Ум ли это? (Павлов) — ДО

I.

Въ одномъ изъ угловъ обширной Москвы, гдѣ уже начинаютъ показываться ситцевыя, табачныя и тому подобныя фабрики, гдѣ наконецъ, для вящаго удовольствія жителей, протекаетъ Москва-рѣка, стоялъ маленькій домикъ. На желтомъ билетикѣ его воротъ читалось: вечно цеховой Румяновой. Впрочемъ онъ никогда не былъ обитаемъ своею хозяйкой, а постоянно отдавался внаймы.

Я какъ теперь вижу этотъ маленькій дворикъ: два желтенькіе флигелька и два крыльца другъ противъ друга; въ глубинѣ — лачужка дворника и канура цѣпной собаки; садикъ изъ бузины и акаціи, которымъ отдѣляется одинъ флигелекъ отъ другаго.

Въ лѣвомъ жилъ, болѣе двѣнадцати лѣтъ къ ряду, учитель. Не было другаго имени Парѳену Ивановичу въ околоткѣ. Мальчишки, которые на рѣкѣ, съ прачешныхъ плотовъ, ловили пискариковъ, кухарки, которыя по утрамъ тянулись съ кулечками на ближній рынокъ, сами здѣшніе обыватели, изъ которыхъ многіе нерѣдко выходили въ халатѣ посидѣть съ трубочкой у воротъ, а по утрамъ принимали дѣятельное участіе въ выгонѣ скотины, — всѣ знали, что въ томъ желтенькомъ домѣ живетъ учитель. Если же какой-нибудь путникъ спрашивалъ: «гдѣ тутъ, не можете ли указать, живетъ г. Скрипицынъ?» — спрошенный только таращилъ въ недоумѣніи глаза. "Парѳенъ Иванычъ Скрипицынъ, « добавлялъ путникъ. „Учитель?“ спохватывался спрошенный, и неизмѣнно указывалъ на тотъ желтенькій домикъ. Вы сами могли видать Парѳена Ивановича. Если когда-нибудь поражала васъ, напримѣръ на Тверскомъ бульварѣ или на большой улицѣ, среди всякаго веселаго люда, одинокая фигура пѣшехода съ чрезвычайно-угрюмымъ выраженіемъ лица (онъ ходилъ въ немодной шляпѣ, съ широкимъ бортомъ, не съ тросточкой, а съ какимъ-то посохомъ въ рукѣ), и вы спрашивали себя: зачѣмъ онъ такой задумчивый?» — фигура эта была Парѳена Ивановича. Въ немъ было что-то свое, и вы навѣрное замѣтили бы Парѳена Ивановича…

Біографія этого человѣка очень проста; но человѣческое сердце имѣетъ ту особенность, что, вглядываясь въ него, открываешь въ немъ цѣлые негаданные міры.

Въ этотъ длинный промежутокъ однообразныхъ двѣнадцати лѣтъ можно было въжизни Парѳена Ивановича отмѣтить только три бросавшіяся въ глаза происшествія. Первое, это когда, Богъ знаетъ съ чего, вдругъ ему пришла фантазія читать въ подлинникѣ Шиллера. Онъ этого пожелалъ съ тою настойчивостью, которая особенно свойственна холостякамъ; три-четыре недѣли, ревностнѣе всякаго студента приготовляющагося къ экзамену, занимался онъ безпрерывно, и сталъ разбирать Шиллера, хотя и съ лексикономъ. Тогда же, взамѣнъ старомодной шляпы, на головѣ его показалась глянцовитая, вполнѣ европейская. Такъ шло около мѣсяца; вдругъ Парѳенъ Ивановичъ пуще заперся суркомъ. Другой случай: одинъ разъ Парѳенъ Ивановичъ вернулся изъ школы крайне страненъ. Точно будто, съ этого роковаго посѣщенія школы, въ груди его зашевелился солитеръ. Въ ближайшій къ тому праздничный день сталъ Парѳенъ Ивановичъ выкладывать изъ сундука трехуголку, мундиръ, надѣвать его на себя, привѣшивать шпагу, опять ушелъ въ школу и вернулся оттуда еще страннѣе. Солитеръ, казалось, съ тѣхъ поръ, подъѣлъ уже много, и каждый день все точилъ его. Поздно; въ одинъ осенній вечеръ, возвратился Парѳенъ Ивановичъ къ себѣ на квартиру будто помѣшанный. Сухощавое лицо его очень измѣнилось, глаза смотрѣли дико, коричневый локонъ свѣсился на морщинистый лобъ. Его полураскрытыя, ядовито расположенныя губы, въ особенномъ сочетаніи съ рѣзкимъ носомъ, всегда производили впечатлѣніе какой-то ѣдкости… Вернувшись домой, Парѳенъ Ивановичъ скинулъ свой вицъ-мундиръ и ударилъ имъ объ полъ. За одну ночь посѣдѣлъ тогда Парѳенъ Ивановичъ. Послѣднее, третье происшествіе: изъ этого желтенькаго домика перевезли его въ городскую больницу.

Конечно, Парѳену Ивановичу было немного за сорокъ, но на видъ ему давали за пятьдесятъ. Выраженіе его лица было не столько желчно, сколько исполнено глубочайшей ипохондріи.

Меня Парѳенъ Ивановичъ зналъ еще въ школѣ, гдѣ для учениковъ онъ служилъ главною мишенью всѣхъ затѣй и насмѣшекъ. Никому чаще его не налѣпляли бумажекъ на фалду фрака; однакоже всѣ искренно любили за что-то своего учителя, сами не давая себѣ въ томъ отчета. Самъ Парѳенъ Ивановичъ былъ крайне снисходителенъ ко всѣмъ такимъ продѣлкамъ; казалось, его еще даже забавляло, что именно надъ нимъ такъ всѣ шутятъ. Онъ, снимая напримѣръ бумажку съ своего фрака, говорилъ только: «Довольно, господа; пошутили, и будетъ; вѣдь надоѣстъ.» — И ничего больше. Если же кто изобрѣталъ что-нибудь особенно остроумное, такъ и того не говорилъ. Такъ напримѣръ, одинъ, надѣлавъ маленькихъ каррикатурныхъ силуэтиковъ Парѳена Ивановича, разложилъ ихъ въ учебникѣ и подалъ его для класса на каѳедру какъ ни въ чемъ ни бывало. Разительное сходство поразило Парѳена Ивановича, и онъ отъ души хохоталъ. Онъ даже взялъ одинъ изъ силуэтиковъ съ собою. Разъ, въ своемъ классѣ, онъ увидалъ, что я занимаюсь чтеніемъ посторонней книги. "Дайте полюбопытствовать, " сказалъ онъ мнѣ, протягивая руку. Я, не безъ испуга что пойманъ, подалъ. Но Парѳенъ Ивановичъ, стоя у моей лавки, внимательно перебиралъ листы, прочитывалъ тамъ и здѣсь отдѣльныя фразы, наконецъ съ предобродушнѣйшею улыбкой велѣлъ спрятать въ столъ. "Это здѣсь объ удовольствіяхъ на морѣ пишутъ, " сказалъ онъ громко, заглянувъ въ книгу. «Не вѣрьте, пустое все. Солнце восходитъ, волна плещется… все это пустое-съ.» Потомъ меня Парѳенъ Ивановичъ зналъ уже вышедшимъ, и я радъ былъ, что Парѳенъ Ивансьичъ обращается со мною какъ съ добрымъ знакомымъ. «Его совершенное одиночество, думалъ я, заставляетъ его дорожить человѣкомъ, который видимо его не чуждается.» Знакомство наше однакожь все-таки было какое-то шапочное.

Я очень былъ удивленъ разъ, когда, вернувшись изъ деревни, узналъ, что Парѳенъ Ивановичъ три раза присылалъ на мою квартиру узнать: не пріѣхалъ ли я? А еще болѣе былъ я пораженъ запиской, которую сейчасъ же получилъ отъ него. Карандашомъ, слабою рукой онъ писалъ мнѣ слѣдующій строки:

«Я лежу въ Городской больницѣ. У меня большое дѣло до васъ. Будьте милостивы, застаньте меня еще живымъ,

«Скрипицынъ.»

Ошеломленный, я поспѣшилъ въ больницу, на самый конецъ города. Всю дорогу мнѣ представлялось: «Что если въ самомъ дѣлѣ этотъ человѣкъ, не находя никого другаго ближе, хочетъ что-нибудь ввѣрить мнѣ передъ смертью!..»

Но странный, странный человѣкъ былъ этотъ Парѳенъ Ивановичъ!

Онъ всегда удивлялъ меня рѣзкостію своихъ рѣчей, желчью каждой своей фразы. Одинъ разъ, гуляя со мною на бульварѣ, онъ съ кѣмъ-то поклонился (это былъ одинъ изъ его товарищей-преподавателей, съ которыми Парѳенъ Ивановичъ былъ почтительно холоденъ). «Порядочный человѣкъ это?» спросилъ я его. — "Негодяй-съ, " отвѣтилъ Парѳенъ Ивановичъ. Другой разъ мы съ нимъ сидѣли на террасѣ кофейной, въ числѣ многихъ другихъ, курившихъ тутъ сигары и папиросы, и поглядывавшихъ на проходившія шляпки и мантильи. Съ площадкой поровнялись двѣ дамы, укутанныя въ широкіе платки, и объ руку съ ними молодой человѣкъ, очень модно одѣтый.

Отдѣлившись отъ дамъ, этотъ господинъ ловко подошелъ къ галлереѣ и кого то развязно попросилъ дать огня закурить папироску. Еще развязнѣе послалъ онъ мнѣ воздушный поклонъ, и не успѣлъ я еще ничего ему отвѣтить на любезное привѣтствіе: «ага, какъ поживаешь?» пропалъ въ толпѣ.

Все это замѣтилъ Парѳенъ Ивановичъ.

— Кто это? спросилъ онъ съ замѣтнымъ любопытствомъ.

— Это, отвѣчалъ я, — нѣкто мосье Блоккъ.

— Ну, ну, космополитъ… такъ и есть, проговорилъ Парѳенъ Ивановичъ. — Чѣмъ онъ замѣчателенъ?

— А вѣдь мосье Блоккъ въ самомъ дѣлѣ замѣчателенъ, отвѣчалъ я. — Этотъ мосье Блоккъ умѣетъ обдѣлывать свои дѣлишки съ неподражаемымъ искусствомъ.

— Такъ, такъ… ободрительно кивнулъ мнѣ головой Парѳенъ Ивановичъ.

— Ограничусь самымъ анекдотическимъ случаемъ. Разказывать вообще объ его карьерѣ было бы слишкомъ долго. Вотъ видите ли, этотъ мосье Блоккъ прежде подписывалъ свою фамилію просто Б-л-о-к-ъ, съ однимъ к.. Случилось маленькое происшествіе. Противъ самыхъ оконъ той канцеляріи, гдѣ онъ служитъ, появилась огромная вывѣска какого-то мебельщика съ тою же фамиліей Блокъ. Что жь вы думаете, какъ поправился нашъ космополитъ? Прибавилъ къ своей фамиліи еще одно к. Съ тѣхъ поръ, и въ канцелярскихъ его бумагахъ и на визитной карточкѣ оно двойное.

— Вотъ какъ! предобродушно разсмѣялся Парѳенъ Ивановичъ: — ну вѣдь какъ хотите, и въ голову бы не пришло!

— Далѣе. Онъ напримѣръ часто отвѣтитъ своему знакомому: завтра я въ деревню уѣзжаю! Я справлялся: есть ли у барина деревня? Что жь оказывается? Помимо своихъ многотрудныхъ занятій въ канцеляріи, нанялся онъ къ одному молодому богачу въ прикащики, собираетъ доходъ съ его мужиковъ, вотъ и все. Одѣтъ прекрасно, во все это платье, которое вы сейчасъ на немъ видѣли, опять съ плеча того же молодаго милліонера. Дѣло въ томъ, что его патронъ только что было сшилъ себѣ полный гардеробъ въ Петербургѣ у Шармера, да поступилъ вдругъ въ кавалергарды. Ну, мосье Блоккъ и воспользовался обстоятельствами. Вообще скажу: «умѣнье пользоваться обстоятельствами», «умъ — все», это его любимыя фразы.

— Наполеончикъ! произнесъ уже съ какою-то ядовитостью Парѳенъ Ивановичъ.

— Гдѣ шампанское, заключилъ я, — тамъ и онъ.

— Есть, есть такіе! съ горячностію перебилъ Парѳенъ Ивановичъ. — Смотришь на такихъ людей, и право на себя плюнуть хочешь! Вѣдь значитъ они во всей этой комедіи… жизни, или какъ-съ? свѣта, общества… они-съ тамъ, значитъ, какъ рыба въ водѣ. Имъ ни до чего дѣла нѣтъ-съ. И вѣдь что досадно-съ: умъ… Ну да что говорить, знаю я ихъ!..

Парѳенъ Ивановичъ замахалъ рукой.

— Умъ, продолжалъ онъ, — пользоваться обстоятельствами, и дураковъ съ дороги гнать! А дуракамъ по дѣломъ… тьфу! Наполеончики!

Я сейчасъ же замѣтилъ, что все это Парѳенъ Ивановичъ говорилъ очень неспокойно; однакожъ вѣроятно пропустилъ бы мимо ушей весь этотъ разговоръ или забылъ бы его, какъ и многіе другіе, еслибы предметъ этого разговора съ тѣхъ поръ не сдѣлался для Парѳена Ивановича любимою темой при каждой новой встрѣчѣ со мною. Притомъ онъ мнѣ тогда раскрылъ и дополнилъ многое, о чемъ я прежде слыхалъ отъ Парѳена Ивановича.

Разъ, заѣхавъ къ Парѳену Ивановичу въ одинъ зимній вечеръ, я нашелъ его веселѣе обыкновеннаго. Съ его языка срывались юмористическія фразы. — «Мой-то длинный сюртукъ, говорилъ онъ, — надъ которымъ вы все смѣялись, нынче въ моду вошелъ, право-съ! На бульварѣ многихъ франтовъ видѣлъ. Думалъ и назовутъ по моему: дьячковскимъ! нѣтъ, Пальмерстонами прозвали!» Слово мода, въ приложеніи къ нему самому, заставляло его очень смѣяться. «Куда вы ѣдете?» спросилъ онъ меня въ заключеніи, когда я сталъ прощаться. — «Въ собраніе, отвѣчалъ я; — у меня членскій билетъ. Нынче бальный день.» И вдругъ мнѣ пришло въ голову: ну что, еслибы согласился Парѳенъ Ивановичъ хоть разъ въ жизни, съ своей Плющихи изъ мрака и снѣговъ, изъ холода своей квартиры, вдругъ перенестись въ новый до него міръ бальной зэлы? Парѳенъ Ивановичъ отмахивался руками и ногами, и хохоталъ какимъ-то истинно-ребяческимъ смѣхомъ. Я замѣтилъ, однако, что мое предложеніе какъ будто польстило ему. Я повелъ свои планы и дальше. Онъ пуще смѣялся моей готовности взять на себя трудъ эманципировать его, свозить къ модному портному, куаферу. — «Такъ ѣдемъ, отчего же нѣтъ?» продолжалъ я настаивать. — «Ужь гдѣ намъ-съ нѣжную ягоду рябину ѣсть!» — «Полноте.» И пусть читатель подивится: подъ конецъ мы очутились въ залѣ. Всю дорогу Парѳенъ Ивановичъ велъ себя какъ ребенокъ; онъ спрашивалъ меня: «Нѣтъ, да вы мнѣ пожалуста напередъ скажите, можетъ-быть тамъ есть свои ужь установившіяся правила, условія. Не выполнивъ ихъ, конечно, я это понимаю, покажешься смѣшнымъ.» Мы вошли. Въ началѣ, онъ подавалъ самыя блестящія надежды; но потомъ сталъ черезвычайво угрюмъ. — «Что, спросилъ я его, желая развлечь, — не правда ли, вся эта толпа очень мало думаетъ о васъ съ вами?» — "Кажется, она ни о чемъ не думаетъ, " отвѣтилъ Парѳенъ Ивановичъ. «И, помилуйте-съ! что это такое? Головокруженіе какое-то. Ну, съ чего теперь, я васъ спрошу, съ чего они всѣ такъ развеселились?» Вдругъ, на Парѳенѣ Ивановичѣ лица не стало. Мгновенно онъ поблѣднѣлъ, судорога какая-то прошлась по всему тѣлу. Я поглядѣлъ въ ту сторону. Вдали, у колонны, стоялъ очень привлекательной наружности кавалеръ съ какою-то дамой. Одѣтъ онъ былъ безукоризненно; развязенъ какъ дома. Парѳенъ Ивановичъ поскорѣй ушелъ въ толпу. Но, идя съ нимъ объ руку, мы на бѣду лицомъ къ лицу столкнулись съ этимъ кавалеромъ. — «Парѳуша! ты какъ попалъ сюда?» нашелся онъ, послѣ секунднаго, замѣтнаго недоумѣнія, вскользь пожалъ Парѳену Ивановичу руку и быстро прошелъ съ дамой впередъ. — «Уѣдемте отсюда!» обратился ко мнѣ Парѳенъ Ивановичъ. Мы скоро уѣхали.

Все, что я могъ позволить себѣ спросить по этому поводу, было: «Кто этотъ красивый господинъ, съ которымъ вы поклонились?»

Все, что Парѳенъ Ивановичъ мнѣ на это отвѣтилъ, было:

« — Ноевъ одинъ, Семенъ Иванычъ.»

Прошло два-три года. Съ тѣхъ поръ, въ разговорахъ со мною, онъ ни разу не проронилъ этого имени. Я замѣтилъ, однако, что рѣзкость его желчныхъ рѣчей, когда онъ говорилъ о Наполеончикахъ, съ тѣхъ поръ удвоилась. Сколько я ни чувствовалъ, что Парѳенъ Ивановичъ имѣетъ нужду высказаться; но знакомство ваше продолжало быть попрежнему какимъ-то шапочнымъ, и я былъ очень пораженъ его запиской, призывавшею меня для какого-то большаго дѣла.

Итакъ, я поѣхалъ въ больницу, и скоро, съ стѣсненнымъ сердцемъ, уже всходилъ, по тяжелымъ каменнымъ ступенямъ, подъ своды.

II.

— Гдѣ тутъ отдѣленіе нервно-горячешныхъ?

— Изволите, ваше благородіе, къ Скрипицыну? спросилъ меня инвалидъ.

— Да. Къ Парѳену Иванычу.

— Къ вамъ, это значитъ, и записку я носилъ? Ужь очень о васъ Парѳенъ Иванычъ спрашивали. Пожалуйте въ дальнюю палату. Тамъ за чахоточными…

Не знаю, что почувствовала моя душа, когда, тихо отворивъ указанную дверь, я увидалъ Парѳена Ивановича, за ширмами, на кровати. Онъ спалъ. Обритая голова его, исхудалыя, выдавшіяся подглазныя кости, удлинившійся носъ, выдавшійся лобъ, производили впечатлѣніе мертвеца въ гробу. Я содрогнулся. Съ какою-то, испугавшею меня чуткостью, больной проснулся.

— Вы… вы… заговорилъ онъ, и холодная олова пробѣжала по щекѣ, холодными руками онъ жалъ мнѣ руку; онъ ужь сидѣлъ на кровати. — Ахъ, я зналъ, что вы меня навѣстите, но я боялся, что вы замѣшкаетесь…

И опять онъ жалъ мнѣ руку, и какъ-то отрывочно улыбаясь, усаживалъ. Я старался не дать ему замѣтить, что едва вѣрю глазамъ: такъ онъ измѣнился! Но я долго не зналъ, съ чего начать.

— Что вы на меня такъ смотрите? спросилъ Пароенъ Ивановичъ. — Теперь скоро! (Онъ сильно махнулъ рукою.) Вѣдь я это знаю… Садитесь-ка, садитесь.

— Полноте, Парѳенъ Иванычъ. Что вы тамъ знаете? Ничего вы не знаете!

— Помилуйте!.. выговорилъ Парѳенъ Ивановичъ съ обычною протяжностью свое любимое обращеніе. — И, что вы это, поми-луй-те!.. Я вѣрно умру. Докторъ говоритъ, что мнѣ жить нѣсколько дней; ну, это-то онъ вретъ-съ, а черезъ двѣ недѣли навѣрно покончится. Попробуйте мой пульсъ! (И самъ взявъ свой пульсъ, онъ нѣсколько мгновеній считалъ.) Ну вотъ теперь къ сердцу!.. (Онъ приложилъ руку къ сердцу.) Разъ, два, разъ, два… и здѣсь то же самое!.. Ужь навѣрное!.. Только въ головѣ у меня иногда бываетъ дурно, ахъ, какъ дурно!.. Господи помилуй, какъ дурно у меня бываетъ въ головѣ!

Онъ потеръ лобъ и помолчалъ.

— И странное это дѣло-съ! продолжалъ онъ, успокоившись отъ волненія. — Не понимаютъ, вѣдь рѣшительно-съ доктора не понимаютъ болѣзней! Вѣдь это что такое-съ? (Оборотясь, онъ указалъ на зеленый ярлычокъ своей койки.) Вздоръ, сущій-съ вздоръ!

Мнѣ плакать хотѣлось, глядя на Парѳена Ивановича. Еслибъ я засталъ его угасающимъ тихо, истомленнымъ, мнѣ кажется, я глядѣлъ бы съ чувствомъ болѣе примиреннымъ на его страданія. Но эта несоразмѣрная энергія души, удерживаемая только однимъ скелетомъ, меня до ужаса потрясала. Больной и двигался рѣзко, и говорилъ рѣзко, а между тѣмъ это былъ трупъ, — трупъ, дожидавшійся только мига смерти, чтобы начать тлѣть.

— И-и, помилуйте! опять началъ отнѣкиваться Парѳенъ Ивановичъ, когда я опять хотѣлъ сказать что-то. — Да и къ чему-съ? Къ чему? Колумбъ открылъ Америку, Наполеонъ всего свѣта чуть-чуть не завоевалъ, Иванъ Иванычъ дослужился до тайнаго совѣтника… А я-съ, ну что я-съ?.. И-и, помилуйте!

Въ это время внесли обѣдъ къ больному, чашку куринаго бульйона и ломоть бѣлаго хлѣба. Больной съ жадностію выпилъ, и еще съ большею жадностію съѣлъ хлѣбъ.

— Ахъ! какъ я вамъ благодаренъ, опять заговорилъ онъ, когда мы остались одни: — выразить не умѣю, какъ я вамъ благодаренъ! Ну, да вы это поймете, погодите! (Онъ что-то, я замѣтилъ, поглядѣлъ подъ подушку.) А теперь-съ удѣлите мнѣ нѣсколько времени… Знаете ли? (Онъ опять сѣлъ, и какъ бы старался удостовѣриться, что лишняго никого нѣтъ въ комнатѣ.) Хоть вамъ, хоть вамъ… — И вдругъ онъ зарыдалъ и головой упалъ въ одѣяло.

— Парѳенъ Иванычъ! ради Бога, не раздражайте себя! сказалъ я, когда онъ поднялъ голову и опять сѣлъ.

— Хоть вамъ, какъ-то изъ души говорилъ больной, и крѣпко сжавъ мнѣ руку, долго не выпускалъ ея: — передамъ все, что у меня вотъ тутъ… вотъ ту-утъ… (Онъ съ мученіемъ указалъ на лѣвую сторону груди.) И умру спокойно! Охъ, какъ наболѣло! — Опять, онъ съ невыразимымъ страданіемъ, обѣими руками взялся за голову; одна, другая, третья слеза пробѣжала… — На-бо-лѣ-ло! глухо повторилъ Парѳенъ Ивановичъ, закрывъ лицо платкомъ, и упалъ на подушку.

Еслибы въ эту пору святой человѣкъ явился въ очію передо мною, я, кажется, менѣе былъ бы готовъ стать передъ нимъ на колѣни чѣмъ передъ кроватью этого мученика больнаго.

«Ахъ-съ, я былъ несчастнѣйшій человѣкъ, началъ онъ снова: — повѣрьте мнѣ, я былъ несчастнѣйшій человѣкъ въ мірѣ! Собака-съ, которую слѣпымъ щенкомъ выбросили за вороты, и какой-нибудь прохожій изъ жалости поднялъ ее… она, повѣрьте моимъ словамъ, она бы должна была больше меня вѣрить, что существуетъ какое-то Провидѣніе на свѣтѣ!.. Не бойтесь, пожалуста не бойтесь, вдругъ прервалъ онъ самъ себя, подавшись всѣмъ тѣломъ ко мнѣ: — не бойтесь, что меня раздражаетъ это. Я знаю: мнѣ вредно волненіе, но днемъ раньше, днемъ позже, стоитъ ли беречь себя изъ одного дна?

Меня очень удивило такое хладнокровное благоразуміе больнаго, а онъ продолжалъ:

«Вѣдь я врачи сами-съ, вы знаете, предписываютъ больнымъ діэту до тѣхъ поръ только, пока остается какая-нибудь надежда. А какъ ужъ все-то подошло къ концу, тать чего ужь тутъ! Всего разрѣшаютъ въ волю! И человѣколюбиво-съ! (Вдругъ онъ опять склонилъ голову тѣмъ полуоборотомъ, и съ тѣмъ иронически-саркастическимъ выраженіемъ глазъ, которые мнѣ были такъ хорошо знакомы въ прежнемъ Парѳенѣ Ивановичѣ.) — Право-съ! хоть муки-то послѣднихъ дней усладить тѣмъ, чтобы снять прежнія-то, предуготовительныя къ смерти лишенія, право-съ. Это только усладить можетъ. Увѣряю васъ. Дайте жь мнѣ высказаться, дайте выговорить все… Вы усладите мнѣ послѣдніе минуты. Честное слово даю вамъ: мнѣ непремѣнно умереть!»

Я растерянно глядѣлъ ему въ глаза.

— Только до конца выговорить надо, продолжалъ онъ, — непремѣнно до конца! И вотъ что-съ, — прежде всего у меня до васъ есть просьба… Великая просьба! добавилъ онъ съ удареніемъ. — Вотъ, видите ли?.. Впрочемъ, это я говорю для всякаго случая. Я вамъ потомъ отдамъ. (Оборотясь, онъ приподнялъ подушку и вынулъ два запечатанныя письма. Оба были въ конвертахъ; одно было бѣлое, другое съ адресомъ.) — Вотъ, это-съ (онъ мнѣ передалъ бѣлое), возьмите его теперь же. Когда я умру, выждите сорокъ дней. Сорокѣ дней пройдетъ, распечатайте. Тутъ найдете записочку и еще… Ну да ужь это вы тогда увидите. А это съ, это-съ, — и глаза Парѳена Ивановича взбѣгали; какое-то помѣшательство выразилось въ нихъ, и еще сильнѣе ужаснула меня энергія силъ больнаго. — Да, нѣтъ-съ! Э! Я вамъ теперь не отдамъ!

Онъ спряталъ письмо подъ подушку, прижался къ ней головой и подозрительно глядѣлъ на меня, какъ будто я хотѣлъ то письмо выхватить и разорвать… Я сталъ замѣчать, что на больнаго находитъ припадокъ. Онъ незамѣтно склонился, сталъ засыпать: краски волненія на его лицѣ медленно переходили въ замиравшую блѣдность.

— Ну? видѣли? было первое слово больнаго, когда онъ вышелъ изъ трехминутнаго оцѣпенѣнія и опятъ сѣлъ. — Ахъ, что же я-съ? Ахъ, какъ со мною бываетъ дурно, Господи, какъ дурно! (Онъ приложилъ руку къ головѣ и помолчалъ.) Все вотъ тутъ, вотъ тутъ что то… (Онъ однимъ пальцемъ потеръ лобь, какъ будто свѣвалъ пленку или паутинку.) Это-съ (онъ опять вынулъ письмо изъ-подъ подушки), когда я умру, послѣ моихъ похоронъ… отдайте по адресу. Понимаете ли, черезъ три два? Только вотъ что-съ, прибавилъ онъ нѣсколько таинственно, — пожалуй, меня перевезутъ отсюда; можетъ-быть, начальство распорядится, чтобы меня отпѣвали въ церкви при заведеніи… ну-съ, гдѣ я математику преподавалъ… Повяли? Вѣдь какъ же? Надо будетъ отдать честь бреннымъ учительскимъ останкамъ… Какъ же-съ! Изъ вашей канцеляріи пойдутъ по этому дѣлу бумаги. Пожалуй, задержка произойдетъ… Поняли? Такъ непремѣнно обождите… Ну вотъ что-съ. Во всякомъ случаѣ на двадцатый день отдайте. Не ближе. На двадцатый… Такъ то-то распечатайте въ мои сорочины: а это… это — читайте! (Онъ подалъ мнѣ прочесть адресъ.) На двадцатый день отдайте по адресу! Великая просьба! прибавилъ онъ опять съ удареніемъ.

Я машинально, и ничего не понимая, сталъ разбирать адресъ: Семену Ивановичу Ноеву. Вся моя память пробудилась при этой фамиліи. Теперь точно развернулось передо мною все. Едва я прочиталъ эту фамилію, мнѣ показалось, что все до конца выговорилось между мною и Парѳеномъ Ивановичемъ, все что имъ не договаривалось мнѣ въ теченіи многихъ лѣтъ, и намекъ на что я ясно чувствовалъ.

— Но это я вамъ еще не отдамъ теперь, уже совершенно спокойно сказалъ мнѣ Парѳенъ Ивановичъ, — я это вотъ здѣсь берегу. (Онъ изъ-подъ подушки выгребъ одѣяло, и запечатанный конвертъ спряталъ туда.) Если при моей послѣдней минутѣ вы сами будете тутъ, я вамъ изъ рукъ передамъ. Если же придете и вамъ скажутъ: умеръ! пройдите вотъ отсюда и возьмите. Но я усталъ сегодня, приходите завтра.

III.

Въ девять часовъ утра я всходилъ уже по знакомымъ каменнымъ ступенямъ. Большіе корридорные часы добивали свой послѣдній разъ, когда я отворялъ дверь палаты.

Глаза Парѳена Ивановича засверкали.

Онъ, прислонясь спиной къ подушкѣ, сидѣлъ на кровати и, казалось, ужь давно ждалъ меня.

— Ну вотъ-съ, вотъ-съ, нашъ онъ, сжимая мнѣ руку, — я зналъ, что мнѣ будетъ легче. Я говорилъ вамъ, это только облегчитъ. Нынѣшнюю ночь я спалъ хорошо и чувствую себя крѣпче.

Я замѣтилъ въ лицѣ больнаго нѣкоторую свѣжесть, и краска на немъ показалась мнѣ добрымъ знакомъ. Но она была зловѣщая, какъ я узналъ въ послѣдствіи. Это напрягались жизненныя силы послѣднимъ, судорожнымъ усиліемъ.

— Вы меня до конца дослушаете? опросилъ больной послѣ минутнаго забытья: — о, Бога ради… дайте до конца! Это-съ, это-съ (Парѳенъ Ивановичъ какъ бы указывалъ на свое письмо подъ подушкой) роковой человѣкъ!.. Вѣдь мы товарищи съ нимъ были… какъ же-съ! Земляки-съ! Вотъ еще какъ! Вмѣстѣ изъ Тамбова въ университетъ пришли. Сеничка! Сеничка Ноевъ!.. Ничего-съ, ничего, не безпокойтесь. Ей-Богу, я себя чувствую отлично. Я ужь скажу тогда…

Оправившись, онъ какъ-то сладостно улыбнулся, поглядѣлъ мнѣ долго въ глаза, и сохраняя еще ту же улыбку на лицѣ, началъ почти въ такихъ словахъ:

«Ахъ-съ! да вы знаете ли, что такое значитъ: товарищи, университетъ, двадцать три года?.. Вѣдь это-съ поэзія, Шехеразада… Весна-съ, весна! И странное это дѣло — память человѣческая: для чего-съ? кому нужно?.. А не вырвешь… Университетъ тогда былъ не то, чѣмъ нынче сталъ. Тогда въ аудиторіи, такими-то, какъ мы съ Севичкой (почти что пѣшкомъ изъ Тамбова пришли), биткомъ набито было; а человѣкъ пять на каждомъ курсѣ особнякомъ держались. Только между собой руку подавали. И все, бывало, на нижней площадкѣ сидятъ, — знаете, у самой рѣшетки. Идешь мимо ихъ, только сторонятся: на насъ, оплеванныхъ, и глядѣть не хотѣли!

«Только-съ, вдругъ на нашъ курсъ поступилъ графъ Маилинъ! Ахъ-съ, что это за ребенокъ былъ!

— Да нѣтъ, я вамъ все не такъ разказываю! махнулъ онъ самъ себѣ рукой. — Съ начала надо, съ начала! "Вотъ видите ли-съ, какъ пришелъ я въ первый разъ въ университетъ, просто у меня головокруженіе сдѣлалось!.... Да и передъ этимъ-то все время какъ шальной ходилъ по городу, — шумъ, экипажи на улицахъ, народъ-съ… Себѣ-то опять же тогда, ну какъ есть чуланчикъ, подъ чердакомъ наняль… Вхожу въ аудиторію и вижу — множество новыхъ, незнакомыхъ и, знаете ли? это меня тогда даже поразило, — какихъ-то веселыхъ лицъ! Все это хохочетъ-съ, стальными клинками другъ передъ дружкой въ шпагахъ щеголяетъ, шумитъ, бѣгаетъ, — на бильярдъ зоветъ къ Шевалье, — кто кричитъ: завтракать пойдемте къ Матерну… противъ воротъ знаете… Я подальше отъ всѣхъ, въ уголокъ. Вошелъ профессоръ, и что онъ читалъ на каѳедрѣ, ничего не знаю. Совсѣмъ мимо ушей пропустилъ.

«Въ тотъ же самый день вечеромъ я и пошелъ къ Сеничкѣ. А Семенъ Иванычъ, надо вамъ сказать, хоть и видѣлъ меня на первой лекціи, со мной не поклонился. Все онъ, вижу, высматриваетъ, все высматриваетъ. Меня-то ужь и очень видѣлъ, да нѣтъ… не поклонился. Что жь, думаю, не всякое лыко въ строку; вѣдь мы земляки, да и въ Москву вмѣстѣ притащились. Прихожу, онъ тогда въ номерѣ еще стоялъ. — Семенъ Иванычъ, говорю, подружитесь со мною. Въ городѣ одинъ пропадешь. Я человѣкъ бѣдный да, говорю, и вы небогатый. Станемте жить вмѣстѣ, все намъ другъ въ дружкѣ поддержка будетъ. — Онъ на другой же день и перешелъ ко мнѣ; стали мы жить вмѣстѣ. Мы съ нимъ и на квартирѣ вмѣстѣ, и въ аудиторію вмѣстѣ; ну и хорошо вѣдь-съ! Только-съ, я-то веселъ, а онъ все скученъ. Вдругъ онъ заболѣлъ, да вѣдь какъ-съ! И все бредилъ, день и ночь не переставая бредилъ. Три недѣли безъ памяти лежалъ. Я доктора сговорилъ. Ну, легче ему наконецъ стало. Недѣля, другая, и вовсе оправился. — Сеня, говорю, мы за это время отъ университета много съ тобою отстали. Ужь нынче я пойду. "Какъ же, говоритъ, какъ же? Намъ съ тобой отставать нельзя. Я непремѣнно долженъ первымъ кандидатомъ выйдти; вторымъ выходи ты, если хочешь, Я пошелъ.

«Вотъ-съ, стою я по обыкновенію на верхней площадкѣ, и гляжу внизъ, за перилы. Ну-съ, вѣдь много я ихъ видалъ, этихъ-то господъ, и всѣ они не по нашему, знаете, и говорятъ громко, и смѣются, гдѣ ихъ не спрашиваютъ; да и на лѣстницу-то всходятъ не въ горбежку, знаете, а какъ воробей скачетъ. А стоило посмотрѣть, какъ съ портфелью подъ мышкой Манлинъ по лѣстницѣ шелъ. Идетъ, идетъ… ближе ко мнѣ. Я-съ глазъ не свожу, гляжу. Только онъ, дойдя до меня, вдругъ также остановился, и на меня смотритъ. Конечно съ это онъ такъ только остановился. Еще думалъ вѣрно, что я его о чемъ-нибудь спросить хочу… Конечно-съ!.. Но тогда, да вѣдь я тогда жизнь свою, кажется отдалъ бы, чтобы навѣрно то знать… Мнѣ показалось: это сочетанье двухъ душъ! Всю лекцію я съ него глазъ не сводилъ.

«Кончились лекціи, я пошелъ за нимъ. Онъ сталъ надѣвать шинель, я бросился къ своей. Онъ вышелъ, я стоялъ ужъ на крыльцѣ. Его коляска подъѣхала; онъ сталъ надѣвать перчатки. И вотъ-съ въ это-то самое время, какъ, въ двухъ шагахъ отъ него, я пристально глядѣлъ ему въ лицо… вдругъ онъ чему-то улыбнулся. Не знаю, жалѣлъ ли онъ тогда, смѣялся ли, что я не въ коляскѣ.

«Только вотъ-съ, недѣля другая прошла, собрался и Сеничка въ университетъ. Пошли, приходимъ. Стоимъ мы съ нимъ на верхней площадкѣ, вдругъ Сеничка, вижу, сейчасъ его замѣтилъ.

« — Не знаешь ли, спрашиваетъ, кто это такой, вонъ тотъ бѣлокурый?» — Это графъ Манлинъ. Сеничка оправилъ волосы, подтянулъ сюртукъ. А надо вамъ сказать, я за нимъ съ самаго начала замѣтилъ, что все онъ этихъ-то господъ высматривалъ!..

«И какъ ему только удавалось! Въ самомъ непродолжительномъ времени, вѣрите ли-съ, ужь онъ со всѣми ими и руку жметъ. Кому лекціи предложитъ, кому, знаете ли, этакое рылѣевское стихотвореніе списать дастъ; другимъ, можетъ-быть, ужь Богъ его знаетъ, просто наружностью понравится, — только со всѣми найдется. Вдругъ, вижу, Сеничка и графу Манлину руку жметъ. И вѣдь еще что всего досаднѣе-то, этотъ-съ Манлинъ… ну право-съ это было особое существо! Совсѣмъ на тѣхъ-то господъ не похожъ былъ!.. Вѣрите ли-съ, въ какіе-нибудь полгода со всѣмъ курсомъ сошелся. Всему курсу, вижу, онъ руку жметъ, и всѣ ему жмутъ. Только я съ нимъ никакъ познакомиться не могу. Бывало, самъ подойдетъ, заговоритъ, а я ни слова, еще отвернусь, да въ сторону отойду.

«Разъ Сеничка говоритъ мнѣ (вечеромъ это было, мы съ нимъ за чаемъ сидѣли): «Парѳуша, а я вѣдь себѣ квартиру ищу.» Это-съ меня такъ и ошибло. — Какъ, говорю, квартиру? Ты развѣ отъ меня съѣхать хочешь? — «Да, вѣдь чтожь, говоритъ, развѣ можно весь вѣкъ жить вмѣстѣ? А притомъ, вотъ видишь ли, у насъ съ тобой нравы разные. Я тебѣ это прямо скажу.»

«Я чуть не заплакалъ-съ. Однакожъ, на томъ пока и кончилось. Онъ размкѣялся и сказалъ только, что пошутилъ.

И Богъ заметъ, какъ ему все удавалось! Вѣрите ли-съ, я все-таки богаче его былъ, а вѣдь такъ не жилъ-съ Матушка мнѣ аккуратно изъ своей пенсіи помогала, и кромѣ того мнѣ на дорогу дала (беречь велѣла) двѣсти рублей ассигнаціями. Но я такъ не жилъ, какъ онъ. Онъ-съ и въ театры катался, и каждый день домой за полночь пріѣзжалъ. — Сеня, какъ ты это дѣлаешь? часто я опрашивалъ его. — «Ты, Парѳуша, говоритъ онъ, не сердись на меня, но ты, право, глупъ. Слушай же: ты носишь дырявые сапоги, сюртукъ на тебѣ всегда сидитъ чортъ знаетъ какъ, перчатки стоятъ двугривенный, — много ли ты это всей такой экономіи выгадаешь? Копѣечный счетъ въ итогѣ! А я, пойми это, такъ не могу. Вѣдь изъ разчета, говоритъ, не могу. За перчатки я охотно дамъ синенькую, сюртукъ мнѣ стоитъ двѣ бѣленькихъ, да вѣдь развѣ въ твоихъ-то дырявыхъ сапогахъ я могъ бы вездѣ быть?.. А это мнѣ нужно. Нужно — понимаешь? Да нѣтъ… ты глупъ, Парѳуша. Ничего, братъ, ты не понимаешь. Трефовый валетъ ты!» Вотъ-съ, и поймите еще это новое-съ выраженіе! обратился ко мнѣ Парѳенъ Ивановичъ съ горькою улыбкой.

«Однакожъ мы съ нимъ жили очень дружно. Особенно же мнѣ въ немъ то нравилось, что хоть и гулялъ, ужь говорить нечего, гулялъ, но дѣло свое зналъ. Неимовѣрной аккуратности человѣкъ былъ! Вотъ это мнѣ въ немъ очень нравилось, и мы очень очень, хорошо жили съ мимъ.

«Только-съ Манлинъ, Манлинъ, вотъ что не выходило у меня изъ ума. Вѣдь я его, знаете ли, до помѣшательства любилъ, хотѣлъ къ нему анонимное письмо писать… И пуще-то всего то меня мучило, что съ Сеней-то я не могъ толковать о немъ… Сейчасъ осмѣетъ. Я таился. Но вы знаете ли что такое-съ таить страсть въ себѣ? И страсть-то какую же? самую безумную-съ! Ну чего я хотѣлъ? Хотѣлъ только сказать Манлину: Манлинъ! Я безъ ума отъ васъ. Ну да не безуміе ли же это въ самомъ дѣлѣ? Но да-съ, да-съ и тысячу разъ да: я хотѣлъ этого. Какъ вы себѣ это объясняете?» обратился ко мнѣ Парѳенъ Ивановичъ съ такою неожиданностью, что я растерялся.

Онъ молчалъ, настойчиво глядя мнѣ въ глаза.

— Простѣйшее человѣческое чувство, отвѣчалъ я, — если оно сдавлено, дѣлается какимъ-то болѣзненнымъ, и растетъ....

— Я и самъ послѣ думалъ, что еслибы сошелся съ нимъ, нечего бы этого не было, просто бы обошлось. Но тогда.... (И меня очень удивила въ Парѳенѣ Ивановичѣ такая наклонность къ самоанализу. Онъ и теперь, на моихъ глазахъ, велъ свой разказъ такъ, какъ будто самъ за собою на каждомъ словѣ подсматривалъ и подслушивалъ. Но онъ былъ боленъ, и можетъ-быть, самые пріемы нервно-горячешнаго настраивали меня къ такому впечатлѣнію.) Ахъ, вѣдь знаете ли, я завидовалъ его лакею, я серіозно хотѣлъ хоть бы лакеемъ его быть! Помилуйте, да что жь это? Безумная-съ, безумная страсть!… Наконецъ я дольше передъ Сеничкой не могъ таиться. Разъ вечеромъ (опять-таки мы за чаемъ сидѣли) я ему все открылъ. Отвѣтъ его ужасно меня поразилъ. «Да, оказалъ онъ, — я это понимаю!» и сложивъ обѣ руки вотъ такъ ладонями, поднесъ ко лбу: «это можетъ, можетъ быть....» Ахъ-съ! (Парѳенъ Ивановичъ какъ-то подпрыгнулъ). Я все ждалъ, что онъ мнѣ отвѣтитъ свое: пустяки, боялся услыхать насмѣшку.... Поймите жь что-нибудь послѣ того. Вѣдь какъ онъ только-съ сказалъ это свое вѣдь я его возненавидѣлъ! вѣдь я-съ, какъ звѣрь, какъ звѣрь хотѣлъ кинуться, задушить!… Я проклиналъ себя. Я рѣшился имени Манлина не произносить передъ Ноевымъ. Какая жь польза-съ? Ноевъ видѣлъ его каждый день и говорилъ съ нимъ; я также видѣлъ, но не говорилъ.

Что жь вы думаете? вѣдь переѣхалъ отъ меня Сеничка на другую квартиру, переѣхалъ. Я одинъ остался. Но ничего-съ, мы оставались пріятелями. Онъ каждый день у меня бывалъ, со мной и обѣдалъ; я къ нему хаживалъ. И славно онъ у себя все устроилъ, и разстановилъ.... «Какъ тебѣ, говоритъ, у меня нравится?» — Ужь ты, я говорю, самъ знаешь, ты штукарь, Сеня! — «Нѣтъ, говоритъ, еще не все. Вотъ тутъ этажерку надо, тутъ столикъ: и маленькая квартирка, не по мнѣ.» Только ужь очень мнѣ обидно вотъ что у него показалось: вижу-съ на письменномъ столѣ у него многихъ товарищей портреты стоятъ. А моего нѣтъ! Ну вѣдь вы сами скажите: что жь они ему были-съ? Вѣдь я-то съ нимъ все-таки… ну да что говорить? Ну вотъ-съ я на своемъ чердакѣ одинъ остался, какъ есть одинъ.