Чужая вина (Устрялов) — ДО

ЧУЖІЯ ВИНА.

КОМЕДІЯ ВЪ ПЯТИ ДѢЙСТВІЯХЪ

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:

Петръ Степановичъ Возницынъ.

Марья Васильевна, его жена.

Вѣра Петровна, ихъ дочь.

Николай Алексѣевичъ Зарновскій.

Платонъ Степановичъ Возницынъ, отставной капитанъ.

Баронъ Сергѣй Николаевичъ Талецкій.

Наталья Александровна Данкова, его племянница.

Владиміръ Васильевичъ Стожниковъ.

Прохоръ Кузьмичъ Мѣдный, купецъ.

Степанида, няня.

Григорій, лакей Возницыныхъ.

Андрей, слуга Зарновскаго.

Дѣйствіе въ Петербургѣ. Между первымъ и вторымъ дѣйствіемъ проходитъ три мѣсяца; между вторымъ и третьимъ — двѣ недѣли; между третьимъ и четвертымъ — два мѣсяца; между четвертымъ и пятымъ — одинъ годъ.

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

Гостиная въ домѣ Возницыныхъ. Мебель богатая, но изношенная. Рояль, каминъ, нѣсколько часовъ. Петръ Степановичъ, въ утреннемъ пиджакѣ и туфляхъ, сидитъ на диванѣ и читаетъ газеты. Подлѣ него, Платонъ Степановичъ, въ военномъ сюртукѣ нараспашку и съ кисетомъ въ петлицѣ, ѣстъ черный хлѣбъ съ масломъ. Марья Васильевна, на развалистомъ кремѣ, пьетъ чай. Передъ нею сервизъ на серебряномъ подносѣ.

ЯВЛЕНІЕ ПЕРВОЕ.

Марья Васильевна, Петръ Степановичъ, Платонъ Степановичъ.

Петръ Степановичъ. — Марья Васильевна!

Марья Васильевна. — Что вамъ угодно?

Петръ Степановичъ. — Въ газетахъ-то пишутъ: южане опять, побѣду одержали… въ пятнадцатый разъ!

Марья Васильевна. — Ну, пускай ихъ тамъ… Сдѣлайте одолженіе, оставьте газеты и слушайте меня: мнѣ нужно съ вами поговорить.

Петръ Степановичъ. — Сейчасъ, матушка! Дай, только статью окончу…

Марья Васильевна. — Господи, что за наказаніе! (Отнимаетъ у него газеты). Что это за мужъ какой! все я, во всемъ я, а ему и горя мало!

Петръ Степановичъ. — Ну, хорошо, хорошо, Марья Васильевна!

Платонъ Степановичъ. — Вы позволите мнѣ, сударыня, трубочкой затянуться?… смерть, какъ хочется!

Марья Васильевна. — Пожалуйста, немного! Того гляди, кто-нибудь пріѣдетъ, а въ комнатѣ дымъ столбомъ…

Платонъ Степановичъ. — Нѣтъ-съ, я двѣ-три затяжки… (Набиваетъ коротенькую трубку и закуриваетъ спичкой).

Марья Васильевна (мужу). — Ну, слушайте: Вѣрочкѣ скоро будетъ восемнадцать лѣтъ; воспитаніе свое она окончила блестящимъ образомъ… этимъ, не хвастаясь, скажу, она обязана единственно мнѣ, потому что вы… Но не объ этомъ рѣчь. Мы должны подумать о ея судьбѣ. Ей недостаетъ только одного — приданаго, то-есть денегъ. По вашей милости, у насъ ни копейки нѣтъ: все, что есть, проживаемъ… Осталась одна деревушка, да и ту скоро съ молотка продадутъ… Все вы позаботиться заранѣе не умѣли, а еще такое мѣсто хорошее было!…

Платонъ Степановичъ. — Гмъ, гмъ!

Марья Васильевна. — Что-съ?

Платонъ Степановичъ. — Ничего-съ, такъ… поперхнулся…

Марья Васильевна. — Вѣрочка, съ ея умомъ и наружностью, можетъ надѣяться на прекрасную партію… Разумѣется, она еще слишкомъ молода, чтобъ самой выбирать; къ тому же и не посмѣетъ… Она во всемъ на меня полагается… (Петръ Степановичъ слушаетъ, глядя ей въ лгщо). Да вы понимаете?

Петръ Степановичъ. — Понимаю, матушка, понимаю… (Прислушивается къ бою часовъ) Разъ… два… три… (считаетъ) одинадцать! Одинадцать, когда теперь двѣнадцать! А еще самъ поправлялъ!

Марья Васильевна. — Вы про что толкуете?

Петръ Степановичъ. — Да про часы съ Амуромъ… Помилуйте, никогда не бьютъ впопадъ!

Марья Васильевна. — Тьфу, право!… Какъ вамъ не стыдно!

Платонъ Степановичъ. — Въ самомъ дѣлѣ, братъ… Это… того…

Марья Васильевна. — Не правда ли, Платонъ Степанычъ? Я очень рада, что вы со мной согласны…

Петръ Степановичъ (женѣ). — Не буду, не буду!… Не сердись, голубчикъ; дай ручку!

Марья Васильевна. — Пожалуйста, не перебивайте… На чемъ же я остановилась?… Да! Она очень нравится Николаю Алексѣичу…

Петръ Степановичъ. — Зарновскому?

Марья Васильевна. — А то комуже? У него отличное мѣсто, начальникъ — нашъ старый знакомый, баронъ Сергѣи Николаичъ Талецкій, который сдѣлаетъ для меня все на свѣтѣ… Я своего зятя съумѣю вывести въ люди! Чѣмъ же Зарновскій не женихъ.

Платонъ Степановичъ. — Хорошій ли онъ человѣкъ, сударыня? Еще нѣтъ двухъ мѣсяцевъ, какъ вы съ нимъ знакомы.

Марья Васильевна. — Такъ что жь? У него очень порядочное жалованье, ну, и на службѣ онъ далеко пойдетъ… Но, главное, Зарновскій долженъ скоро выиграть процесъ и сдѣлается мильонеромъ.

Платонъ Степановичъ. — Бабушка еще надвое сказала!

Марья Васильевна. — Бабушка или тётушка, а это вѣрно… Дай-богъ, чтобъ дѣло скорѣе кончилось, тогда Вѣрочка во всемъ будетъ обезпечена, да и мы не останемся въ накладѣ… (мужу) Сегодня у насъ будетъ Зарновскій, и я могу почти навѣрное разсчитывать на предложеніе… Я васъ попрошу объ одномъ, Петръ Степанычъ: не мѣшайтесь ни во что…

Петръ Степановичъ. — Да я, кажется, и то…

Марья Васильевна. — Я еще не кончила. Если пріѣдетъ баронъ, займите его разговоромъ; вы тамъ на счетъ политики мастеръ… какъ говорятъ; я, впрочемъ, не замѣтила…

Платонъ Степановичъ (въ сторону). — Трудно бы и замѣтить!

Марья Васильевна. — Только, сдѣлайте одолженіе, оставьте часы въ покоѣ… Что же до васъ, Платонъ Степанычъ, я, натурально, не имѣю права давать совѣты…

Платонъ Степановичъ. — Ничего-съ, не стѣсняйтесь!

Марья Васильевна. — Благодарю за позволеніе. Мнѣ было бы очень пріятно, еслибъ, до пріѣзда гостей, вы потрудились снять съ вашего сюртука этотъ мѣшокъ.

Платонъ Степанычъ. — Кисетъ?

Марья Васильевна. — Кисетъ, мѣшокъ — все равно.

Платонъ Степановичъ. — Чѣмъ же онъ мѣшаетъ?

Марья Васильевна. — Это… какъ бы вамъ сказать?… мове жанръ!

Платонъ Степановичъ. — Такъ это пофранцузски неприлично, а не порусски? Впрочемъ, коли мове жанръ, такъ спорить нечего…

Марья Васильевна. — Тоже на счетъ куренья… Словомъ, вы бы сдѣлали мнѣ величайшее одолженье…

Платонъ Степановичъ. — Очень хорошо-съ. (Снимаетъ кисетъ и прячетъ его въ карманъ. Петръ Степановичъ снова принимается за газеты).

ЯВЛЕНІЕ ВТОРОЕ.

Тѣ же, Григорій (въ сѣромъ лакейскомъ полуфракѣ, съ мѣдными пуговицами, мрачный и неуклюжій).

Григорій (показывая на сервизъ). — Убрать?

Марья Васильевна. — Что такое?

Григорій. — Убрать чай?

Марья Васильевна. — Какъ ты смѣешь говорить «убрать»? До сихъ поръ не выучился?… Я тебя спрашиваю. (Григоріи ухмыляется). Петръ Степанычъ, на что это похоже! Барыня говоритъ, а онъ изволитъ смѣяться!…

Григорій. — Прикажете убрать?

Марья Васильевна. — Убери. Сколько разъ я говорила, чтобъ послѣ двѣнадцати часовъ ты не смѣлъ ходить въ этой мерзкой курткѣ? а?.. Опять не надѣлъ фрака?

Григорій. — Фальда оторвалась.

Марья Васильевна. — А ты почини. И врешь… Просто, лѣнь.

Григорій (мрачно); — Мнѣ что врать-то! Все одно… Вонъ вы изволили намедни приказывать, чтобъ въ перчаткахъ служилъ… Вонъ онѣ, перчатки-то! (Вынимаетъ изъ кармана нитяную перчатку и надѣваетъ, пальцы проходятъ насквозь)

Марья Васильевна. — Заштопать!… непремѣнно заштопать!… и вымыть. Наконецъ, что мнѣ за дѣло?…

ЯВЛЕНІЕ ТРЕТЬЕ.

Тѣ же, Степанида (выходитъ слѣва, изъ Вѣрочкиной комнаты, съ платкомъ на головѣ и въ бѣломъ передникѣ, и направляется къ среднимъ дверямъ).

Марья Васильевна. — Это еще что? Степанида! ты съ какой стати здѣсь прогуливаешься?

Степанида. — За стаканчикомъ водицы для Вѣры Петровны иду, барыня.

Марья Васильевна. — Развѣ нѣтъ другаго хода? Опять по гостиной шляешься?… Удивительно хорошо! Гости пріѣдутъ, и вдругъ баба въ платкѣ!

Степанида. — Эхъ, барынька! мнѣ нечего стыдиться!… Не взыщутъ, что въ платкѣ.

Марья Васильевна. — Пожалуйста, безъ разсужденій!… (Григорію) А ты чего стоишь? пошелъ вонъ. (Григорій и Степанида уходятъ. Обращаясь къ Петру Степановичу). Что у васъ за привычка вѣчно носить эти гадкія туфли? Настоящій помѣщикъ! а туда же о политикѣ разсуждаетъ!… Лучше бы людей-то построже держалъ… Фу ты, Господи! даже жарко стало! Вотъ такъ день-деньской и маешься! Пойду посмотрю, все-ли въ порядкѣ, да и Вѣрочка что-то долго нейдетъ… А вы извольте надѣть сапоги! (Уходитъ).

ЯВЛЕНІЕ ЧЕТВЕРТОЕ.

Петръ Степановичъ, Платонъ Степановичъ (нѣкоторое, время смотрятъ другъ на друга молча).

Петръ Степановичъ. — Ну, что?

Платонъ Степановичъ. — Ничего.

Петръ Степановичъ. — Пронесло грозу!.. Теперь и почитать можно. Кабы успѣть до ея прихода! Нѣтъ, куда!… (Беретъ газету). Взгляни-ка, статья какая длинная… А я, братецъ… я откровенно это говорю, замѣть… я люблю, когда, эдакъ статья длинная… Совсѣмъ унесешься — потому, первое, взглядъ… ну, потомъ…

Платонъ Степановичъ — Подожди читать-то! брось! Вѣдь тутъ дѣло… тутъ Вѣра! Какъ же, ей такъ и быть за Зарновскимъ?

Петръ Степановичъ. — Не знаю, это какъ жена хочетъ.

Платонъ Степановичъ. — Ну, а ты?

Петръ Степановичъ. — Какъ она положитъ, такъ и будетъ — мать. Зла не пожелаетъ!… А мнѣ… того… мнѣ соваться неловко.

Платонъ Степановичъ. — Отчего?

Петръ Степановичъ. — Не слажу. Не по моей это части… Я… я что? человѣкъ, мужчина… Такъ-ли? Тамъ — женщина. Значитъ, не могу.

Платонъ Степановичъ. — Да какъ же… вѣдь это… Вѣдь, ты понимаешь ли, надо узнать, что онъ такое. Да и потомъ франтиха-то, что у васъ вертится, Данкова… что ли… какъ тамъ ее зовутъ? вѣдь она просто на него зубы точитъ!

Петръ Степановичъ. — Да?

Платонъ Степановичъ. — Еще бы этого не видать!… Такъ за нимъ и гоняется… Ну, оно понятно: замужъ хочетъ. Ей Стожникова-то мало: за Стожникова замужъ не пойдетъ, онъ покамѣстъ только должность исправляетъ… Вотъ тутъ и надо бы разсмотрѣть, не завелись ли у ней и съ этимъ шуры да муры. Ты съ женой объ этомъ пораздумай. А то, благо женихъ нашелся, такъ, молъ, и бери, батюшка, сдѣлай одолженіе!… Вѣдь она у васъ одна, успѣете съ рукъ-то сбыть!

Петръ Степановичъ. — А, знаешь, что я думаю?

Платонъ Степановичъ. — Что?

Петръ Степановичъ. — Вѣдь я догадался, зачѣмъ… это французы-то войско въ Мексику послали. Вотъ оно куда пошло!

Платонъ Степановичъ. — Тьфу!

Петръ Степановичъ. — Это вопросъ… не послѣдней важности, что ни говори!

Платонъ Степановичъ. — Иди, сапоги надѣнь — будетъ лучше. Иди, иди! Не то жена опять распечетъ. (Петръ Степановичъ уходитъ).

ЯВЛЕНІЕ ПЯТОЕ.

Платонъ Степановичъ. (Ходитъ, сжимая губы). — Плохо, плохо! Положимъ, Зарновскіи и недурной человѣкъ, а кто его разберетъ? Какъ же Вѣрочка-то? Даромъ, что ей восемнадцать лѣтъ, но она ребёнокъ, совсѣмъ ребёнокъ! Эхъ, Платонъ Степанычъ, дожилъ ты до сѣдыхъ волосъ, а не знаешь, какъ взяться за дѣло! Да и какъ взяться? Голосу у меня нѣтъ, снаровки… «Дядюшка, дядюшка! добрый Платонъ Степанычъ!» ручку свою бѣленькую дастъ поцаловать, ну, и станешь втупикъ!… Разобьетъ она, право, разобьетъ!… еще и расхохочется!

ЯВЛЕНІЕ ШЕСТОЕ.

Платонъ Степановичъ, Вѣрочка (отворивъ дверь, заглядываетъ въ гостиную, потомъ весело вбѣгаетъ).

Вѣрочка. — Вы одни?… Здравствуйте, милый дядюшка!

Платонъ Степановичъ (цалуя ее). — Здравствуй, здравствуй, птичка моя!

Вѣрочка. — Маменька торопила меня одѣваться, а я съ Степанидой заговорилась. Такая славная старушка! насмотрѣться на меня не можетъ…

Платонъ Степановичъ. — О чемъ же ты съ ней говорила?

Вѣрочка. — Вотъ о чемъ… Я видѣла сонъ… и такой странный сонъ, что до сихъ поръ не могу забыть. Хотите, я вамъ разскажу? да?

Платонъ Степановичъ. — Да.

Вѣрочка. — Ну, слушайте… Мнѣ снилось, что я стою съ маменькой на высокой-высокой горѣ… Солнце свѣтитъ, птички поютъ, вокругъ все такъ радостно, такъ хорошо… Травка чуть колышется, васильки мнѣ головками киваютъ… И на сердцѣ такъ привольно сдѣлалось, что я заплакала. Въ самомъ дѣлѣ! Вдругъ голоса мнѣ послышались, я взглянула внизъ… Смотрю, тамъ люди какіе-то толпятся, незнакомые, блѣдные, измученные, точно привидѣнія, смотрятъ на меня, хохочутъ, зовутъ къ себѣ… Голоса ближе и ближе, я хочу бѣжать… Не могу! Какая-то сила тянетъ къ нимъ… Хочу удержаться, зову на помощь… Маменьки ужь нѣтъ, я одна… Тутъ я проснулась и разсказала свой сонъ Степанидѣ. Она говоритъ, къ перемѣнѣ жизни.

Платонъ Степановичъ. — Можетъ быть, сонъ въ руку.

Вѣрочка. — Что это значитъ, сонъ въ руку?

Платонъ Степановичъ. — Я хочу сказать что, можетъ быть, въ самомъ дѣлѣ, будетъ перемѣна.

Вѣрочка. — Какая?

Платонъ Степановичъ. — Мало ли перемѣнъ бываетъ!… Выйдешь замужъ…

Вѣрочка. — А еще?

Платонъ Степановичъ. — Еще!… будетъ перемѣна — вотъ и все!… Что ты пристала!

Вѣрочка. — Дядюшка! извольте смотрѣть мнѣ въ глаза!

Платонъ Степановичъ (неохотно). — Ну, смотрю…

Вѣрочка. — Нѣтъ, не такъ, прямѣе!… Вы что-то знаете!

Платонъ Степановичъ. — Ей-богу…

Вѣрочка. — Не божитесь! божиться нехорошо. Я вамъ говорю, что знаете. Былъ разговоръ?… Не отпирайтесь: вы лгать не умѣете!

Платонъ Степановичъ (cs досадою). — Былъ… ну да, былъ.

Вѣрочка. — О комъ?

Платонъ Степановичъ. — О… Зарновскомъ.

Вѣрочка. — На счетъ предложенія?

Платонъ Степановичъ. — Да… А развѣ ты знаешь?

Вѣрочка. — Еще бы не знать! дѣвушка всегда знаетъ… что же говорили?

Платонъ Степановичъ. — Такъ… вообще.

Вѣрочка. — Нѣтъ, извольте разсказывать, все по порядку.

Платонъ Степановичъ. — Отъ тебя не уйдешь! только, смотри, никому ни слова? (Вѣрочка киваетъ головой). Говорили, что можно согласиться… если процесъ будетъ выигранъ; что сегодня, пожалуй, предложеніе сдѣлаетъ… что лучшаго ничего не надо…

Вѣрочка. — То-то мамаша все твердила, что надо ему отвѣчать… Какъ это отвѣчать?…

Платонъ Степановичъ. — А онъ тебѣ нравится?

Вѣрочка. — Нравится.

Платонъ Степановичъ. — Чѣмъ, наружностью?

Вѣрочка. — Нѣтъ, наружностью не слишкомъ… Впрочемъ, мамаша говоритъ, что лучше не имѣть красиваго мужа… А правится онъ, вопервыхъ, тѣмъ, что добрый… вовторыхъ, онъ обращается со мною, какъ съ дѣвушкой, съ которой можно говорить не объ однихъ пустякахъ. Еще недавно принесъ мнѣ «Наканунѣ», Тургенева… Мамаша и не знаетъ. Вотъ прелесть-то! Жаль только, что онъ такой серьёзный!

Платонъ Степановичъ. — А онъ говорилъ, что ты ему нравишься?

Вѣрочка. — Это видно по всему. Только когда онъ говоритъ, я чувствую себя передъ нимъ такимъ ребёнкомъ, что даже досадно!… А иногда вдругъ сердце замретъ… и пріятно его слушать, и какъ-то совѣстно вдругъ станетъ!…

Платонъ Степановичъ. — Словомъ, влюблена ты въ него или нѣтъ?… какъ это тамъ, по вашему, говорится, обожаешь его, что ли?

Вѣрочка. — Фи, дядюшка! я не такая институтка, какъ вы думаете. Въ наше время обожаютъ только пятнадцатилѣтія, да и то своихъ учителей… А влюблена ли въ него — такъ я и сама хорошенько не знаю. Думаю только, что буду съ нимъ счастлива.

Платонъ Степановичъ. — Отчего?

Вѣрочка. — Оттого, что мнѣ будетъ хорошо жить. Онъ станетъ меня нѣжить, лелѣять… Я буду пользоваться свободой… Маменька говорить, что замужняя можетъ дѣлать все, что хочетъ.

Платонъ Степановичъ. — Маменька говоритъ!… Нѣтъ, тебѣ еще поучиться надо!

Вѣрочка. — Покорно благодарю! Я и то четыре года пробыла въ институтѣ, — съ тринадцати лѣтъ. Довольно!

Платонъ Степановичъ. — Чему же васъ тамъ учили? интересно знать!

Вѣрочка. — Чему? исторіи, географіи, русской словесности, языкамъ…

Платонъ Степановичъ. — Ты все помнишь?

Вѣрочка. — Теперь немножко позабыла. Хотѣла-было исторію повторить, да времени не было…

Платонъ Степановичъ. — Ну, еще чему?

Вѣрочка. — Танцамъ, рисованью, вышиванью…

Платонъ Степановичъ. — Танцевъ ты не позабудешь… А на счетъ рисованья, такъ я дѣйствительно видѣлъ какого-то кудряваго мальчишку… да и то, я думаю, не ты рисовала.

Вѣрочка. — А вотъ еще недавно я вышила папенькѣ туфли къ имянинамъ…

Платопъ Степановичъ. — И очень скоро: не больше трехъ мѣсяцевъ работала. Жать, что маты пришлись!

Вѣрочка. — Что жь, по вашему, этого ничего не надо? все вздоръ, пустяки?

Платонъ Степановичъ. — Зачѣмъ пустяки? Только въ жизни не однѣ туфли бываютъ! Ну, хорошо: ты вотъ, черезъ три мѣсяца, можетъ быть, выйдешь замужъ; понимаешь ты, что значитъ быть женщиной, у которой есть мужъ?…

Вѣрочка. — Дядюшка, я не…

Платонъ Степановичъ. — Хорошо. Ты замужемъ; у тебя дѣти. Что жь, ты отъ исторіи такъ къ дѣтямъ и перейдешь?

Вѣрочка. — Дядюшка, развѣ можно… Я заткну уши!

Платонъ Степановичъ. — Удивительная вещь, ей-богу! Досадно, объяснить-то хорошенько не могу! Какъ это четыре года взаперти держать! вѣдь вы тамъ и людей не видали?

Вѣрочка. — По праздникамъ къ намъ пріѣзжали…

Платонъ Степановичъ. — Ну, у васъ и бѣдныя, и богатыя были, всѣ вмѣстѣ?

Вѣрочка. — А то какъ же?

Платонъ Степановичъ. — Значитъ, одна поѣхала домой въ каретѣ съ лакеемъ, а другая пѣшечкомъ поплелась? одну встрѣтили сюрпризы да конфекты, а другая чайкомъ душу отвела!… А вѣдь всѣ равны были, всѣ одинаково учились одному и тому же!… Положимъ, ты вотъ туфли вышиваешь — ну, и слава-богу! а иная отъ подушечекъ, да сонетокъ, за наволочки и простыни примется!… Хоть бы этого не забыли! Ну, что, небойсь, какъ вышла изъ института, всѣ люди ангелами показались?

Вѣрочка. —Я все хорошихъ людей встрѣчала!

Платонъ Степановичъ. — Однако, одни были же лучше, а другіе хуже?

Вѣрочка. — Еще бы!

Платонъ Степановичъ. — Чѣмъ же? чѣмъ, по-твоему, одни лучше, другіе хуже?

Вѣрочка. — Есть добрые, есть и не такъ добрые… всѣмъ. Да что это вы, дядюшка, сегодня такой ворчунъ? Все не такъ да не по васъ! Вѣдь всему въ три мѣсяца не научишься.

Платонъ Степановичъ. — Въ три мѣсяца ученье плохое! Да и кто тебя научитъ! Я въ учителя не гожусь, а про другихъ и говорить нечего. Не Степанида же! (Въ сторону) Что я заврался, старый болтунъ! Богъ знаетъ, что она подумаетъ!… (Громко) Не сердись на дядю!… (Гладитъ ее по головѣ) Ты у меня хорошая дѣвушка, добрая, умненькая… Улыбнись, голубушка ты моя!

Вѣрочка (улыбаясь и цалуя его). — Вы тоже добрый! я васъ знаю… (слышенъ звонокъ) Ай! звонятъ!… Уяш не Зарновскій ли? Ни за что здѣсь не останусь! Такъ стыдно, что ни на что не похоже!… Прощайте, и будьте хорошимъ! поцалуйте меня… (убѣгаетъ)

Платонъ Степановичъ. — Добрая душа!… Однако, что я буду здѣсь дѣлать?

ЯВЛЕНІЕ СЕДЬМОЕ.

Платонъ Степановичъ, Талецкій, Зуарновскій.

Талецкій. — Здравствуйте, здравствуйте, любезнѣйшій Платонъ Степанычъ!… Ну, что? все трубочку покуриваете?… хе, хе, хе! (треплетъ его по гглечу). Военная косточка! (Обращаясь къ Зарновскому съ простодушнымъ смѣхомъ). Imaginez-vous, я самъ когда-то хотѣлъ поступить въ военную службу…

Платонъ Степановичъ. — И вы никогда не изволили служить по нашей части?

Талецкій (отрывисто). — Нѣтъ. (Снова обращаясь къ Зарновскому). Представьте себѣ, преуморительный вышелъ пассажъ… Это даже я вамъ совѣтую помѣстить гдѣ нибудь въ журналѣ, знаете, этакъ въ числѣ прочихъ типовъ… Съ моимъ отцомъ былъ очень друженъ покойный князь Валерьянъ Сергѣичъ, помните, тотъ самый…

Зарновскій. — Помню.

Талецкій. — Вотъ однажды разговорился онъ съ отцомъ обо мнѣ; а мнѣ пошелъ семнадцатый годъ, я готовился въ юнкера. Только онъ и говоритъ: «что, говоритъ, тебѣ за охота отдавать его во фронтъ — посмотри на его профиль»… Профиль у меня былъ дѣйствительно недуренъ, я и теперь en face гораздо хуже… «Отдай-ка его мнѣ; я по глазамъ вижу, что изъ него выйдетъ отличный администраторъ»… Разумѣется, чего же лучше! Я получилъ скоро штатное мѣсто, а тамъ и пошелъ… Такъ вотъ какой бываетъ случай! Не угадай князь моего призванія, можетъ быть, до сихъ поръ я оставался бы какимъ нибудь капитаномъ!…

Платонъ Степановичъ. — Какъ мы-съ!

Талецкій. — Нѣтъ, это я вообще говорю… Ну, что подѣлываетъ наша красавица?

Платонъ Степановичъ. — Какая красавица-съ?

Талецкій. — Боже мой, mon cher! кому-жь и быть красавицей, какъ не Вѣрѣ Петровнѣ! Я о ней говорю.

Платонъ Степановичъ. — Да-съ. То-то я не понялъ!… Вѣра Петровна, ничего, покорно благодарю. Я сейчасъ скажу…

Зарновскій. — Зачѣмъ же вамъ безпокоиться, Платонъ Степанычъ? Мы подождемъ.

Платонъ Степановичъ. — Нѣтъ-съ, что за безпокойство! я все-таки… Марья Васильевна разсердится. Честь имѣю кланяться. (Уходя, въ сторону) Лучше въ своей комнатѣ посижу.

ЯВЛЕНІЕ ВОСЬМОЕ.

Талецкій, Зарновскій.

Талецкій. — Экой нелюдимъ! ха, ха, ха! точно испугался!…

Зарновскій. — Мнѣ кажется, онъ очень хорошій человѣкъ. Надо сойтись съ нимъ покороче…

Талецкій. — Я съ вами совершенно согласенъ. Вы знаете, Николай Алексѣичъ, я на наружность не смотрю… т. е. въ мужчинѣ. Женщины — дѣло другое! Но все-таки, согласитесь, надо быть человѣкомъ современнымъ… идти, такъ сказать, вслѣдъ за временемъ. Посмотрите на меня: я человѣкъ… какъ бы это? человѣкъ, доступный вполнѣ; мнѣ нѣтъ дѣла, что онъ тамъ капитанъ или майоръ въ отставкѣ и не получилъ никакого образованія… Я готовъ говорить съ нимъ, какъ съ равнымъ. Ну, и чувствуй это, цѣни…

Загновскій, — Что онъ несовременный человѣкъ въ вашемъ смыслѣ, за это я ручаюсь.

Талецкій. — Да; въ такихъ людяхъ еще, такъ сказать, рутины много… Чего лучше! возьмите меня въ примѣръ: я понимаю, что въ наше время должно быть либераломъ — ну, я и либералъ. Это — прогресъ.

Зарновскій (въ сторону). — Удивительно, какъ иногда самыя честныя слова дѣлаются отвратительными!…

ЯВЛЕНІЕ ДЕВЯТОЕ.

Тѣ же, Марья Васильевна, Петръ Степановичъ, Верочка.

Марья Васильевна. — Я не знала, баронъ, что вы здѣсь! Что-жь это мнѣ не сказали!… Здравствуйте, Николай Алексѣичъ!

Талецкій. — А! вотъ и наша enfant gâté! Я сейчасъ былъ у Района и захватилъ для васъ бонбоньерку — совсѣмъ въ новомъ вкусѣ… Посмотрите, нравится? (даетъ ей бонбоньерку).

Верочка (присѣдая). — Прелестная!

Марья Васильевна. — Вы ее балуете, баронъ!

Талецкій. — Какъ же и не баловать такое сокровище! Но за это я у васъ требую обычной награды… (съ нѣжностью цалуетъ у Вѣрочки руку. Марьѣ Васильевнѣ) Предупреждаю васъ, что она скоро всѣмъ вскружитъ головы, если ужь не вскружила!… хе, хе! Charmante, tout-à-fait charmante!

Марья Васильевна. — Ахъ, баронъ! Она ужь слишкомъ много будетъ думать о себѣ! вы ее испортите… Ну, скажите, Николай Алексѣичъ, что вашъ процесъ?

Зарновскій. — На дняхъ долженъ рѣшиться… (Продолжаютъ говорить тихо).

Талецкій. — Что подѣлываете, добрѣйшій Петръ Степанычъ? Политикой занимаетесь попрежнему?… О, вы претонкій дипломатъ!

Петръ Степановичъ (польщенный). — Нѣтъ-съ… куда намъ! Такъ себѣ, немножко… (вспомнивъ) А вѣдь это совсѣмъ не южане!…

Талецкій. — Что вы говорите?

Петръ Степановичъ. — Побѣду-то одержали… Вышло наоборотъ!

Марья Васильевна. — Петръ Степанычъ!

Петръ Степановичъ. — Все часы проклятые: никакъ не могу добиться…

Марья Васильевна. — Петръ Степанычъ!!

Талецкій. — Э… вы меня извините, я не могу…

Марья Васильевна (перебивая). — Давно ли видѣли Наталью Александровну. Она совсѣмъ насъ позабыла. (Зарновскій подходитъ къ Вѣрочкѣ).

Талецкій. — Вчера. Хотѣла заѣхать сегодня къ вамъ съ Стожниковымъ. Вѣрно, опять на литературномъ чтеніи…

Зарновскій. — Какъ! Наталья Александровна и туда ѣздитъ?

Талецкій. — Ну, да нельзя же!… Она слѣдитъ за всѣмъ. Слава-богу, настало время, когда и женщины взялись за дѣло! Нѣтъ, вы не того… не смѣйтесь…

Марья Васильевна. — Баронъ правду говоритъ, грѣшно смѣяться! Теперь только и толкуютъ, что объ эмансипаціи.

Вѣрочка. — Объ эмансипаціи…

Марья Васильевна. — Ну, да…

Вѣрочка. — А знаете, мамаша, что эта эмансипація мнѣ совсѣмъ не нравится, и потомъ я просто не понимаю…

Марья Васильевна. — Ахъ, Вѣрочка! развѣ такъ можно говорить!… Надъ тобой Сергѣй Николаичъ станетъ смѣяться.

ЯВЛЕНІЕ ДЕСЯТОЕ.

Тѣ же, Данкова.

Данкова. — Mesdames, je vous salue! Здравствуйте, дядюшка!… Петръ Степанычъ! Какъ я устала! просто ужасъ… Но я не жалѣю. Знаете, гдѣ я была?

Зарновскій. — Да-съ. Намъ Сергѣй Николаичъ говорилъ…

Данкова. — А! bonjour, m-r Зарновскій. (Даетъ ему руку). Вѣра Петровна, мы непремѣнно въ слѣдующій разъ поѣдемъ съ вами… en trois! это будетъ чудесно!

Вѣрочка. — Я не знаю, какъ маменька…

Марья Васильевна. — Поѣзжай, поѣзжай, мой ангелъ! Поучись, учиться никогда не мѣшаетъ.

Данкова. — Описывались послѣдніе годы царствованія Лудовика XIV. Великолѣпно! Знаете, этотъ взглядъ… идея самая живая… и примѣненія такія, что… C’est tout simplement sublime!

Талецкій. — Хе, хе, хе! ну, и того… и Ментенонъ тутъ на сценѣ? Монтеспанъ?… хе, хе! Этотъ Louis Quatorze былъ вивёръ! И подробно?

Данкова. — Да, о фавориткахъ тоже… прекрасно характеръ очерченъ! (Съ глубокомысленнымъ видомъ) Но, главное, дядюшка, этотъ блескъ французскаго двора… аристократизмъ, знатность, великолѣпіе!

Петръ Степановичъ. — А… (Останавливается).

Данкова. — Что прикажете?

Петръ Степановичъ. — А… этакъ относительно политическихъ соображеній?

Марья Васильевна. — Петръ Степанычъ! Вы опять съ своей политикой!…

Петръ Степановичъ. — Нѣтъ… я такъ, поинтересовался…

Зарновскій. — Я удивляюсь, Наталья Александровна, какъ при вашихъ занятіяхъ, вы еще находите время!

Данкова. — Это правда: я ужасно занята. Ни минуты свободнаго времени! Утромъ, я или съ визитами, или на лекціи, или за покупками. Только что успѣешь отобѣдать, надо въ театръ, на благотворительный концертъ, на спектакль любителей. Тутъ наше обыкновенное общество, notre société… Изъ театра въ маскарадъ, на балъ, а съ бала… иногда устраивается маленькій пикникъ sans gêne… Oh, с’est délicieux! Я раньше пяти часовъ утра не ложусь спать.

Зарновскій. — А еще говорятъ, что женщина слабѣе мужчины. Помилуйте, какой мужчина это выдержитъ!

Марья Васильевна. — Вѣрочка, о чемъ это ты говоришь съ Николаемъ Алексѣичемъ?

Зарновскій. — Я спрашивалъ Вѣру Петровну, читала ли она «Наканунѣ…»

Марья Васильевна. — Наканунѣ чего?

Зарновскій. — Нѣтъ, это повѣсть есть, Тургенева…

Марья Васильевна. — Ну, да… Вѣрочка еще не читаетъ такихъ вещей. Слишкомъ рано! Признаюсь, въ нашей литературѣ все еще какъ-то… Она у меня больше музыкой занимается: всего Россини изучила. Вотъ и теперь разучиваетъ Норму…

Вѣрочка. — Маменька, это Беллини…

Марья Васильевна. — Я и говорю о Беллини… (тихо) Что ты перебиваешь! (Громко) О, она и музыкой, и рисованьемъ занимается! Еще недавно нарисовала премиленькую головку: мальчикъ съ пуделемъ. Вѣрочка, покажи ее, не конфузься!…

Вѣрочка. — Она у меня въ комнатѣ, мамаша.

Марья Васильевна. — Принеси, принеси, не лѣнись… Наталья Александровна тоже посмотритъ…

Вѣрочка. — Натальѣ Александровнѣ будетъ интереснѣе взглянуть на мою новую шляпку… Хотите?

Данкова. — Покажите, пожалуйста… Это моя страсть!

Вѣрочка. — Только при другихъ мнѣ совѣстно… я принесу ее въ комнату мамаши.

Данкова. — Хорошо. (Вѣрочка уходитъ).

ЯВЛЕНІЕ ОДИНАДЦАТОЕ.

Тѣ же, кромѣ Вѣрочки.

Данкова (тихо Марьѣ Васильевнѣ). — Правду ли говорятъ, Марья Васильевна, что Зарновскій сватается за вашу дочь?

Марья Васильевна. — Ну, это еще не совсѣмъ десиде-антръ-ну. Впрочемъ, судя по всему, дѣло идетъ на ладъ…

Данкова. — Я такое принимаю участіе въ Вѣрочкѣ, что не знаю, что готова для нея сдѣлать! Vraiment, je me sens tout-àfait heureuse d’apprendre cette nouvelle!

Марья Васильевна. — Мерси-боку, Наталья Александровна! Разумѣется, моя дочь могла бы разсчитывать на лучшую партію, но что жь прикажете дѣлать, когда любовь!… Противъ любви нельзя устоять!

Данкова. — А что, онъ очень влюбленъ?

Марья Васильевна. — Какъ сумасшедшій! (входитъ Сапожниковъ) А, вотъ и Владиміръ Васильичъ! (Идетъ къ нему въ глубину сцены).

Данкова (въ сторону). — Дуракъ! влюбленъ!… Охота влюбляться въ институтку!… Видно, нѣтъ глазъ, чтобъ другихъ замѣтить… И вѣдь неприступность какая, даже и не смотритъ, и говорить не хочетъ… Подождите, m-r Зарновскій, я васъ проучу, вы будете меня помнить!…

ЯВЛЕНІЕ ДВѢНАДЦАТОЕ.

Тѣ же, Стожниковъ.

Данкова (Стожникову тихо). — Вы гдѣ были?

Стожниковъ (тоже). — Знакомый встрѣтился… такъ я къ нему зашелъ.

Данкова. — Пожалуйста, не притворяйтесь… Знаемъ мы этихъ знакомыхъ!

Стожниковъ. — Увѣряю васъ честью…

Данкова. — Молчите… къ намъ идутъ.

Зарновскій (подходя къ Стоокникову). — Что подѣлываете, m-r Стожниковъ?

Талецкій. — Ахъ, да!… Вѣдь онъ ко мнѣ поступилъ недавно на службу… и, скажу откровенно, молодой человѣкъ, вы пойдете далеко съ вашими способностями…

Марья Васильевна. — И съ такимъ прекраснымъ начальникомъ!

Талецкій. — Но вѣдь для этого что надо?… надо, чтобъ человѣкъ былъ… такъ сказать, доступный. Больше ничего! А, представьте, подчиненные дѣйствительно не жалуются! Я даже не знаю, отчего!…

Стожниковъ. — Ваше превосходительство извѣстны какъ истинно гуманный начальникъ!

Талецкій. — Да! я, какъ говорится, строгъ, но справедливъ. (Обращаясь къ Петру Степановичу) Точно такъ же я отвѣчалъ недавно графу Залѣсскому, въ клубѣ: играли въ ералашъ… я, братъ мой, что былъ губернаторомъ въ Курской Губерніи… у него дочь теперь фрейлина… графъ и генерал-майоръ Подкованцевъ. Графъ возьми, да и сдѣлай ренонсъ… Партнёръ и спрашиваетъ: какъ, говоритъ, считать или нѣтъ? Другіе молчатъ… ну, все-таки графъ… смотрятъ на меня. А я такъ прямо и сказалъ: я, говорю, строгъ, но справедливъ, надобно считать! Хе, хе, хе!…

Петръ Степановичъ. — Да-съ, оно точно… хе, хе, хе!…

Стожниковъ. — Ахъ, Николай Алексѣичъ, я забылъ вамъ сказать: гражданская палата рѣшила процесъ въ вашу пользу.

Зарновскій. — Слава-богу! я очень радъ.

Стожниковъ. — Разумѣется, если противная сторона подастъ жалобу, то и сенатъ то же самое скажетъ. Вамъ бояться нечего!

Талецкій. — Ну, и потомъ, если дѣло до сената дойдетъ, такъ и мы похлопотать можемъ… Не ударимъ себя, такъ сказать, лицомъ въ грязь. Vous savez, il y a un proverbe…

Марья Васильевна. — Господи, вотъ счастье-то! Какъ же вы, Владиміръ Васильичъ, узнали?

Стожниковъ. — А я видѣлъ сегодня утромъ секретаря палаты, онъ самъ сказывалъ.

Марья Васильевна. — Поздравляю, Николай Алексѣичъ, отъ души поздравляю!

Зарновскій (улыбаясь). — Не рано ли, Марья Васильевна? Вѣдь дѣло еще не совсѣмъ кончено…

Марья Васильевна. — Что вы, батюшка! (Въ полголоса, показывая на Талецкаго) Коли такой человѣкъ сильный берется хлопотать, такъ ужъ, разумѣется, сомнѣваться нечего…

Талецкій (Зарновскому). — Э… вы мнѣ разскажите же, въ чемъ собственно… такъ сказать, настоящая суть… (Зарновскій подходитъ къ Талецкому).

Марья Васильевна (тихо мужу). — Петръ Степанычъ! (Петръ Степановичъ подходитъ къ ней) Я устрою такъ, что сегодня же все кончится на счетъ Вѣрочки… Я его сама наведу… Соглашайтесь! сейчасъ соглашайтесь и благословляйте! нечего тутъ по пустякамъ время тратить!

Конецъ перваго дѣйствія.