому что это уже бываетъ неизбѣжно на каждомъ диспутѣ; тѣмъ не менѣе эти мнѣнія и опасенія не имѣли на малѣйшаго вліянія на правильный ходъ диспута, и г. Н. Аксаковъ имѣлъ полную возможность предложить профессору Струве свои возраженія. Но я полагаю что несмотря на все это, г. Н. Аксаковъ не высказалъ бы на диспутѣ того что онъ теперь напечаталъ....

Взгляните на это изобличеніе. Оно грозно какъ кара грабителя, дерзко присвоившаго себѣ чужую собственность. «Дюжинная компиляція» (стр. 31) уничтожаетъ ученую личность Струве и тѣхъ кто призналъ профессора Струве достойнымъ докторской степени. Дѣйствительно, г. Н. Аксаковъ уже на первой страницѣ своей брошюры дѣлается чуткимъ не прямо къ интересу науки, но особенно къ интересу заключающемуся въ докторской степени. «Трудъ г. Струве написанъ для полученія докторской степени, а не самостоятельный и не строго-научный трудъ не можетъ конечно имѣть подобнаго притязанія.»

Почему же не можетъ? Тамъ, напримѣръ, гдѣ докторская степень не имѣетъ такого значенія какое по силѣ закона принадлежитъ ей у насъ, эта степень предоставляется по самымъ различнымъ побужденіямъ. Г. Н. Аксаковъ знаетъ объ этомъ очень хорошо. Доказывая что диссертація профессора Струве есть «дюжинная компиляція», онъ, конечно, имѣетъ опыты и знаетъ факты что и за такого рода сочиненія можно иногда получить степень доктора. Въ Россіи, странѣ суроваго климата, это бываетъ нѣсколько иначе, и диссертація профессора Струве, если она есть не что иное какъ «дюжинная компиляція», доставила высшую ученую степень своему автору или вслѣдствіе крайняго невѣжества тѣхъ кто подвергалъ ее ученой оцѣнкѣ, или вслѣдствіе какихъ-нибудь особенныхъ, но совершенно непонятныхъ обстоятельствъ.

Взгляните же, повторяю, на это изобличеніе. Н. Аксаковъ такъ выражаетъ свой окончательный приговоръ:

«Объявляется, говоритъ онъ, сочиненіе, опровергающее матеріализмъ, и оказывается само самымъ чистымъ, самымъ поверхностнымъ матеріализмомъ. Какъ назовемъ мы подобное дѣло?*

«Объявляется сочиненіе строго-научное, и является сборище невѣжественнѣйшихъ ошибокъ. Какъ назовемъ мы подобное дѣло?

«Объявляется сочиненіе научно-самостоятельное, и появляется самая дюжинная компиляція. Какъ назовемъ мы подобное дѣло?…

«Но подобное дѣло, кромѣ самой нравственной своей отвѣтственности, есть въ то же самое время величайшее оскорбленіе, которое можно нанести обществу, въ среду котораго оно направлено. Оно служитъ выраженіемъ презрѣнія къ суду общества, презрѣнія къ способности его отличить неправду отъ истины....

«Брошюра г Струве служитъ выраженіемъ величайшаго неуваженія къ познаніямъ и развитію русскаго общества и русской науки (неуваженіе къ познаніямъ русской науки!), ибо она выражаетъ обидное предположеніе что ни русское общество, ни наука не сумѣютъ отличить матеріализмъ отъ спиритуализма, трудъ ученаго отъ труда дилеттанта, трудъ самостоятельный отъ замаскированной компиляціи.

«Протестуя противъ обиднаго предположенія этого, мы позволимъ себѣ завѣрить г. Струве что и въ русскомъ обществѣ, и въ русской наукѣ найдетъ онъ не одного безпристрастнаго и компетентнаго цѣнителя.» (Стр. 31—32.)

И мы видимъ что такой цѣнитель нашелся, цѣнитель безпристрастный и компетентный, какъ г. Н. Аксаковъ самъ себя величаетъ въ сейчасъ приведенныхъ выраженіяхъ. На сколько онъ заявилъ свою личность въ русской наукѣ, на сколько онъ служитъ въ ней авторитетомъ, этого мы не знаемъ. Достаточно, конечно, и того если онъ самъ расположенъ почтить себя какъ цѣнителя труда профессора Струве, цѣнителя безпристрастнаго и компетентнаго. Какъ однакоже грозенъ этотъ компетентный для самого себя ученый! Еслибы земля вздрагивала отъ грозы нашихъ приговоровъ о лицахъ и ихъ дѣйствіяхъ, то брошюра г. Н. Аксакова причинила бы большой вредъ московскимъ домовладѣльцамъ, и заставила бы ихъ изгнать всѣхъ философовъ изъ Москвы, какъ нѣкогда были изгоняемы философы изъ Аѳинъ, граждане которыхъ не шутя были убѣждены что философскіе споры могутъ разрушить стѣны Акрополя. Но подумавъ спокойно, г. Н. Аксаковъ не станетъ сожалѣть о томъ что ему не пришлось принять участіе въ диспутѣ г. Струве. Тамъ дѣйствительно представились бы «независящія для него обстоятельства», которыя потребовали бы отъ него вниманія къ правиламъ приличія. Тамъ, при видѣ публики, которая хорошо понимала дѣло, ему не пришлось бы говорить о диссертаціи г. Струве какъ о поступкѣ за который онъ подлежитъ «нравственной отвѣтственности», и которымъ онъ наноситъ глубокое оскорбленіе этой публикѣ, ничего этого не замѣчающей и не понимающей. Впрочемъ, общество, присутствовавшее на диспутѣ, предметомъ котораго было сочиненіе полное «невѣжественнѣйшихъ ошибокъ», могло бытъ не иное какъ невѣжественнѣйшее, потому что оно громко одобряло докторанта и выражало ему живое сочувствіе за его мѣткое пониманіе дѣла и за нравственно-прекрасный духъ, прорывавшійся въ каждомъ его словѣ и въ каждомъ его движеніи.

Я однакоже припоминаю что въ той корреспонденціи Журналъ Министерства Народнаго Просвѣщенія, на которую я выше сослался, названъ нѣкто г. Андреевъ, предупреждавшій факультетъ не удостоивать профессора Струве докторской степени и не находившій въ диссертаціи Струве ничего дѣльнаго, ничего заслуживающаго вниманія. Г. Н. Аксаковъ оцѣниваетъ диссертацію Струве точно такъ, какъ уже оцѣнилъ ее по существу дѣла сотрудникъ Всеобщей Газеты, г. Андреевъ. Это показываетъ какими или чьими глазами смотрѣлъ на эту диссертацію г. Н. Аксаковъ. Досадно, конечно, что очень трудно спорить съ такими мыслителями которые пока еще только «подспудные мыслители». Опровергать мнѣнія можно тогда когда они опираются на какія-либо основанія; въ противномъ же случаѣ не столько читатель долженъ довѣрять критику сколько критикъ читателю, который долженъ самъ просмотрѣть разбираемую брошюру чтобы познакомиться съ ея особеннымъ духомъ и съ хаосомъ мнѣній, зависящихъ отъ ничѣмъ не стѣсняющагося произвола.

Н. Аксаковъ, въ своей брошюрѣ Die Idee der Gottheit, напечатанной 1868 года въ Галле, говоритъ на страницѣ 58й: "въ натурѣ мы можемъ находить только то чего мы въ ней ищемъ, а чтобъ искать чего-нибудь, мы уже напередъ должны имѣть идею искомаго. Натура не имѣетъ никакой власти, надъ нашею волею. Этими словами одна очень основательная мысль превращена въ каррикатурную, но счастливую философію, произволъ которой обѣщаетъ не стѣсняться независимыми законами природы и неустранимою формой факта, и если натура вещей не имѣетъ никакой власти надъ волей Н. Аксакова, то тѣмъ съ большею легкостію онъ могъ настроить себя такъ что натура сочиненія Струве не имѣла никакого вліянія на его волю, и онъ нашелъ въ этомъ сочиненіи что захотѣлъ.

Такъ, пускаясь на поиски «подспуднаго матеріализма», онъ задается идеей, которой нѣтъ и слѣда въ диссертаціи Струве и которую однакоже онъ выставляетъ ея предметомъ. Эта идея — матеріализмъ какъ система, или матеріализмъ космологическій. На стр. 4 Н. Аксаковъ говоритъ о сочиненіи Струве: «мы вполнѣ вправѣ ожидать отъ него изложенія совѣстливой, строго научной критики той системы которую обыкновенно называютъ у насъ матеріализмомъ.» Будто г. Струве избралъ предметомъ своего сочиненія подвергнуть научной критикѣ систему матеріализма, напримѣръ знаменитую «исторію мірозданія», переведенную съ нѣмецкаго Пальховскимъ. Въ диссертаціи профессора Струве нѣтъ ни одного слова которое указывало бы на эту задачу. Оставляя космологическій матеріализмъ въ совершенномъ покоѣ, почтенный профессоръ избралъ для себя задачу болѣе скромную, болѣе человѣчную и болѣе соотвѣтствующую законамъ науки — изслѣдовать насколько душевныя явленія изъясняются изъ физіологическихъ основаній. И какъ просто изъясняется то психическое явленіе которое не дало нашему критику видѣть въ чемъ состоитъ предметъ диссертаціи профессора Струве! Свою брошюру онъ началъ выпиской нѣсколькихъ строкъ изъ Современныхъ Извѣстій за 6е апрѣля 1869. Въ этихъ строкахъ говорится о матеріализмѣ вообще и выражется мнѣніе что у насъ опровергали его дюжинными компиляціями. Обѣ эти идеи: матеріализмъ вообще и дюжинная компиляція засѣли въ головѣ нашего бѣднаго критика, словно неотступныя грезы, и вотъ съ одной стороны онъ находитъ что сочиненіе г. Струве есть дюжинная компиляція, съ другой же непосредственно усматриваетъ что сочиненіе имѣетъ своимъ предметомъ опроверженіе системы матеріализма. А кажется что г. Струве пишетъ очень ясно и ставитъ вопросы очень опредѣлительно. "Можно ли, " спрашиваетъ онъ, «такъ-называемыя душевныя явленія объяснить на основаніи физическихъ и физіологическихъ процессовъ тѣла, или же сущность и природа этихъ явленій требуютъ принятія особаго самостоятельнаго начала.» (Стр. 35.) Каждый безъ сомнѣнія согласится что физіологическія основанія матеріализма имѣютъ огромное значеніе въ полной совокупности тѣхъ основаній на которыхъ развивается система матеріализма, или матеріализмъ космологическій; но немногіе такъ произвольно увидятъ здѣсь цѣлое на мѣсто части, какъ это увидѣлъ г. Н. Аксаковъ, надъ волею котораго натура вещей не имѣетъ никакой власти.

Подобнымъ же образомъ нашъ критикъ желалъ чтобы г. Струве самъ былъ чистымъ матеріалистомъ, и рѣшился удовлетворитъ этому желанію, не стѣсняя себя выборомъ средствъ. На стр. 6 онъ приводитъ мѣсто изъ книги Струве, говорящее о томъ что неосновательно представлять себѣ душу какъ «существо не владѣющее никакими силами реальнаго, матеріальнаго бытія, существо противопоставляющееся всякой вещественности и не имѣющее съ ней ничего общаго».

Это выраженіе было признано на диспутѣ недостаточно опредѣленнымъ для неспеціалистовъ, — и собственно одно слово: матеріальнаго, такъ электрически подѣйствовало на воображеніе Н. Аксакова что онъ забылъ весь ходъ идей сочиненія Струве и нашелъ въ немъ подспудный матеріализмъ. Едва ли это искусство судить по одному слову обо всей книгѣ и о раскрытыхъ въ ней основаніяхъ общаго міросозерцанія заслуживаетъ даже того чтобы доказывать его мелочность. Силы матеріальнаго бытія г. Н. Аксаковъ превращаетъ въ матеріальныя силы (стр. 7), какъ еслибы силы свѣта мы назвали свѣтлыми силами, или силы бѣдняка бѣдными силами, и потомъ заключаетъ:

«Говоря что по мнѣнію идеалистовъ душа не владѣетъ никакими силами реальнаго, матеріальнаго бытія, г. Струве явно отнимаетъ реальность отъ духа и приписываетъ ее одной только матеріи» (стр. 7.)

Можно бы замѣтить для любителей логическаго толковаго размышленія, что какъ положеніе: душа владѣетъ силами матеріальнаго бытія, такъ и обратное положеніе: матерія владѣетъ силами духовнаго бытія, еще не обозначаютъ направленія и сущности ни одного философскаго міросозерцанія; потому что, напримѣръ, изъ перваго положенія: душа владѣетъ силами матеріальнаго бытія, еще никакъ не слѣдуетъ мнѣніе что душа есть продуктъ матеріальныхъ силъ.

«Силами же матеріальными (продолжаетъ Н. Аксаковъ) называются во всѣхъ безъ исключенія физикахъ и во всѣхъ безъ исключенія метафизикахъ только свѣтъ, магнетизмъ, теплота, звукъ, электричество, гальванизмъ и движеніе. Неужели полагаетъ г. Струве что нѣтъ въ человѣкѣ души, которая не имѣла бы болѣе или менѣе сильную температуру, болѣе или менѣе установившійся ритмъ движенія, большую или меньшую тяжесть? Неужели полагаетъ г. Струве что „обладающая матеріальными силами душа“ должна обладать и свѣтомъ, и звукомъ, и гальванизмомъ, и электричествомъ? (Вѣдь другихъ матеріальныхъ силъ мы не знаемъ.) Души же, не обладающей этими силами, по мнѣнію г. Струве, не существуетъ (стр. 7).»

Г. Н. Аксаковъ приписываетъ современнымъ естествоиспытателямъ и философамъ тотъ ежедневный, популярный реализмъ, который обозначалъ бы грубое и дѣтское состояніе науки, а не ея нынѣшнюю зрѣлость. Напримѣръ что свѣтъ, звукъ, теплота въ такомъ же точно смыслѣ существуютъ въ матеріальной природѣ какъ и движеніе солнца вокругъ земли, это сдѣлалось нынѣ безспорною истиной точнаго естествознанія. Критикъ нашъ думаетъ что матеріальное движеніе, которое причиняетъ звукъ, свѣтъ и теплоту, и само по себѣ, въ области матеріальной, звучно, свѣтло, тепло! Въ изслѣдованіи профессора Струве находится превосходное разъясненіе этого факта, то-есть, того факта что только въ области нашей души, въ сферѣ нашего сознанія, матеріальныя силы раждаютъ явленіе свѣта, тепла, звука и т. д., и что слѣдовательно свѣтъ, теплота, звукъ и т. д. не принадлежатъ матеріальной природѣ по всѣмъ своимъ элементамъ, по всѣмъ своимъ качествамъ и формамъ явленія. Изъ ученія Струве слѣдуетъ не то что душа «должна обладать и свѣтомъ, и звукомъ», какъ думаетъ г. Аксаковъ, но то что душа должна обладать такими силами, внѣ содѣйствія которыхъ въ матеріальной природѣ не было бы ни свѣта, ни звука. Кто не понимаетъ о чемъ тутъ собственно идетъ дѣло, почему простонародный реализмъ не можетъ быть признанъ за истину, тотъ будетъ пробавляться пустыми фразами при попыткѣ подвергнуть критикѣ ученіе матеріалистовъ. Существенный предразсудокъ, на которомъ всегда основывается матеріализмъ, заключается во мнѣніи которое принимаетъ г. Н. Аксаковъ, именно что свѣтъ, звукъ, теплота просто-на-просто суть силы матеріальныя.

Знаетъ ли исторія философіи хоть одного строго-размышлявшаго философа который бы утверждалъ что всѣ силы матеріальнаго бытія суть матеріальныя силы? Какъ вы объ этомъ думаете, г. Аксаковъ, вы, перевернувшіе силы матеріальнаго бытія въ матеріальныя силы? Вы и не подозрѣвали въ вашей умственной невинности что, для уничтоженія профессора Струве, вы уничтожили то существенное содержаніе которымъ философія отличается отъ наукъ естественныхъ и безъ котораго она не имѣетъ никакого разумнаго права на существованіе.

Я однакоже замѣчаю что брошюра Н. Аксакова даетъ мнѣ возможность входить въ философскія изслѣдованія какъ игра шарманки на улицѣ нерѣдко уноситъ насъ къ размышленію о гармоніи звуковъ Гайдна, Моцарта, Бетховена. Между тѣмъ я хотѣлъ писать такъ чтобы мои замѣчанія нашли доступъ къ тѣмъ именно читателямъ которые сочтутъ брошюру Н. Аксакова заподлинно-философскою, — и не знаю, право, какъ удовлетворить вмѣстѣ и требованіямъ философіи, и требованіямъ вышеуказанной части публики. Вотъ и опять предстоитъ задача философская. Н. Аксаковъ видитъ подспудный матеріализмъ въ слѣдующемъ положеніи профессора Струве: "отличіе души отъ началъ физическихъ не составляетъ еще никакой абсолютной противоположности этихъ «явленій, исключающей общее для нихъ и для души основаніе». (стр. 13). Разбирая это мѣсто на страницахъ 8, 9, 10 и 11й, критикъ приходитъ къ заключенію что г. Струве считаетъ душу "силою отличною отъ свѣта, тепла, магнетизма, электричества и движенія, но однакоже однородною съ ними и «слѣдствіе того матеріальною» (стр. 11).

Принимаясь учить другихъ, г. Ы. Аксаковъ долженъ бы знать что логика не дозволяетъ слагать родовую идею двухъ предметовъ изъ признаковъ взятыхъ только отъ натуры одного изъ этихъ предметовъ, напримѣръ, составлять родовую идею духа и матеріи изъ признаковъ матеріи. Онъ читаетъ совершенно вѣрную мысль г. Струве такъ, какъ будто бы почтенный профессоръ сказалъ нелѣпость: «душа и матерія суть виды одного и того же рода, именно матеріи». Тогда точно выходило бы очень просто 1) что матерія матеріальна и 2) что душа матеріальна.

Вся бѣда въ томъ что г. Н. Аксаковъ вовсе не знакомъ съ законами философской методики. Ни однимъ изъ приведенныхъ выше положеній не занимается г. Струве въ своей диссертаціи, ни тѣмъ что душа владѣетъ силами реальнаго, матеріальнаго бытія, ни тѣмъ что есть общія для души и тѣла основанія бытія. Оба эти положенія приводитъ профессоръ въ значеніи методологическомъ, именно для указанія той опредѣленной границы, внутри которой открываются задачи эмпирической психологіи и внѣ которой открываются задачи метафизики, изслѣдующей общія для всего міра, чувственнаго и сверхчувственнаго, основанія бытія. Въ этомъ методологическомъ разграниченіи задачъ философіи состоитъ, безспорно, достоинство диссертаціи г. Струве; для разъясненія же и развитія мысли о единствѣ общей основы тѣлесныхъ и душевныхъ явленій, г. Струве отсылаетъ читателя къ философскимъ сочиненіямъ Германа Лотце. Итакъ, Н. Аксаковъ дѣлаетъ ни больше, ни меньше, какъ знаменитаго Германа Лотце изобличаетъ въ подспудномъ матеріализмѣ. Такъ хорошо онъ понимаетъ что онъ дѣлаетъ. Или это невѣрно?

Какъ въ самомъ началѣ своей критики г. Н. Аксаковъ вообразилъ будто предметъ диссертаціи г. Струве есть опроверженіе космологическаго матеріализма, какъ теперь онъ отдался грезѣ, будто въ этой диссертаціи рѣшенъ метафизическій вопросъ объ общихъ для души и тѣла основаніяхъ бытія, такъ вмѣстѣ съ этимъ онъ воображаетъ будто г. Струве занимается въ своемъ сочиненіи опредѣленіемъ души какъ научно-метафизическимъ рѣшеніемъ вопроса о томъ что такое душа? «Г. Струве, говоритъ нашъ критикъ, явно признаетъ свое опредѣленіе души уже законченнымъ» (стр. 10). Но г. Струве не только не признаетъ свое опредѣленіе души законченнымъ, но даже и не начатымъ. Онъ говоритъ: "Понятіе о душѣ, которое служитъ намъ началомъ для "рѣшенія этого вопроса, можетъ быть лишь предварительное, "общее, представляющее только самыя главныя, такъ-сказать, «грубыя черты этого существа. Всякое ближайшее опредѣленіе души, и тѣмъ болѣе полное и окончательное понятіе о ея сущности, требуетъ критическаго изученія всѣхъ ея явленій и качествъ, и потому не оно должно служить первоначальнымъ основаніемъ для рѣшенія вопроса о ея существованіи; нѣтъ, оно само основывается на этомъ изслѣдованіи» (стр. 13).

Несмотря на это очень основательное различіе между методологическимъ опредѣленіемъ души и научнымъ развитіемъ понятія объ ея существѣ, несмотря на то что въ диссертаціи профессора Струве нѣтъ никакого изслѣдованія въ которомъ разрѣшался бы вопросъ о томъ что такое душа, Н. Аксаковъ и въ настоящемъ случаѣ находитъ въ диссертаціи Струве именно то чего въ ней вовсе нѣтъ, находитъ опредѣленіе души по ея существу, полное и окончательное понятіе ея природы. Онъ говоритъ, какъ мы видѣли: «г. Струве явно признаетъ свое опредѣленіе души уже законченнымъ» (стр. 10), и затѣмъ продолжаетъ:

«Если же г. Струве, повторимъ мы, полагаетъ понятіе о душѣ опредѣленнымъ первыми страницами своей брошюры, то мы въ правѣ заключитъ что это опредѣленіе состоитъ въ признаніи ея простою силою, отличною отъ свѣта, тепла, магнетизма, электричества и движенія, но однакоже однородною съ ними и вслѣдствіе того матеріальною». (Стр. 11.)

Это мѣсто, которое мы приводимъ въ другой разъ, должно бы опятъ, какъ и въ первомъ случаѣ, напомнитъ намъ нѣкоторыя простыя наставленія логики. Методологическое опредѣленіе достигаетъ своей цѣли, какъ только оно представляетъ достаточно условій для ясности и опредѣленности нашихъ изслѣдованій о предметѣ; критикъ же взглянулъ на него какъ на одно изъ началъ законченнаго міросозерцанія и какъ на откровеніе безусловной истины. Конечно, не г. Струве долженъ отвѣчать за это. Не онъ. помѣстилъ въ головѣ г. Н. Аксакова неотступныя идеи недозволяющія ему видѣть дѣйствительность. Повидимому такъ уже сложилась натура нашего критика что отъ очевиднаго факта онъ каждый разъ отражается въ сферу своего воображенія, гдѣ застаетъ свое милое я и находитъ тѣ идеи которыя, во что бы то ни стало, надобно открыть въ диссертаціи профессора Струве дабы она оказалась подспуднымъ матеріализмомъ.

Какъ много зависитъ у г. Н. Аксакова судьба внѣшняго факта отъ интересовъ его я, видно изъ тактики принятой имъ при его ссылкахъ на Шлейдена. «Не мы первые», говоритъ онъ, —

«дѣлаемъ упрекъ въ матеріализмѣ новому нашему философу-спиритуалисту. Единственный, какъ намъ кажется, критикъ нѣмецкаго труда г. Струве, знаменігтый естествоиспытатель, анти-матеріалистъ Щлейденъ такъ выражается о немъ въ своемъ обсужденіи матеріализма: „Есть ученые, говоритъ онъ, которые, совершенно не стѣсняясь, признаютъ чисто-матеріалистическія положенія, протестуя однако противъ матеріализма и утверждая что слова ихъ имѣютъ совершенно иное (не знаемъ только какое) значеніе. Таковы, напримѣръ, Вирховъ, или Генрихъ Струве, авторъ брошюры: Zur Entstehung der Seele (см. Schleiden, Ueber den Materialismus, 7).“ Стр. 11—12.

Итакъ, нѣмецкое сочиненіе г. Струве привлечено къ дѣлу чтобы свидѣтельствовать о содержаніи диссертаціи» бывшей предметомъ университетскаго диспута. Г. Струве помѣщенъ пока въ сосѣдствѣ съ Вирховымъ, что, конечно, не должно быть для него слишкомъ непріятно. Но Н. Аксаковъ, прибавивъ отъ себя въ цитату изъ Шлейдена слова: «авторъ брошюры», не довелъ выписки изъ Шлейдена до конца. Шлейденъ говоритъ:

«Таковы, напримѣръ, Вирховъ или Генрихъ Струве (Zur Entstehung der Seele, 1862, стр. 30), выражающійся слѣдующимъ образомъ: «Если вслѣдствіе того я не могу допустить въ какой-либо формѣ раздѣльность психическаго и физическаго, то кажется что уже и не приходится говорить спеціально о происхожденіи души.» «Впрочемъ, замѣчаетъ вслѣдъ за этимъ Шлейденъ, эти выраженія, какъ очень сбивчивыя, слишкомъ мягки, и повидимому они не представляютъ ни малѣйшей опасности.»

Но мы видимъ что и этой тѣни которую замѣтилъ Шлейденъ въ вышеприведенныхъ словахъ г. Струве, не имѣется на самомъ дѣлѣ. Можно ли признавать отрицаніе отдѣльности психическаго и физическаго начала въ человѣческой жизни за отрицаніе существеннаго отличія ихъ другъ отъ друга, должна ли метафизика допустить со Шлейденомъ, что если двѣ субстанціи признаются въ связи и единеніи между собою, то этимъ самымъ онѣ признаются неотличимыми одна отъ другой по своимъ качествамъ и по своей сущности, можно ли такъ простодушно смѣшивать эти двѣ мысли, изъ которыхъ одна относится къ existentiel, другая же къ essentia?

Но сдѣлавъ очень грубый промахъ въ пониманіи такой мысли, которая не заключаетъ и даже не можетъ заключать въ себѣ матеріализма, Шлейденъ приводитъ нѣкоторыя матеріалистическія и вмѣстѣ дикія выраженія изъ Фохта, Молешота и Кцольбе, и затѣмъ продолжаетъ:

«Г. Струве, выражающійся вездѣ очень сбивчиво, замѣчаетъ очень вѣрно объ этихъ матеріалистическихъ словоизверженіяхъ что матеріализмъ тотчасъ же выставляется въ своей смѣшной наготѣ, когда мы уступимъ ему основное воззрѣніе его, и затѣмъ помѣстимъ и его самого въ одинъ и тотъ же классъ съ образованіемъ злокачественнаго гноя, съ нарывомъ или съ испорченнымъ желудкомъ.» (Ueber d. Materialismus, 7—8.)

Итакъ, Шлейденъ видитъ въ г. Струве изслѣдователя очень мѣткаго въ искусствѣ изъяснять и подвергать критикѣ матеріалистическую теорію. Г. Н. Аксаковъ въ видахъ безпристрастія не замѣтилъ этого отзыва, хотя онъ помѣщенъ на той же самой страницѣ изъ которой нашъ критикъ сдѣлалъ приведенную выше выписку. Да, въ видахъ безпристрастія, нашъ критикъ показываетъ публикѣ не Шлейдена каковъ онъ есть по отношенію къ Струве, но напередъ обрѣзываетъ все что могло бы поставить лицомъ къ лицу читателя съ фактомъ, съ дѣйствительнымъ мнѣніемъ Шлейдена, а не съ мнѣніемъ его, Н. Аксакова. Особенно интересно умолчаніе о томъ что какъ относительно сбивчивости языка, такъ и относительно матеріалистическаго направленія Шлейденъ ставитъ г. Струве на одну линію, съ кѣмъ бы вы думали? съ младшимъ Фихте. Кому неизвѣстно что Фихте младшій принадлежитъ между современными мыслителями Германіи къ самымъ спиритуалистическимъ мыслителямъ, и ни въ комъ матеріализмъ не встрѣчаетъ болѣе рѣшительнаго противника? Кто въ воззрѣніяхъ такого мыслителя какъ Фихте замѣчаетъ матеріализмъ, тотъ разумѣетъ подъ матеріализмомъ нѣчто совершенно особое и не подходящее подъ обыкновенное понятіе матеріализма, или ничего не разумѣетъ. А между тѣмъ Шлейденъ однимъ и тѣмъ же ударомъ поражаетъ и Струве, и Фихте. «Есть философы которые закрываютъ отъ самихъ себя», говоритъ Шлейденъ въ томъ же самомъ мѣстѣ (стр. 6—7), "и отъ другихъ матеріалистическій образъ мыслей въ выраженіяхъ, одинаково "сбивчивыхъ какъ въ смыслѣ психологіи, такъ и въ смыслѣ «естествознанія; таковы Фортлаге и Фихте (въ своихъ безпорядочныхъ теоріяхъ: Ueber den Seelenleib)». Г. Аксаковъ имѣлъ это предъ глазами выписывая вышеприведенныя слова Шлейдена о г. Струве, который совершенно совпадаютъ съ его же отзывомъ о Фихте которому онъ также ставитъ въ упрекъ «сбивчивость» выраженій. Но Немезида караетъ за шутки и штуки которыя несогласны съ честнымъ отношеніемъ къ дѣлу. Великолѣпно засвидѣтельствовалъ о своей неспособности заниматься чѣмъ-нибудь философскимъ этотъ г. Аксаковъ, не замѣтившій грубаго промаха, вслѣдствіе котораго Шлейденъ нашелъ нѣкоторую тѣнь матеріализма въ приведенномъ имъ выраженіи г. Струве. Понимай критикъ сколько-нибудь дѣло, за которое онъ взялся, онъ безъ труда перешелъ бы отъ Шлейдена на сторону г. Струве. Я припоминаю какъ одинъ французскій писателъ, говоря о представителѣ философіи позитивизма, Литре, замѣтилъ очень вѣрно что Литре знаменитъ не потому что онъ философъ, но онъ знаменитъ несмотря на то что онъ философъ. То же можно сказатъ и о Шлейденѣ.

Но Н. Аксаковъ еще разъ возвращается на концѣ своей брошюры къ Шлейдену и приводитъ на нѣмецкомъ и русскомъ языкахъ рѣзкости Шлейдена, разчитывая на такого читателя, въ соображеніи котораго нѣмецкая книга г. Струве заслонитъ собою диссертацію бывшую на университетскомъ диспутѣ. При этомъ та же самая тактика мелкаго эгоизма обнаруживается у нашего критика самымъ грубымъ образомъ. Н. Аксаковъ умалчиваетъ и о томъ что Шлейденъ относитъ свои нападенія и изобличенія въ нелѣпостяхъ не къ одному г. Струве, но вмѣстѣ къ старшему Фихте, Шеллингу, Гегелю. И это обстоятельство слѣдовало скрыть отъ читателей; слѣдовало Шлейдена обрѣзать такъ чтобъ онъ совпалъ съ Н. Аксаковымъ. Еслибы г. Н. Аксаковъ сказалъ что въ той же самой брошюрѣ Ueber den Materialismus (стр. 34—39) Шлейденъ дѣлаетъ на старшаго Фихте, Шеллинга и Гегеля такія же, а часто и болѣе грубыя нападки, какъ и на г. Струве, что напримѣръ, по его мнѣнію, Фихте «не имѣлъ логическаго образованія, діалектической выработки и нисколько философскаго генія» (34), что для него Шеллингъ не болѣе какъ «Каліостро философіи», обморочившій Германію «пошлою болтовней» (35), и что философія Гегеля есть «отвратительная каррикатура философіи (36), каррикатура, въ которой слѣдуетъ предполагать всякаго рода безтолковщину» (41), еслибы нашъ критикъ честно указалъ на все это; тогда читатель, который знакомъ съ философіей, зналъ бы какое слѣдуетъ имѣть мнѣніе вопервыхъ о Шлейденѣ, какъ философѣ, вовторыхъ о Н. Аксаковѣ, какъ довѣрившемся его отзывамъ, и втретьихъ уже о нападкахъ Шлейдена на нѣмецкую книгу г. Струве.

II.

Вторая часть брошюры Н. Аксакова занимается диссертаціей профессора Струве не какъ подспуднымъ матеріализмомъ, но какъ «дюжинною компиляціей.» «Объявляется», говоритъ Н. Аксаковъ, «сочиненіе научно-самостоятельное и появляется самая дюжинная компиляція. Какъ назовемъ мы подобное дѣло?» (стр. 31.) Нѣсколько ниже критикъ понимаетъ это дѣло иначе. Диссертація і-на Струве, говоритъ онъ на стр. 27, есть компиляція, да только не дюжинная, а единственная.

Это отожествленіе дюжиннаго и единственнаго само, конечно, есть не дюжинное, а единственное, и оно можетъ-быть даетъ понять какъ честно нашъ критикъ обращается съ словомъ. Какъ бы то ни было, за эту дюжинную и однакоже единственную, или наоборотъ за эту единственную и однакоже дюжинную компиляцію, г. Н. Аксаковъ выводитъ профессора Струве на всеобщій позоръ, какъ обманщика, который разчитывалъ на то что русское общество не сумѣетъ отличить «трудъ самостоятельный отъ замаскированной компиляціи», разчитывалъ, не предполагая что это общество имѣетъ бдительнаго и зоркаго стража своей чести въ г. Н. Аксаковѣ. Итакъ, дѣлать нечего, надо и еще позаняться его брошюрой. Хотя мы насмотрѣлись уже досыта, какъ въ самой диссертаціи профессора Струве критикъ вычитываетъ именно то чего въ ней нѣтъ, и какъ при выпискахъ изъ Шлейдена онъ выдергивалъ выраженія которыя требовались не дѣломъ, но цѣлью, хотя отсюда слѣдуетъ заключеніе что для критика такой масти очень легко находить компиляцію въ каждой мысли диссертаціи профессора Струве; тѣмъ не менѣе мы и еще попросимъ нашего читателя посмотрѣть на это мастерство, съ помощію котораго Н. Аксаковъ превращаетъ бѣлое въ черное и хорошее въ дурное.

Онъ говоритъ:

«Познанія многоуважаемаго докторанта почерпнуты не изъ "цѣлаго строя цитированныхъ имъ философскихъ, физіологическихъ, медицинскихъ и психіатрическихъ сочиненій, но «изъ двухъ, много трехъ, или четырехъ, преимущественно популярныхъ трудовъ» (26—27). Цѣлый строй цитированныхъ сочиненій! Конечно, нашъ критикъ имѣлъ что-нибудь въ мысляхъ выражаясь такимъ образомъ. Оказывается на первый разъ что профессоръ Струве не почерпалъ своихъ познаній даже изъ цитированныхъ имъ философскихъ сочиненій, напримѣръ изъ сочиненій Германа Лотце, на котораго онъ ссылается (стр. 16) въ самомъ существенномъ вопросѣ метафизики. Оказывается еще болѣе страннымъ образомъ что мнѣніе физіолога Лудвига профессоръ Струве взялъ вовсе не изъ подлинника, хотя этотъ подлинникъ разобранъ съ психологической стороны въ превосходной статьѣ профессора Струве, помѣщенной въ послѣдней книжкѣ Русскаго Вѣстника, — въ статьѣ которая для психолога имѣетъ большое значеніе. До того не затруднялся г. Н. Аксаковъ отвергать очевиднѣйшій фактъ что въ виду этой статьи, которую — если не предположить откровенія свыше — профессоръ Струве могъ написать не иначе какъ изучивъ самый текстъ физіологіи Лудвига, нашъ критикъ утверждаетъ на стр. 20й: «докторантъ выписываетъ изъ 76й страницы книги Ульрици замѣчательныя слова физіолога-матеріалиста Лудвига, пополняетъ ихъ цитатами изъ того же Лудвига, взятыми на этотъ разъ изъ другаго труда Ульрици.»

Гоголевскій полицеймейстеръ съ жаромъ увѣрялъ свою публику что Чичиковъ есть никто иной какъ капитанъ Копѣйкинъ, лишившійся ноги въ одной баталіи. Ему возразили очевиднымъ фактомъ что Чичиковъ имѣетъ однако двѣ ноги.

— Ахъ я телятина эдакая! воскликнулъ полицеймейстеръ, ударивъ себя по лбу.

Исторія съ разказомъ полицеймейстера повторяется здѣсь предъ нами во-очію. Развѣ уже, подобно тому же полицеймейстеру, пришлось бы нашему критику увѣрять публику что въ Англіи изобрѣтена такая механика, съ помощію которой профессоръ Струве сдѣлалъ строгій критическій разборъ физіологіи Лудвига, никогда не видавъ ея?

Итакъ, двухъ корифеевъ науки мы возвращаемъ профессору Струве, Германа Лотце — корифея философіи, и Лудвига — корифея физіологіи, полагая что уже заподлинно онъ почерпалъ изъ этихъ источниковъ. А профессоръ который можетъ обращаться съ этими источниками, можетъ относиться къ нимъ критически какъ Струве отнесся къ Лудвигу въ поименованной статьѣ, можетъ ли онъ и имѣетъ ли онъ надобность быть компиляторомъ? Надобна же сколько-нибудь понимать общіе и необходимые законы которыми опредѣляется качество вашей учености и которые показываютъ что въ данномъ случаѣ говорить о компиляціи есть дѣло невозможное для того кто говоритъ разумно.

Тѣмъ не менѣе половина брошюры Н. Аксакова наполнена разказомъ о томъ что Копѣйкинъ потерялъ ногу въ баталіи, но что въ Англіи изобрѣтена такая механика что кажется будто онъ имѣетъ двѣ ноги. Эту механику г. Аксаковъ называетъ «замаскировкой», находя что диссертація Струве есть «замаскированная компиляція».

Но только однажды г. Н. Аксаковъ сдѣлалъ движеніе будто онъ срываетъ маску съ компиляціи выдаваемой профессоромъ Струве за самостоятельный трудъ: только однажды онъ приводитъ подлинный текстъ автора, изъ котораго будто бы профессоръ Струве бралъ мысли выдаваемыя имъ за свои собственныя.

Профессоръ Струве, доказывая что зависимость психическихъ явленій отъ мозговыхъ не ведетъ еще ко мнѣнію что послѣднія суть мѣсто родины первыхъ, продолжаетъ: «Простой примѣръ даетъ о томъ наглядное понятіе. Безъ инструмента артистъ не можетъ играть и его способности не могутъ обнаруживаться; хорошо устроенный и настроенный инструментъ есть необходимое условіе хорошей музыки. На инструментѣ испорченномъ и не настроенномъ самый совершенный артистъ будетъ играть дурно, тогда какъ плохой артистъ сыграетъ дурно и на самомъ лучшемъ инструментѣ. Изъ всего этого, разумѣется, нисколько не слѣдуетъ однако что способности артиста и его существо зависятъ отъ хорошаго или худаго устройства инструмента» (стр. 97—98).

Критикъ дѣлаетъ по поводу этого мѣста слѣдующія замѣчанія:

«Г. Струве сравниваетъ на разбираемыхъ нами страницахъ мозгъ съ музыкальнымъ инструментомъ, нуждающимся въ артистѣ для музыкальной игры своей (у критика будто инструментъ играетъ на артистѣ, а не обратно), и приписывая себѣ удачное сравненіе это, маневрируетъ имъ самымъ различнымъ образомъ на четырехъ разбираемыхъ нами страницахъ. Какъ ни дорого сердцу Струве удачное сравненіе это, но мы принудимъ его признать и его не своимъ законорожденнымъ дѣтищемъ, а пріемышемъ, логкно выдаваемымъ за сына. Чтобы вызвать это отреченіе, мы позволимъ себѣ сдѣлать двѣ небольшія выписки изъ книги Жане и попросимъ читателей нашихъ сравнить ихъ съ содержаніемъ 96, 97 и 98 страницы брошюры г. Струве» (24—25).

Затѣмъ слѣдуетъ выписка изъ книги Жане. Выписка показываетъ что еще во время Платона сравнивали душу съ гармоніей, а тѣло съ лирой, разрушая которую мы разрушаемъ и самую гармонію. На это истолкованіе, говорится въ той же выпискѣ, слѣдуетъ отвѣчать что такъ какъ лира не есть гусли-самогуды, то она не сама изъ себя извлекаетъ плѣняющіе васъ звуки, далѣе, что музыкальный геній не монетъ обнаруживаться если нѣтъ инструмента, что великій геній, пользуясь очень дурнымъ инструментомъ, обнаружитъ свой талантъ очень несовершеннымъ образомъ. Такимъ же образомъ два генія равнаго достоинства, играя на инструментахъ неравнаго достоинства, обнаружатъ таланты пропорціональные совершенству этихъ инструментовъ. Двѣ души имѣющія одну и ту же способность мышленія приведутъ эту способность въ дѣятельность различнаго совершенства, смотря по различію мозговаго устройства. Такъ произошелъ бы тотъ параллелизмъ, предполагая который матеріалисты измѣряютъ умственныя силы вѣсомъ, формою, качествомъ фибръ мозговыхъ, еслибы не было примѣровъ что Паганини на одной струнѣ достигалъ такихъ эффектовъ какихъ не можетъ достигнуть обыкновенный артистъ и на полномъ инструментѣ, и еслибы вообще не было извѣстно что часто недостатки инструмента возмѣщаются геніемъ исполнителемъ.