Достопамятные повествования и речи Петра Великого

Front matter

Нартов А. К. Достопамятные повествования и речи Петра Великого / Предисл. и коммент. Л. Н. Майкова // Записки Императорской Академии наук, 1891. — Т. 67. — Прил. № 6. — С. I—XX, 1-138. — Сетевая версия — А. Бойцов, 2007.

САНКТПЕТЕРБУРГ. 1891.

Напечатано по распоряжению Императоской Академии Наук С.- Петербургъ, Октябрь 1891 года.

Непременный Секретарь, Академик Л. Штраухъ

типография императорской академии наук.

Любопытный исторический памятник, здесь издаваемый, известен только по одной рукописи, хранящейся ныне в Московском публичном музее под № 2747. К сожалению, это не подлинник автора в даже не список с подлинника, сделанный в пролом столетии, а копия, снятая не раньше первой четверти текущего века; она составляет тетрадь листового формата, в 116 листов. Тетрадь эта поступила в музей из бумаг М. П. Погодина, а ему была доставлена А. Ф. Бычковым, который приобрел ее в Петербурге.

До сих пор «Достоверные повествования и речи Петра Великого» не были изданы вполне, хотя большая их часть и существует в печати. Впервые появилось из нашего памятника извлечение в журнале «Сын Отечества» 1819 года (части 54—58), при чем из 162 рассказов напечатано только 72; какою рукописью пользовался составитель этого извлечения — не известно, но текст выбранных им рассказов представляет лишь очень немногие и незначительные отличия от музейной рукописи. Затем в 1842 году в "Москвитянине (№№ 4, 6, 7, 8 и 11) была сделана попытка издать полный текст «Повествований», но она ие увенчалась успехом, так как рассказы 3-й, 5-й, 19-й, 24-й, 87-й, 137-й, 139-й, 145-й, 146-й, 154-й, 157-й и конец 10-го были исключены цензурой. Это издание печаталось по той же рукописи Московского музея, которою пользовались мы, и воспроизводит ее очень точно; во всяком случае нельзя признать справедливым отзыв покойного П. П. Пекарского, сказавшего, что издание «Повествований» в «Москвитянине» сделано «крайне небрежно». В нашем издании не допущено никаких отступлений от рукописи, но мы сочли себя вправе привести в порядок ее правописание. Кроме того, мы внесли в рукописный текст (в прямых скобках) те немногие дополнения, которые нашли в тексте «Сына Отечества», а текст русского перевода письма аббата Биньона, включенный в рассказ 91-й, проверили и и исправили по изданию того же перевода в сочинении Пекарского: «Наука и литература в царствование Петра Великого» (т. I, стр. 530—532).

Интерес «Повествований» давно обратил на себя внимание наших историков; все они признают, что эти записки живо изображают личность великого преобразователя. Устрялов, Соловьев, Пекарский пользуются «Повествованиями» в своих трудах, посвященных времени Петра Великого. Но критическая оценка этого исторического памятника еще не сделана, если не принимать за нее кратких замечаний Устрялова об общем характере «Повествований», о свойстве и происхождении некоторых заключающихся в них известий. При новом полном издании «Повествований» уместно представить соображения по крайней мере по важнейшим вопросам исторической критики этого памятника.

«Повествования» снабжены предисловием, которое подписано «Андреем Нартовым, действительным статским советником, Петра Великого механиком и токарного искусства учителем» и проч.; в нем говорится от имени автора, что он состоял при государе «более двадцати лет», и что он «собирал повествования о Петре Великом и речи сего славного монарха, слыша оные либо устно от самого государя, или от достоверных особ, в то время живших», — написал же свои рассказы по смерти Петра и кончил «в 1727 году». Показания эти так положительны, что в достоверности их нельзя бы, кажется, и усумниться. Однако, еще Устрялов обратил внимание на их неточность: во-первых, из документов, относящихся до службы токаря Нартова, обнаруживается, что он был взят в токарню Петра не ранее 1712 года, следовательно, состоял при государе, был «самовидцем упражнений и бесед его» не двадцать лет, как сказано в предисловии, а только двенадцать; во-вторых, некоторые рассказы нашего памятника основаны не на личных воспоминаниях составителя или других современников Петра, а на книжном источнике, по предположению Устрялова — на дневнике Корба, который мог быть известен А. К. Нартову в русском рукописном переводе, сделанном около 1702 года, после того, как латинский подлинник этого сочинения был выслан князем П. А. Голицыным из Вены в Москву. Со своей стороны заметим еще одну неточность в предисловии: А. К. Нартов называется в нем действительным статским советником, тогда как он умер в 1756 году в чине только статского советника. Наконец, нельзя не обратить внимания на слог «Повествований»: он мало походить на слог, каким писали в двадцатых годах прошлого века. Из всего этого следует, что показания предисловия не заслуживают доверия и не могут быть принимаемы в расчет при оценки самого памятника; поэтому мы предпочитаем оставить их в стороне и рассматривать «Повествования» независимо от предпосланного им предисловия.

«Повествования» хотя и изложены в форме отдельных рассказов без хронологической последовательности, однако касаются различных моментов жизни Петра с самой его юности, когда токарь Нартов еще не находился при царе. Отсюда ясно, что составитель «Повествований» не мог руководствоваться только своими личными воспоминаниями и должен был искать пособия в других источниках. Один из них и указан им: это — предания, слышанные им от современников Петра касательно таких событий, очевидцем которых быть не мог сам составитель. На другой же его источник обратил внимание только Устрялов: это — известия, почерпнутые из книг. Разумеется, тот отдел «Повествований», где мы находим личные воспоминания А. К. Нартова, наиболее важен и любопытен, и только этот отдел может быть назван «первоисточником» для истории Петра (как выразился Пекарский); к нему-то и относятся слова Устрялова: «Нельзя думать, чтобы Нартов бессовестно лгал, когда он говорит: я видел своими глазами». Но именно для того, чтобы выставить эту существеннейшую часть «Повествований» в ее настоящем значении, необходимо по возможности отделить от нее те рассказы нашего памятника, которые не могут быть названы рассказами очевидца. Притом, наблюдая приемы, употребленные составителем при пользовании устными преданиями и в особенности книжными источниками, мы получим возможность сделать заключение о том, насколько он вообще умел сохранять историческую точность. Итак, состав «Повествований» необходимо рассматривать сообразно трем вышеуказанным отделам.

Из 162 рассказов нашего памятника для 35 нам удалось определить печатные источники более или менее точно. Из сличений, сделанных в примечаниях к издаваемому тексту, обнаруживается, что под руками составителя "Повествования несомненно находились следующие печатные книги:

1) Memoires du regne de Pierre le Grand, изданный в Гаге в 1725—1726 годах Жаном Руссе под псевдонимом барона Nestesuranoi.

2) Histoire de Charles XII Вольтера, первое издание которой относится к 1731 году.

3) Historie de Pierre, surnomme le Grand, Элеазара Мовильона, дважды изданная в 1742 году в Амстердаме и Лейпциге.

4) Histoire de L’empire de Russie sous Pierre le Grand Вольтера, которая появілась в свете впервые в 1761—1763 годах.

5) Журнал или поденная записка блаженные и вечнодостойные памяти Государя Императора Петра Великого с 1698 года даже до заключения Нейштадтского мира. Собрал князь М. Щербатов. С.-Пб. 1770—1772.

Кроме названных сочинений, можно предполагать, что составителю «Повествования служили пособием еще другие печатные книги, упомянутые в примечаниях к рассказам 96-му, 124-му, 126-му и 142-му. Зато дневника Корба, в котором Устрялов искал источника для некоторых рассказов Нартова, мы не включаем в наш перечень, потому что все сходное в „Повествованиях“ с известиями Корба сообщено и Мовильоном, пользовавшимся редкою книгой австрийского дипломата; трудно согласиться с предложением Устрялова, чтобы составителю „Повествований“ был известен русский рукописный перевод Корба, без сомнения, хранившийся под секретом, особенно если принять во внимание, что в нашем памятнике не видно никаких следов заимствования из русских рукописных источников, гораздо более доступных еще в первой половине XVIII века, каковы записки Крекшина, Матвеева и проч. Во всяком случае, приведенный нами список печатных источников, употребленных при составлении „Повествований“, несомненно доказывает, что этот сборник рассказов о Петре Великом не был окончен в 1727 году (как уверяет предисловие), и редакцию его, до нас дошедшую, следует приурочивать не ранее, как к семидесятым годам прошлого века.

Приемы, употребляемые составителем „Повествований“ при пользовании книжными источниками, не особенно сложны. Два рассказа (17-й и 20-й) составляют почти выписку из „Журнала“ Петра Великого, лишь слегка сокращенную против подлинника и несколько подновленную в языке. В двух других рассказах (25-м и 111-м) составитель берет из того же „Журнала“ кое-какие частности, но именно такого рода, который не могли быть ему известны без пособия названного источника. Наконец, еще в одном рассказе (47-м) сообщение „Журнала“ воспроизводится с собственными добавлениями составителя „Повествований“. В пользовании французскими книгами замечается несколько большее разнообразие приемов: некоторые рассказы (например, 1-й, 2-й и мн. др.) представляют почти прямой перевод из Руссе или Мовильона; иные (например, 7-й, 123-й и проч.) передают французский подлинник в сокращении и с изменениями; затем, есть такие рассказы, где из французских книг заимствуются только сущность фактов, даты и отдельные подробности, и все это излагается собственными словами составителя и сопровождается его прибавками; таковы в особенности рассказы касательно пребывания Петра во Франции и Австрийских Нидерландах (125-й, 127-й, 133-й, 135-й и проч.). Сочинение Мовильона, очень богатое анекдотическими подробностями за первую половину Петрова царствования, было особенно пригодно для извлечений, и составитель нашего памятника пользуется этою книгой особенно охотно. Разумеется, ответственность за достоверность известий, почерпнутых из чужих книг, падает на авторов последних, а не на составителя „Повествований“; но для его характеристики любопытно отметить его обычай присоединять свои дополнения ко взятой из чужой книги основе фактической или хронологической: дополнение обыкновенно состоит в том, что приводится изречение Петра, будто бы сказанное им но тому или другому случаю; но речам этим придается всегда особый нравоучительный смысл, отзывающийся сочинительством и потому подозрительный. Что составитель „Повествований“ вообще не чужд сочинительства, об этом можно судить, на пример, по рассказу 18-му, где он не затруднился вложить в уста самого Петра рассуждения, высказанные французским писателем от своего лица. А как мало критического такта обнаруживал составитель при пользовании иностранными источниками, это всего лучше доказывает рассказ 142-й: сообщаемый здесь речи, будто бы сказанные Петром при посещении Парижской обсерватории, очевидно вымышленные; оне извлечены из французской книги, содержащей в себе вовсе не историческое повествование о пребывании Русского царя в Париж, а сатиру на нравы Французского общества. Другой отдел в „Повествованиях“ составляют те рассказы, которые взяты из устного предания. Отличить их от тех, которые могут быть признаны за собственный воспоминания А. К. Нартова, не всегда возможно, и потому мы не решаемся выставить точную цифру первых. Заметим только, что количество рассказов не книжного происхождения, относящихся ко времени до 1712 года (когда токарь Нартов был взять на службу к царю), или место действия которых само указывает, что любимый мастер Петра не мог быть очевидцем описываемых происшествий, простирается до 40. Составитель „Повествований“ не считал нужным объяснять, каким путем дошло до него то или другое предание, м только в немногих случаях упоминает о лицах, рассказывавших ему об известном происшествии; так, говоря о пребывании Петра Великого в Англии, он ссылается на графа А. А. Матвеева и А. П. Веселовского (рассказы 4-й и 12-й), говоря о Персидском походе — на В. И. Соймонова и В. Я. Левашова (рассказы 94-й—96-й), а приводя суждение Петра о царевне Софье (рассказ 150-й) — на князя И. Ю. Трубецкого; однако, проверка этих ссылок убеждает в том, что они не вполне точны: из семи рассказов о поездке Петра в Англию два (4-й и 12-й) оказываются книжного происхождения, и их приходится исключить из числа основанных на устном предании. То же должно сказать и о рассказах 96-м и 150-м.

Подобные неточности в редакции нашего памятника служат, конечно, доказательством тому, что на него легли различные литературные наслоения; однако это еще не дает права совершенно отвергать историческое значение внесенных в него преданий. Если, с одной стороны, еще Устрялов указал, что некоторые из сих последних не заслуживают доверия (см. примечания к рассказам 27-му, 44-му и 48-му), то с другой — в нашем памятнике есть и такие основанные на устном предании рассказы, которые успешно выдерживают проверку по подлинным документам; таков, например, рассказ 129-й, подробности которого почти дословно подтверждаются недавно обнародованным свидетельством французских архивов. Гениальная и вместе с тем в высшей степени своеобразная личность Петра должна была глубоко запечатлеться в памяти современников; рассказов о нем ходило очень много в русском обществе, и мудрено было не черпать из этого обильного источника: что делал составитель „Повествований“, то же делали и собиратели анекдотов о Петре — Штелин и Голиков; не удивительно поэтому, что у последних находится довольно много рассказов, занесенных и в „Повествования“ (см. примечания к рассказам 13-му, 31-му, 33-му, 45-му, 50-му, 56-му, 76-му, 81-му и др.). Таким образом, эти три сборника служат к взаимной проверке друг друга и все три дают нам понятие о том, какое представление сохранили о Петре люди, лично видевшие и знавшие его. Как всегда бывает в подобных случаях, предание отчасти идеализировало действительное историческое лицо: воссоздаваемый воспоминанием, Петр, согласно понятиям и вкусам XVIII века, явился в образе классического героя и мудреца. Таков он и в рассказах нашего памятника, основанных на устном предании: в них по преимуществу он изображается примером высокой царской доблести, и в уста его влагаются многозначительные нравственные и политические афоризмы (см. например, рассказы 6-й, 28-й, 78-й, 99-й, 145-й и др.).

Гораздо проще и естественнее рисуется Петр в той части „Повествований“, которая содержит в себе непосредственные воспоминания А. К. Нартова. Рассказы этого рода составляют около половины нашего памятника. Мы уже знаем, что они могут касаться событий не ранее 1712 года, а затем они идут до самой кончины государя. Но из этого периода в двенадцать с небольшим лет следует еще вычесть, во-первых, довольно продолжительные отлучки царя из Петербурга (где проживал постоянно его любимый токарь) в разное время, и во-вторых, около двух лет с половины 1718 года по 1720, когда А. К. Нартов находился за границей. Таким образом рассказы, содержащие в себе личные воспоминания А. К. Нартова, относятся главным образом к последним пяти-шести годам жизни великого государя; таких рассказов можно насчитать в „Повествованиях“ не менее 35. В некоторых из них Нартов сам является действующим лицом; в других он упоминается только как очевидец и молчаливый слушатель; в третьих его присутствие при описываемом только подразумевается, но с полным вероятием, ибо действие рассказа происходить в токарной, нередко заменявшей Петру кабинет; наконец, есть и такие рассказы, в которых присутствие Нартова при описываемом не засвидетельствовано никаким осязательным признаком, но достоверность которых может быть подтверждена либо посторонними показаниями (например, рассказы 105-й, 157-й и 159-й), либо соображениями внутреннего свойства; так, Соловьев не затруднился воспользоваться известиями „Повествований“ относящимися ко времени суда над царевичем Алексеем (рассказы 154-й—156-й и 158-й), потому что видел в них верное изображение душевного состояния Петра в эти тягостные минуты. Рассказы нашего памятника, содержащие в себе личные воспоминания А. К. Нартова, внушают к себе тем большее доверие, что в них пестро перемешано важное с неважным, шутки Петра с его серьезными речами: видно, что вспоминавший о царе верный слуга его любил государя как человека и, высоко ценя его достоинства, умел прощать ему его слабости. Самые речи Петра, приводимые в этом отделе „Повествований“, отличаются простотой, свойственною здравомыслию, и совершенно не похожи на те высокопарные изречения, которые приписало великому государю предание, и которые встречаются в других отделах нашего памятника.

Но, отдавая полную справедливость этой важнейшей части „Повествований“, нельзя не сделать одного замечания касательно самой личности того Петрова любимца, с именем которого дошло до нас это сочинение. Некоторые рассказы, касающиеся до самого токаря Нартова, оказываются не вполне точными (см. примечания к рассказам 64-му и 113-му); в них можно подметить желание как бы преувеличить значение Нартова при царе: слабость довольно невинная и очень часто встречающаяся у авторов мемуаров; в данном же случае это стремление стоить, по видимому, в связи с вопросом о составлении „Повествований“, а потому мы к нему и обратимся.

Из рассмотрения того отдела нашего памятника, который содержит в себе заимствовала из печатных книг, мы уже сделали заключение, что „Повествования“ дошли до нас в редакции, относящейся к семидесятым годам прошлого века. А так как Андрей Костантинович Нартов умер еще в 1756 году, то очевидно, редакция эта принадлежит не ему. Нельзя предположить и того, чтоб А. К. Нартов занимался обработкой „Повествований“. например, в сороковых годах, то есть, вскоре по выходе сочинения Мовильона: такое предположение не возможно потому, что токарь Нартов хоть и был в это время советником Академии Наук, однако не обладал хорошим знанием иностранных языков; но крайней мере неблагоприятель его, известный Шумахер, даль о нем в 1742 году такой отзыв: „Он, Нартов, в знати чужестранных языков необыкновенен, а писать и читать не умеет и в пристойных ко оной Академии учениях не бывал“, ибо кроме токарного художества не знает». Как бы мы ни смягчали резкость этого отзыва, недостаточность образования А. К. Нартова должна остаться вне сомнения: почтенный токарь Петра Великого мог проявить себя в академических делах добрым патриотом, мог быть прав в своих обличениях на Шумахера и его клевретов, но очевидно, не был образованным человеком, не был в состоянии пользоваться французскими книгами, да может быть, и по-русски-то писал плохо, во всяком случае нелитературно: прошение, поданное им Петру в 1723 году, писано не им самим, а другим лицом по его просьбе; бумаги и письма по академическим делам, сохранившиеся за его подписью, также, вероятно, составлены не им лично {}. Из всего этого следует, что участие А. К. Нартова в сочинении «Повествований» может быть допущено лишь в очень ограниченных размерах, и что настоящего составителя и редактора этого сборника рассказов о Петре Великом следует искать в другом лице: это мог быть только человек, живший уже во второй, а не в первой половине прошлого века, знавший иностранные языки (по крайней мере французский), образованный литературно (об этом свидетельствует слог «Повествований») и, наконец, находившийся в близких отношениях к А. К. Нартову на столько, что мог слышать его рассказы о Петре или же получить от него письменное изложение его воспоминаний о Петровском времени.

Кажется, что самая вероятная догадка в этом отношении должна обратить наше внимание на младшего сына Андрея Константиновича — Андрея Андреевича Нартова. Он родился в 1737 году, учился сперва при Академии, а потом в Сухопутном Шляхетном корпусе, с 1755 года служил в военной службе, затем по горному ведомству и кончил жизнь в 1813 году в звании президента Российской академии. В течете своей долгой жизни А. А. Нартов постоянно и деятельно занимался литературой, написал стихи и посвящал себя переводам; многое из них было напечатано, но кое-что осталось в рукописи. С 1772 по 1774 год А. А. Нартов, вместе с князем М. М. Щербатовым и М. М. Херасковым, состоял членом учрежденных по воле императрицы Екатерины II комитетов «для составления медалической со времен государя императора Петра Великого истории», сочинял проекты исторических медалей и составлял объяснения к ним. Для этой работы А. А. Нартову приходилось изучать историю Петра Великого, и весьма естественно, что при недостатке русских сочинений по этому предмету в тогдашнее время он принужден был обращаться к пособиям иностранным: таким образом мог он познакомиться между прочим с сочинением Мовильона, которое тем более было интересно для него, что оба издания этой книги украшены изображениями медалей, выбитых еще в царствование самого Петра. К поре тех же работ А. А. Нартова относится, вероятно, и составление «Повествований», труда, в числе материалов которого являются, с одной стороны, печатные пособия — книги Мовильона, Руссе и только что изданный в 1770—1772 годах «Журнал» Петра Великого, а с другой — рукописный воспоминания о славном государе, оставленный его любимым токарем. Выше мы видели, какие литературные приемы употреблял составитель «Повествований» при пользовании печатными источниками: между прочим он исправлял слог «Журнала» Петра Великого; без сомнения, также поступал он и при обработке записок токаря Нартова. Итак, в том памятнике, который дошел до нас и здесь издается, нельзя видеть подлинника этих записок; но не подлежит сомнению, что этот подлинник лег в основу многих и притом любопытнейших статей в издаваемых «Повествованиях». Возможно и то, что этот подлинник был действительно окончен Нартовым старшим в 1727 году, как уверяет предисловие; но позднейший составитель «Повествований» — Нартов младший — погрешил пред истиной, выдав свои «Повествования» исключительно за сочинение своего отца. Заметим еще, что, обработывая отцовские записки, А. А. Нартов не ограничился, по видимому, переделкой одного их слога, но коснулся отчасти их содержания: только таким образом можно объяснить себе те неточности в сведениях о токаре Нартове, которые поражают в рассказах 64-м н 113-м и в предисловии; но проявленное здесь составителем желание возвысить значение своего отца при царе встретило себе разоблачение в архивных документах за подписью самого токарного мастера.

После всего сказанного очевидно, что на «Повествования» нельзя смотреть как на исторический памятник, принадлежащий непосредственно Петровскому времени: это — произведение более позднее, и притом сложного состава, в котором нужно отделять несколько литературных наслоений в зависимости от его различных источников. Некоторые части «Повествований» не имеют никакого исторического значения, будучи повторением чужих печатных известий; другие, воспроизводящие предания о Петре, приравниваются к позднейшим анекдотическим сборникам, и только за теми статьями нашего памятника должна быть признана несомненная ценность, в которых мы слышим голос очевидца, к сожалению, звучащий не всегда с желаемою отчетливостью.

I.

Челобитная А. К. Нартова императору Петру I, 1723 года 1).

1) Государственный архив, кабинетские дела, отдение II, книга 65, лл. 150, 151. Копия сообщена академиком А. О. Бычковым.

Всепресветлейший, державнейший император и самодержец всеросийский Петр Великий, отец отечествия, государь всемилостивейший! Вашему императорскому величеству работал я, нижайший раб, с прошлого 17[0]9-го года в Москве, на Сухоревой башне; после умершего такарного мастера Егана Блеера отдано мне было под охранение такарные машины; а в 712-м году взять я в Санктпитербурх в такарню вашего величества и обретаюсь доднесь при всякой такарной работе; а в 716-м году послан я был, нижайший, по вашему императорскому величества указу во окрестные государства для такарных машине и протчих в тому принадлежащих дел, и провезены оные дела в Санктпетербурх, а вашего императорского величества жалования определено мне толко по триста рублев на год против корабельных подмастерьев; а ныне я, нижайший, отправляю дела после такарного мастера Юрья Курносова, а жалования ему давалося в год по четыреста по пятьдесят рублев, також ему была пища и с напитками толикое же число, итого в год девять сот рублев; а в нынешнем 1723-м году марта 5-го дня но имянному вашему императорскому величества указу повелено после умершего мастера Зингера дела ево ведать п отправлять мне, нижайшему, а вашего императорского величества жалования получал он Зингер в год по тысяче рублев, да кормовых денег на месяц по сор[ок]у по четыре рубли; да мне ж приказано, чтоб зделать машину, что свинец тянуть; а оные вышеозначенные дела подщуся отправлять с великим прилежанием и со усердием без замедления: и вышеписанным жалованием доволствоватца мне ни по которой мере не возможно, понеже я, нижайший, имею себе немалую нужду, что ныне живу в чюжей квартире, а за квартиру ис кабинета вашего императорского величества денег не выдают другой год; такожде к своему двору к строению и на протчие домашние нужды заимывал денег и имею на себе долгу с семсот рублев, а заплатить мне оного долгу ныне нечем, понеже оные должники хотят меня заарествовать. Всемилостивейший государь, прошу вашего императорского величества да повелит державство ваше мне нижайшему учинить вашего императорского величества жалования против машинного мастера Анисима Малерова, понеже он получает вашего императорского величества жалования в год по штисот рублев; також и вышеозначенные долговые заемные денги должником моим и за квартиру, в которой я ныне живу, дабы повелено было заплатить ис кабинета вашего императорского величества. Вашего императорского величества нижайший раб, механик такарных и резных дел мастер Андрей Нартов, марта в день 1723 году. Челобитную писал по прошению оного мастера Андрея Нартова главной артиллериской концелярии копеист Федор Шестаков. Андрей Нартов.

II.

Доношение А. К. Нартова в Канцелярию Академии Наук, 1754 года 1).

1) Архив академической канцелярии, кн. 2332, лл. 22—24. На верху документа помета: «Подано марта 5 дня 1754 года».

В канцелярию академии наук доношение.

В присланном ко мне сего 1754-го года февраля 22 дня указе, по которому, в силе имянного Ее Императорского Величества указа, велено подать мне в реченную канцелярию академии наук, к сочинению генеральной ведомости о службе моей к подаче в герольд-мейстерскую контору и всех обретающихся при делах Ее Императорского Величества гражданских чинах, состоящих в генералитетских, штаб- и обер-офицерских чинах и рангах по имянно, со определенным жалованьем, и по каким указам, и в которых местах, и сколько кому от роду лет, и у кого сколько имеет быть мужеска полу детей, и в каковы лета, и где на смотрах явлены и ныне в службах или в учениях находятся, и сколько за кем мужеска полу душ людей и крестьян и в которых уездех.

Того ради канцелярии академии наук при сем моем предписанном доношении во избежание нижеописанными пунктами предлагаю.

1.

При благополучном царствовании блаженные и вечнодостойные памяти государя императора Петра Великого взят я был, по именному Его Величества указу, в 714 году из ведомства адмиралтейской московской канцелярии в Санкт-Питербурх ко двору Его Величества и определен в лабораторию к механическому искусству механиком, которой чин состоит в ранге по табели прапорщичьем, и со определенным жалованьем по триста рублев на год, и был по 718-год.

2.

В том же 718-м году послан я был, по имянному ж блаженныя и вечно достоиные памяти государя императора Петра Великого указу, в ыностранные европеиские государства был по 720-й год, а в том же году возвратясь по силе имянного указу в Санкт-Питербурх и будучи при дворе Его Величества по прежнему при своей механической должности безотлучно, за что соизволил усмотреть прозорливыми отчами блаженные и вечно достойные памяти государь император Петр Великий и указал имянным своим указом наградить меня прибавкою жалованья по шестисот рублев на год.

3.

В 726 году, во дни благополучного царствования блаженные и вечнодостойные памяти Ее Императорского Величества, государыни императрицы Екатерины Алексеевны, имянным указом послан был я в Москву с генералом Волковым на монетные дворы для переделу монеты двух миллионов и к произведению мною к наилутчему механическим искусством в действо произведены к монетному делу многие машины.

4.

В 729-м году, в царствование блаженные и вечнодостойные памяти государя императора Петра Второго, по присланному ко мне из государственной военной коллегии указу, отправлен был по должности моего механического искусства на Сестрорецкие заводы для переделу в монету двадцати тысящей пудов красной меди.

5.

А в 733 году, при жизни блаженные и вечно достойные памяти государыни императрицы Анны Иоавновны, имянным указом за подписанием собственные руки, пожалован я из механиков ассесором и определен в присутствие на монетные дворы в Москву, во учрежденную вторую экспедицию, с прежним моим окладом по шестисот рублев на год, и сверх означенной должности велено быть мне при литье большого Успенского колокола.

6.

В 735-м году, по изоустному указу блаженные и вечно достойные памяти государыни императрицы Анны Иоанновны, взяты токарные куриозные махины со инструментами от двора их величества под охранение в ведомство академии наук с находившимися при том учениками н мастеровыми людьми; потом и я из Москвы взять с монетных дворов из второй экспедиции, по имянному ж указу, в том же 735-м году и определен по должности моего искусства в лабораторию к механическим токарным махинам н инструментам, притом и данные мне под команду ваходившиеся тогда ученики и мастеровые люди, и был при академии наук с окладом моим при учрежденной экснедиции ассесором и жалованья получал из положенной академической суммы по шестисот рублев на год и брал по 746 год.

7.

В 746-м году, за изобретенные мною касающияся до артеллерийского военного снаряда разных инвенциев, чего в России еще не бывало, из приращениев Ее Имиераторского Величества интересу, за что и пожалован я, имянным Ее Императорского Величества за подписанием собственные руки указом, коллежским советником с прибавкою годового денежного жалованья по тысяче по двести рублев на год, получая из штатс-конторы, и по ныне и при положенных на меня, в силу имянного Ее Императорского Величества указу, трудах с неусып-ным моим рачением и по присяжной моей должности нахожусь всегда безотлучно при академии наук, при главной артиллерии и фортофикации, при адмиралтейской коллегии и в протчих по насланным указом местах, что по искусству моему касаться может, исправляю и но ныне.

8.

В 747-м году, по указу правительствующего сената, будучи я при присутствии господ сенаторов, при его превосходительстве, генерале и ковалере Александре Борисовиче Бутурлине и при его сиятельстве, тайном советнике и кавалере князь Иване Васильевиче Одуевском и при протчих членах и мастерах, при Кранштатском канале у рассмотрения лесов и камней, и между оным усмотрено мною: к пусканию в большой канал воды надлежить к слюзным воротам сделать пятники к подпятники по учиненным от меня прожектам, и были представлены к лутчему рассмотрению в правительствующий сенат, которые рассмотрев, повелено было, по присланному ко мне изь пра-вительствующего сената указу, велено где надлежит, за присмотром моим и по показанным от меня моделям, делать, которые и сделаны и утверждены ныне к тем слюзным воротам.

9.

А от роду я, Андрей Костентинов сын Нартов, имею себе шездесять первой год. И детей у себя имею двух сынов, а имянно: Стефан Андреев сын Нартов, в службе Ее Императорского Величества в артиллерийском корпусе при осадной роте подпорутчиком, а от роду ему тридесятой год; Андрей Апдреев сын Нартов в кадетском корпусе в студентском классе, а на смотре был в правительствующем сенате; от роду ему седьмой на десять год.

10.

Сверх вышеписанного имею у себя крестьян, пожалованных мне по имянному Ее Императорского Величества за подписанием собственные руки указу в746-м году в вечное владение в Новгородцком уезде, в разных пятинах, в усадищах Крючкове сто пятьдесят три души, а людей имею при себе набранных из вишепоказанного числа крестьян из подушного оклада одиннадцать человек, за которых по тамошней переписи, и в числе душ крестьян подушный оклад за них платится.

Андрей Нартов.

Марта 5 дня 1764 году.

ДОСТОПАМЯТНЫЕ ПОВЕСТВОВАНИЯ И РЕЧИ ПЕТРА ВЕЛИКОГО.

Я собирал повествования о Петре Великом и речи сего [славного] монарха, слыша оные либо устно от самого государя, или от достоверных особ, в то время живших; и находясь при его императорском величестве более двадцати лет и нося милость его, бывал я самовидцем упражнений и бесед его; следовательно, о вероятии сих сказаний никто да не усумнится.

Андрей Нартов. действительный статский советник, Петра Великого механик и токарного искусства учитель. Императорской Академии Наук и канцелярии главной артиллерии и фортификации член.

Писано мною сие по кончине его величества и кончено в 1727 году.

1.

Первое путешествие государя Петра Первого в чужия государства.

Слыхал ли кто, или читал ли кто в каких-либо преданиях. чтоб какой самодержец при вступлении своем на престол, оставя корону, скипетр и поруча правление царства ближ-ним вельможам, предпринимал отдаленное странствование по чужим государствам единственно только ради того, чтоб просветить, во-первых, себя науками и художествами, иметь свидание самоличное с прочими государями, устно с ними о взаимных пользах говорить, утвердить дружбу и согласие, познать правительства их, обозреть города, жилища, изведать положение мест и климатов, примечать нравы, обычаи н жизнь европейских народов, полезное от сего перенять, потом подобное водворить в отечество свое, преобразовать подданных и соделать себя достойным владетелем пространной монархии? Пример неслыханный, но в России самым делом исполненный!

Усердие о благе и чрезвычайная любовь к отечеству воспламенили в великой душе двадцатипятилетняго царя Петра Алексеевича такое похвальное желание. Сего ради, учредя он великое посольство к европейским державам и сокрыв величество сана своего, дабы его не познали, поместил себя при том частною особою в лице простаго дворянина и в путь при послах Лефорте, Головине и Возницыне 1697 года марта 9-го дня из Москвы отправился. Путешествие оного было чрез Лифляндию и город Ригу, чрез курляндскую Митаву, оттуда в прусскую столицу Кенигсберг, где курфирст Фридерик III, потом король Прусский, оказал отличные посольству почести, и государь с курфирстом восстановил искреннюю приязнь; тут же, во-первых, его величество делал потребные примечания к наставлению своему, ходил смотреть видения достойное, посещал ремесленников, осматривал работу и рукоделие их, познакомился в университете с учеными людьми, требовал мнения их о заведении наук в России, и потом с удовольствиемь отправился в посольстве чрез Бранденбургские и Лю-небургские области и чрез Вестфалию к Амстердаму. Но, приближаясь к голландским границам, оставил он посольство свое и сам поехал наперед в Амстердам, который желал с нетерпеливостию видеть. Прибыл он туда за пятнадцать дней прежде посольства, имея с собою несколько молодых дворян, в числе коих находился царевич Сибирский да Меншиков, где осмотрев зрения заслуживающее, удалился немедленно в Сардам в нанятом судне, которым в одежде матросской управлял сам, и, пристав к берегу, выскочил первый на землю, чтобы веревкою привязать свое судно, дабы тем менее могли его узнать. С бывшими при нем вошел он в первый вольный дом; а как сии одеты были по-русски, то скоро вольный дом наполнился любопытствующими зрителями. Его величество, убегая толпы народной, пошел в особую комнату, приказав переводчику между черни проведать, что про него говорят. Сказано ему было, что ведают уже о том, что Российский государь находится в свите великого посольства; а он, имея от государя повеление, уверил при сем народ, что они не в числе том, а особо посланные сюда учиться корабельному строению. На другой день его величество нарядился с бывшими при нем так, как одеваются ватерлантские жители, в короткой бострок красного боя и широкие брюки (штаны) белого холста; а как он прежде путешествия своего довольно уже голландский язык разумел, то сие и помогло ему удовлетворять любопытство свое в тех вещах, о которых он спрашивал или которые видел и знать желал. Здесь обучался он корабельному строению, здесь работал, яко простой плотник, и с товарищами пил и ел вместе; здесь имел знакомство с лучшими рукодельщиками и в часы отдохновения учился токарному искусству, а в Амстердаме, с лучшими художниками, с мореходцами и с знатными купцами обходясь, получал от них разные сведения. Получа он в знании корабельного строения изрядные успехи и купя себе одно судно, называемое буер, сделал сам складную мачту, на две части разбирающуюся, каковой до сего не бывало и никто оные не выдумывал. Сия новоизобртенная мачта почтена была таким искусством в мастерстве, которое обрело ему право принятым быть в обществе корабельных строителей, в котором записан был под именем Петра Михайлова; но ему гораздо приятнее было, когда друзья его называли сардамским корабельщиком или мастером Питером. На сем-то буере разъезжал он в Амстердам и по другим местам, правя оным сам, и молодые дворяне его по неволе принуждены были иногда претерпевать страх, ибо отважный и небоязливый государь в самый сильный штурм хладнокровно по воде странствовал. Между прочими особливого благополучия в знакомстве удостоены были бургомистр Витсен в мореплаватель Мус.