Письма Сиднея Рейлли

1. А. Г. Мягкову

8.VIII.24. Hôtel Montplesier 12, rue de Richelier Paris

Дорогой Александр Геннадьевич!

В[ера] В[икторовна] расскажет Вам подробно какие тревожные и вместе с тем глубоко знаменательные дни мы прожили здесь1. Как ни велико наше беспокойство за дальнейшую судьбу Б[ориса] В[икторовича], каким бы волнующим догадкам мы не предавались, мы все здесь единодушно поняли, что иначе он не мог поступить ни с точки зрения политической, ни по своему психическому состоянию.

На все есть времена и сроки, и, если в течение последних двух лет я всячески, по мере моих сил, старался сдерживать стремление Б[ориса] В[икторовича] уехать2, но на этот раз я чувствовал, что дальнейшие убеждения будут и бесполезны, и неуместны, ибо, совершенно объективно рассуждая, я думаю, что действительно времена и сроки близки теперь и что он не мог упустить этого момента.

Если все обойдется благополучно (а я инстинктивно верю в звезду Б[ориса] В[икторовича]), то я убежден, что его поездка ознаменует собою эпоху в ходу событий. Во всяком случае она откроет пути к широкой деятельности. Если даже предположить, что он, не сделав ничего окончательного, вернется через 6-9 мес[яцев] и оповестит мир (посредством соответствующей книги) о своей поездке, о том, что он видел и о своих выводах, то и это одно будет огромно и сразу выдвинет его на первое место как в России, так и всюду и откроет новые перспективы работы.

Тяжелее всего нам, которые должны остаться по эту сторону, надеяться и ждать. Тем важнее становится более тесная связь между нами. Мы условились с В[ерой] В[икторовной] поддерживать отныне правильные сношения и могущие получаться известия немедленно сообщать друг другу.

Мои личные дела находятся в отвратительном положении. Обнищал чрезвычайно. 20-го сент[ября] уезжаю в Нью-Йорк, где 6-го окт[ября] слушается мое дело (около $ 750 000)3. У меня очень солидные шансы выиграть это дело. От благополучного его исхода для меня зависит почти все. Или пан — или пропал. — До поездки в Америку буду здесь или поблизости. Во всяком случае о всякой перемене адреса буду извещать Вас. Из Америки я вернусь не позднее 15-го декабря и первым делом поеду в Прагу и Варшаву4.

Таким образом мы скоро увидимся и, надеюсь, сможем поделиться хорошими вестями.

Всегда искренне преданный Вам

Сидней Рейлли

Сердечный поклон В[иктору] Викторовичу] и его супруге5.

1 Мы — имеются в виду Б. В. Савинков, А.А. и Л. Е. Дикгоф-Деренталь, готовившиеся к поездке в СССР, а также сам С. Р., его жена и В. В. Мягкова, помогавшие им в сборах. Глубоко знаменательные дни — первая неделя августа 1924, когда все шестеро съехались в Париж. См. предисловие к наст. публ. и прим. к письму 3.

2 С. Р. не совсем точен. Он не столько сдерживал стремление Савинкова нелегально съездить в СССР, сколько подчеркивал неоправданный риск поездки: «Это в Вашем случае может привести только к провалу /…/ Еще один триумф сволочам» (С. Р. — Савинкову, 7 декабря 1923); «Я с очень тяжелым сердцем думаю о Вашем намерении /…/ страшно, чтобы сволочи получили лишний триумф» (С. Р. — Савинкову, 9 июня 1924).

3 Мое дело — иск С. Р. против нью-йоркской фирмы «Baldwin Locomotive Company», отказавшейся оплатить ему комиссионные за посредничество при поставке в Россию военного снаряжения в годы Мировой войны (в декабре 1917 советское правительство аннулировало все обязательства России по внешним займам). С названным иском были связаны как две предыдущие поездки С. Р. в США (август-декабрь 1923 и май-июль 1924), так и последняя, о которой идет речь (она была отложена на две недели — см. письма 14 и 17). Для С. Р. характерно, что, не имея денег даже на билет в Европу, он отказался от предложенного ответчиками отступного: 25 тыс. долларов (С. Р. — Савинкову, 25 мая 1924; ср. также в комментируемом письме — или пан — или пропал).

4 Проиграв в ноябре 1924 процесс (писем к Мягковым из США в фонде нет), С. Р. застрял в Нью-Йорке до августа 1925. Ни в Праге, ни в Варшаве он больше не побывал.

5 О В. В, Савинкове — см. предисловие к наст. публикации и нашу справку о нем: Арцыбашев. С. 64. Его жена — Александра Юрьевна (ум. 1925).

2. В. В. Мягковой

20.VIII.24. Hôtel Montplesier 12, rue de Richelier Paris

Дорогая Вера Викторовна,

Можете себе представить, с каким лихорадочным вниманием я следил эти дни за всеми газетами. Т. к. до сегодняшнего дня никаких тревожных известий нигде не появлялось, то мы можем с полной уверенностью принять, что самый критический момент, т. е. проезд до места, прошел вполне благополучно. Если бы что-нибудь случилось в пути, то эти господа не преминули бы раструбить это всему миру1. — Теперь можно хоть немного успокоиться — остальное это «risques du métier»2 и воля рока.

Из Америки получил письмо, что книга черезвычайно понравилась издателям, сейчас идет вопрос об условиях и времени издания3. Об этом скоро получу второе письмо. — Мой сердечный привет дорогому Александру Геннадьевичу. С нетерпением жду нашей встречи в ноябре; надеюсь, что выиграю свой процесс и что тогда мы снова примемся за издание нашей книги, которая причинила А[лександру] Г[еннадьевичу] столько хлопот4.

Привет также В[иктору] В[икторовичу] и его супруге.

Глубоко преданный Вам

С. Р.

Пепита5 шлет Вам самый дружеский поклон.

Пожалуйста, напишите мне немедленно как только что-нибудь узнаете.

1 С. Р. знал о маршруте и расписании поездки, предложенных Савинкову «друзьями»: переход польско-советской границы в ночь на 16 августа, остановка в Минске, затем — «проезд до места» («конспиративной дачи» в Подмосковье). Его наивная уверенность в том, что о произведенном аресте ГПУ «не преминуло бы раструбить /…/ всему миру», заставляет усомниться в профессионализме С. Р. как разведчика. В действительности Савинков, А.А. и Л. Е. Дикгоф-Дерентали были арестованы именно в Минске утром 16 августа и в тот же день доставлены в Москву во Внутреннюю тюрьму ГПУ.

2 Профессиональный риск (фр.).

3 Речь идет об английском переводе повести Савинкова «Конь Вороной». Повесть была закончена в июле 1923, автор мечтал превратить ее одновременное издание на нескольких языках в мировую литературно-политическую сенсацию (см. его переписку с А. Г. Мягковым, Л. Козловским и А. Маделунгом — ГА РФ. Ф.6756. Д.20. Л.46-47; Ф.5831. Д.92. Л. 1-4; Д. 112. Л.1). Всем этим надеждам не суждено было осуществиться: состоялось только чешское — почти безгонорарное издание; о русском издании повести и реакции на него эмигрантской критики см.: Переписка. С. 120, 126. Перевод на английский и предисловие к изданию Савинков попросил сделать бывшего британского разведчика сэра Пола Дюкса (1889—1967, в России в 1909—1917 — гувернер, студент Петроградской консерватории; в декабре 1918 — августе 1919 — резидент британской секретной службы «под крышей» корреспондента социалистических газет). Работа над переводом (к ней подключился и С. Р.) затянулась почти на год и закончилась только в июне 1924 (см. три письма Дюкса к Савинкову — ГА РФ. Ф.5831. Оп.1. Д.70; а также многочисленные упоминания в письмах С. Р. к Савинкову в августе 1923 — июне 1924). Американское издание не состоялось, а английское (Savinkoff В. The Black Horse. London, 1924) вышло в свет после суда над Савинковым, несмотря на попытки С. Р. его остановить (см. письмо 14, а также письмо С. Р. к В. Л. Бурцеву из Нью-Йорка от 25 октября 1924 — ГА РФ. Ф.5802. Оп.1. Д.507. Л.4-5).

4 Наша книга — задуманный С. Р. осенью 1922 сборник статей к пятилетию большевистской революции — «Великий блеф». Он предложил Мягкову заказать обзорные статьи ведущим деятелям русской эмиграции, гарантируя оплату и последующее издание сборника в США. Весной 1923, полностью разорившись, С. Р. утратил интерес к этому замыслу и перестал отвечать на письма Мягкова, так что последнему пришлось разыскивать его в Лондоне с помощью А. В. Тырковой-Вильямс (сообщено Г. Г. Суперфином; см. также: ГА РФ. Ф.6756. Д. 18. Л.25-30).

5 Пепита — домашнее имя актрисы Жозефины-Фернанды Рейлли (урожд. Бобадилья), жены С. Р. с мая 1923. С. Р. пытался заинтересовать ее русскими делами, учил русскому языку, знакомил со своими русскими друзьями. Ссылку на ее мемуары см. в прим.1 к предисловию.

3. В. В. Мягковой и А. Г. Мягкову

29.VIII.24. Hôtel Montplesier 12, rue de Richelier Paris

Дорогие друзья, завтра, вероятно, Вы прочтете в Ваших газетах это потрясающее известие (прилагаю вырезку из сегодняшнего Temps)1. Мне оно было сообщено из одной знакомой редакции сегодня утром. Исходит от Аг[ентст]ва Havas, которое его получило вчера ночью с датой 28-го.

Оставляя в стороне наши личные переживания (и Ваши и мои), я спешу поделиться с Вами теми соображениями, которые вызваны у меня этим известием.

1) До получения точных подтверждающих данных, это сообщение не следует считать положительным и окончательным. Для этого есть целый ряд оснований.

a) Если арест и произошел 20-го, а суд 25-го, почему эти факты предаются гласности только 28-го? Казалось бы, все говорит за то, что немедленно похвастались бы.

b) От 20 — 28 прошло достаточно времени, чтобы за границей появились перепечатки из «Известий», в которых такой крупный факт непременно был бы напечатан. Обыкновенно самые интересные известия из Советской] прессы передаются за границу телеграфно из Риги и из Ревеля.

c) Возможен ошибочный арест совершенно другого лица.

d) Возможно, что арестован Ал[ександр] Ар[кадьевич]2, намеренно выдающийся за Б[ориса] В[икторовича].

e) Возможно, что большевики, что-то такое зная, прибегли к такому способу, чтобы усыпить внимание и т. д.

2) Считаю поэтому, что до полного подтверждения, мы все должны занять в высшей степени сдержанную позицию — и даже подчеркивать крайнюю невероятность этого события.

3) Если же событие подтвердится (вероятно, уже в течение 2-3 ближайших дней), то, каждому, по мере сил и связей, поднять самую энергичную агитацию, в основу которой положить защиту человека с огромным прошлым и с большим литературным талантом. (Слишком большое ударение на антибольшевицкой деятельности могло бы отозваться крайне прискорбно).

4) Слишком большая поспешность и потому нежелательна, что каждый час может одному из нас принести известие, дающее нужное руководство. Известий я жду от С[ергея]3, А[лександра] А[ркадьевича], Л[юбови] Е[фимовны]4, о которых пока ничего не сказано.

5) Приложенная вырезка явно содержит в себе невероятные несуразности, на которых даже не стоит останавливаться.

Сегодня утром я телеграфно запросил Диму5, имеет ли он подтверждение. Затем повидал Вл[адимира] Льв[овича] Б[урцева]6 (который во все был посвящен Б[орисо]м) и просил его (до окончательного подтверждения) никому никаких сведений не давать. Через Вл[адимира] Льв[овича] передал то же самое Фунд[аминскому]7 (тоже знающему).

Составил программу немедленных действий во всех доступных мне кругах — на случай подтверждения.

Надеюсь, что Вы согласитесь с высказанными мною выше соображениями и моим способом действия.

Совершенно нет слов сказать Вам, что переживаю.

Душевно Весь Ваш С. Р.

Жена совершенно убита горем; горячо обнимает Веру Викторовну.

1 «Temps» — вечерняя парижская газета. Потрясающее известие — перевод трех информационных сообщений ТАСС, распространенных в ночь на 29 августа 1924. — «Арест Б. В. Савинкова», «Суд над Б. В. Савинковым» и «Последние известия» (Известия. 1924. 29 августа. С. 1), где арест Савинкова датировался «20-ми числами августа», вручение ему обвинительного заключения — 23 августа; говорилось о двухдневном судебном заседании и последнем слове подсудимого, которое он закончил «призывом ко всем любящим свой народ безоговорочно признать Советскую власть и подчиниться ей». Французский перевод, очевидно, был неточен — ср. пункт 1а комментируемого письма.

2 Александр Аркадьевич Дикгоф-Деренталь (1885—1939). Справки о нем см.: Переписка. С. 106, 107 и Арцыбашев. С. 63-64. Во время суда над Савинковым находился в зале.

3 Сергей Эдуардович Павловский (ум. 1924?) — ближайший помощник Савинкова по боевой работе в 1921—1923 (справку о нем см.: Арцыбашев. С. 68). С. Р. был знаком с ним с осени 1920 (оба участвовали в «мозырском походе» С. Н. Булак-Балаховича), виделся с ним в Париже в июле 1923, незадолго до поездки П. в ССС. Р. В письмах к Савинкову С. Р. постоянно интересовался вестями «от Сержа»; писал, что завидует ему; читал письма, пересылаемые П. «из подполья» (в действительности продиктованные сотрудниками ОГПУ); предлагал «обработать его приключения на американский лад» для Голливуда. Ко времени суда над Савинковым П., очевидно, уже был убит.

4 Любовь Ефимовна Дикгоф-Деренталь (урожд. Броуд, 1890-е — 1970-е). О ней см.: Арцыбашев. С. 67. Подруга Савинкова с 1920 (формально оставалась женой А. А. Дикгоф-Деренталя). Во время суда над Савинковым находилась в зале.

5 Дима — Дмитрий Владимирович Философов (1872—1940). О его отношениях с Савинковым см.: Переписка. С. 124, 129 и Арцыбашев. С. 50-57, 62-69..Местонахождение переписки его с С. Р. в 1922—1925 нам неизвестно; цитируется в The Adventures… (см. предисловие к наст. публ.).

6 Владимир Львович Бурцев (1862—1942). См. о нем и его отношениях с Савинковым: Переписка. С. 75, 158. Познакомился с С. Р. в Париже в 1919 (увлекательная версия об их знакомстве с 1890-х, когда оба жили в Лондоне, работающая на гипотезу о С. Р. как прототипе Овода, подтверждения не нашла). О звонке Бурцеву, которым С. Р. известил его 29 августа 1924 об аресте Савинкова, см.: Бурцев В.Л, В сетях ГПУ: Исповедь Савинкова // Иллюстрированная Россия (Париж). 1927. 15 октября. № 42 (127). С. 1-6. Там же — версия мотивов поведения Савинкова, во многом совпадающая с имеющейся в публикуемых письмах (ср. письмо 12 наст, публ.). Переписка Б. с С. Р. продолжалась после отъезда последнего в США — ГА РФ. Ф.5802. Оп.1. Д.507. Позднее Б. предал гласности сведения о провокации ОГПУ по завлечению С. Р. в СССР в сентябре 1925 и высказал версию о его убийстве после «откровенных показаний», вынужденных зрелищем расстрелов в подвалах Лубянки, — Бурцев В. Л. В сетях ГПУ // Указ. изд. 1927. 8 октября. № 41 (126). С. 3-4.

7 Фундаминский (Фондаминский) Илья Исидорович (1880—1942). См. о нем: Минувшее: Исторический альманах. Вып.3, 5, 8, 9, 13 (по указ.). Друг Савинкова с 1906. Единственный член бывшего руководства ПСР, поддерживавший с ним личные отношения в Париже в 1922—1924. Отказался публично осудить «отступничество» Савинкова, чем тот был «глубоко обрадован» (Савинков — В. В. Мягковой, 5 февраля 1925 // РФК. Ф.1. Оп.1. Д.40. Л.2).

4. В. В. Мягковой и А. Г. Мягкову

30.VIII.24. Paris

Дорогие друзья,

Все мои вчерашние соображения (продиктованные естественным чувством осторожности) оказались «бормотанием» (по выражению Б[ориса] В[икторовича]).

Сегодня уже нет никаких сомнений, что арест, суд, осуждение на смерть и изменение приговора на 10 л[ет] тюрьмы — состоялись. Понятно, не нужно придавать никакого значения так называемым «признаниям». Это очередная большевицкая грязь. Напротив, даже из этих отрывочных сведений ярко выступает, что Б[орис] на суде держался так, как именно ему подобает. — Подробности мы узнаем из «Известий»1. — Главное, что теперь уже можно почти что с уверенностью сказать, что пострадал только он. — Поэтому мы теперь со дня на день можем ожидать известий или даже приезда2. — Тогда видно будет, что делать дальше. Ясно, однакож, что теперь ввиду смягчения приговора — у всех нас вырвана почва для какой-нибудь агитации в личную пользу Б[ориса] В[икторовича]. — Мне кажется, что с этой точкой зрения Вы все, хотя и с болью в сердце, должны согласиться. — Я уверен, что [это] и отвечает желанию Б[ориса] В[икторовича]. — Что активно можно будет сделать для Б[ориса] — будет видно (постепенно) по мере получения известий оттуда. — Если друзья свободны, то они во всяком случае принимают все возможные меры. — Я думаю, однакож, что в течение, по крайней мере, трех месяцев, ничего нельзя сделать. — А дальше будет видно. — В том, что случилось (раз не суждено было осуществиться нашим прежним упованиям), я готов видеть много хорошего и в настоящем и будущем. — Быстрый (можно сказать скоропалительный) процесс и смягчение приговора — указывают на боязнь и слабость противника, а созданная гласность и тюремное заключение увеличат легенду, славу и силу.

От Димы у меня пока еще нет ответа на мою телеграмму. — Буду с величайшим нетерпением ждать как Ваших, так и его известий и возможных указаний. Меня немного беспокоит, как все это может отозваться на Ваших делах, в особенности материальных3.

Крепко обнимаю Вас всех

С. Р.

1 Очевидно, С. Р. получил распространенный телеграфными агентствами французский перевод приговора и Постановления Президиума ЦИК СССР от 29 августа 1924 (Известия. 1924. 30 августа. С. 3). Его реакцию после знакомства с самим этим номером газеты см. в письме 8.

2 С. Р. рассчитывает на возвращение А.А. и Л. Е. Дикгоф-Деренталей, а возможно и С. Э. Павловского.

3 В 1922—1924 Савинков и супруги Мягковы получали от правительства Чехословакии ежемесячную субсидию, выдававшуюся в рамках Акции русской помощи, направленной на поддержку русских эмигрантских ученых, студентов и общественных деятелей демократической ориентации.

5. А. Г. Мягкову и В. В. Мягковой

2.IX.24. Париж

Друзья мои, страшно беспокоясь, что от Вас ни слова, я Вам писал 29 и 30 на адр[ес] Khronice1. Получили ли. — На мою телеграмму от 29, я 30-го от Димы получил ответ, что у него никаких подтверждений нет. — Писал Диме 31-го и жду теперь его ответа. — Как Вам, несомненно, известно, положение с каждым днем становится кошмарнее. Одна агентская телеграмма хуже другой. Последняя уже долгалась до того, что Б[орис] В[икторович] назначен начальником иностр[анного] отдела ГПУ!!!

285

Но, понятно, не в этих клеветах дело! А главное в двух вопросах 1) какова действительная судьба Б[ориса] В[икторовича]? 2) как реагировать по отношению к мировому общественному мнению? (Ведь впечатление всюду — потрясающее!) На оба эти вопроса я жду ответа, главным образом, из Варшавы. — По первому вопросу — я думаю, что поляки скорее всех могут узнать истину; по второму директиву, по своему положению, должна дать «Свобода»3. — У меня готовы статьи для англ[ийских] и американских] газет, но Бурцев настоятельно удерживает меня от публикации. Отчасти я присоединяюсь к его доводам: все, что я или другие испытанные друзья (в том числе и Бурцев) можем сказать — это будет голословно — и может никого не убедить. Самой-то сути мы сказать не можем, т. к. не знаем, как это отзовется на Б[орисе] В[икторовиче]. — Понятно, я рвусь кричать на весь мир, что Б[орис] В[икторович] не предатель и т. д. — но я решил подождать пару дней — авось мы получим какие-нибудь данные о его судьбе. Авось мы узнаем что-нибудь такое ошеломляющее, что все клеветы сразу и навсегда будут раздавлены. — Весь день теряется в самых фантастических догадках. Наиболее вероятная для меня та, что Б[орис] В[икторович] погиб, сопротивляясь при аресте на границе, и что в Москве инсценировали суд над заведомо иным лицом. К этому предположению меня склоняют четыре маленьких факта.

1) что заседание трибунала, по сведениям «Times», происходило при закрытых дверях3.

2) что в «Известиях» по 28 включительно еще ни слова о Б[орисе] В[икторовиче] не упоминается!!!

3) что все так называемые] «показания» состоят из одного старого общеизвестного хлама4.

4) что не упоминается об аресте А[лександра] Ар[кадьевича] или Л[юбови] Е[фимовны].

Провокация А[ндрея] П[авловича]5 для меня теперь уже почти что вне сомнения. Сергей, вероятно, уже давным-давно погиб и все известия от него были мифические Ив[ана] Тер[ентьевича]6 держала в лапах Чека через его жену.

У меня явилось предположение, не остались ли А[лександр] Ар[кадьевич] и Л[юбовь] Еф[имовна] в последний момент где-нибудь в Вильне или т. п.? Но в таком случае от них что-нибудь уже было [бы] слышно!

Всюду — непроницаемая тайна. — Настаиваю перед Вами, как я настаивал в своем письме к Диме, что в такой момент мы должны быть в тесном контакте, сообщать друг другу малейшую важную подробность и согласовывать свои действия и заявления.

Не стоит говорить о том, что я и жена переживаем. Уже какую ночь не спим.

Письмо В[еры] В[икторовны] от 27-го мы получили. Ваш новый адрес буду употреблять до 1-го окт[ября].

Весь Ваш С. Р.

1 Khronice — пригород Праги, где Мягковы жили летом.

2 «Свобода» («За Свободу!») — русская ежедневная газета. Выходила в Варшаве в 1920—1932 (см.: Переписка. С. 115 и Арцыбашев. С. 50-57, 61-62; там же — С 66-67 — сведения о реакции газеты на процесс Савинкова). О психологическом состоянии членов редколлегии в эти дни М. П. Арцыбашев сообщал А. В. Амфитеатрову 5 сентября 1924 (автором ошибочно датировано 5 августа): «Кошмар неописуемый. Философов едва не умер. Португалов совсем сварился». (Amfiteatrov manuscripts. Manuscripts Department. Lilly Library. Indiana University. Bloomington. Indiana. USA; сообщено Э.Гарэтто).

3 «Times» — лондонская ежедневная газета. Сведения о «закрытости» процесса неточны: помимо присутствовавшей в зале все два дня избранной советской и коминтерновской публики, на последнее заседание (вечером 28 августа) были приглашены три корреспондента буржуазных газет.

4 Имеются в виду показания Савинкова о его роли в Ярославском восстании 1918 и деятельности в Польше в 1920—1921, уже широко освещенных к тому времени в советской и эмигрантской прессе.

5 Андрей Павлович Федоров (1888—1937) — сотрудник Контрразведывательного отдела ОГПУ. См.: Переписка. СИЗ, 114; Арцыбашев. С. 58-61, 65. Познакомился с С. Р. в Париже в июле 1923, виделся с ним там же в мае и летом 1924. Никакого недоверия к себе со стороны С. Р. тогда не вызвал. Ср. об отношении к Ф. жены С. Р. в письме 14. Через три дня после комментируемого письма награжден орденом Красного Знамени.

6 Иван Терентьевич Фомичев — крестьянин с. Романовского Каширского уезда Московской губ. В 1906—1918 — член ПС. Р. Участник стреко-пытовского восстания (Гомель, 1919). Воевал в армиях Юденича (1919) и С. Н. Булак-Балаховича (1920). В 1922—1924 — представитель НСЗРС в Вильно (см.: Переписка. С. 143; Арцыбашев. С. 60 и 68). Роль Ф. в заманивании Савинкова в СССР неясна: сам Б.В. называл его «мерзавцем», а В.Ардаматский описал сцену сложной мистификации Ф. во время его поездки в СССР в мае-июне 1924 (Возмездие. М., 1968. С. 407). См. также: Фомичев И. Письмо-покаяние // Известия. 1924. 17 сентября. С. 2; Бывший польский шпион Фомичев // Там же. 19 сентября. С. 3 (с портретом и факсимиле письма). Обещанных дальнейших разоблачений не последовало. Судьба неизвестна.

6. В. В. Мягковой и А. Г. Мягкову

3.IX.24. Paris

Дорогие друзья,

Дольше молчать не могу. — Написал и отправил сегодня в Morning Post статью, с которой прилагаю копию для Вашего сведения1. — Спешу, чтобы еще сегодня отправить Вам ее.

Весь Ваш С. Р.

Надеюсь, что поймете меня и одобрите.

1 «Morning Post» — ежедневная лондонская газета, орган крайних консерваторов (русская революция трактовалась в ней исключительно сквозь призму «германских денег» и «Протоколов сионских мудрецов»). Упомянутая копия (машинопись, на англ. яз.) хранится среди публикуемых писем С. Р. (Л.45-48) и представляет собой ответ на редакционную статью (Savinkoff s Nominal Sentence // Morning Post. 1924. 1 Sept.). Изложенная в этом ответе аргументация С. Р. в пользу версии гибели Савинкова и подмены его на суде загримированным артистом — почти текстуально совпадает с содержанием письма 5. Кроме того, автор сообщает о своем участии вместе с П.Дюксом в переводе «Коня Вороного» и пребывании в Париже с 19 июля по 10 августа для подготовки поездки Савинкова в ССС. Р. Это письмо, помещенное в газете 8 сентября (перепечатка: Sayers M., Kahn A. The Great Conspiracy: The Secret War Against Soviet Russia. Boston, 1946; русс, перевод: Тайная война против Советской России. М., 1947. С. 144—145), стало едва ли не единственным документом, где С. Р. публично заявил о себе и своей политической деятельности (его имя даже в переписке Савинкова и его окружения обычно заменялось инициалами или условными кличками; напр., в письмах Мягкова — Lery). Будучи пересказано в советской печати (Отклики на процесс Савинкова /…/ Корреспонденция «Морнинг Пост» // Известия. 1924. 12 сентября. С. 4), это письмо, очевидно, повысило интерес к его автору со стороны ОГПУ, а возможно и подсказало будущую комбинацию с его собственным задержанием в Москве и инсценировкой убийства на границе.

7. В. В. Мягковой и А. Г. Мягкову

Paris, 4.IX.24.

Дорогие друзья,

Прилагаемая фотография из «Times-a» совершенно уничтожает мою теорию о том, что Б[орис] В[икторович] погиб и что вместо него судят подставное лицо1.

Приходится искать другого объяснения этой убийственной клеветы. — Уповаю, что оно не заставит себя ждать, ибо мы все живем в кошмаре — как в смысле личном, так и в смысле общественном.

Меня страшно беспокоит, что от Вас ни слова. С 30-го уже было время от Вас услышать. Я Вам писал — 29, 30, 2 и 3. — В чем дело? Как здоровье Веры Викторовны?

Весь Ваш С. Р.

1 Упоминаемая фотография — очевидно, один из многочисленных снимков Савинкова на скамье подсудимых, появившихся в советской печати начиная с 30 августа 1924.

8. В. В. Мягковой и А. Г. Мягкову

Париж, 5.IX.24

Дорогие друзья,

Сегодня получил Вашу телеграмму. Прийди она вчера — она была бы для меня большим утешением и опорой, но сегодня меня уже ничего утешить не может. Сегодня я получил No «Известий» от 30-го авг[уста]1 и два раза прочел его от первого до последнего слова. Пусть это будет официальный орган «сволочей», пусть это будет величайший в мире рассадник лжи и клеветы, но под заглавиями «Письменное показание Савинкова» и «Заключительное слово Савинкова» говорит никто иной, как Б.В. С[авинков] — это его слова, это его стиль, это его образные выражения. Подпись его они подделать могут — сколько угодно2, но этого даже они не могут сфальсифицировать; это только его, это неподражаемо! — Мы стоим перед абсолютным фактом (мне слишком тяжело его квалифицировать); оспаривать этого факта мы не можем — единственное, что мы можем, это — искать мотивы и разобраться в них. — Каждый из нас это будет делать по-своему — но от этого ничего не изменится. Факт свершился; ОПРАВДАТЬ его ничем нельзя. Совершился величайший грех — «грех против Св. Духа» — это неизмеримо больше, чем грех против родины, друзей, товарищей и пр., и пр.; нанесен величайший удар анти-большевицкому движению во всем мире; дан неоценимый по размерам триумф большевикам (куда больше, чем победа над Колчаком, Деникиным и др.).

Ввиду этого нам, поскольку мы общественные деятели, поскольку мы верим в правоту нашего непримиримо антибольшевицкого дела, непозволительно дальше заблуждаться или искать самоутешения в фантастических предположениях. Мы должны пренебречь своими личными чувствами и считаться только с политическими и идейными соображениями. Поэтому сегодня я всецело присоединяюсь к заявлению (правда, пока еще предположительному) передовой статьи «Свободы» в No от 2-го сент[ября] и всецело одобряю упущение имени Б[ориса] В[икторовича] из списка редакционной коллегии3.

Вы должны понять, как невыразимо тяжело мне это сказать — но я, по совести, не могу иначе. Простите, если сегодня я не буду писать больше. Чтобы сказать все, что роется в голове, — нужны томы. Сегодня я и физически и душевно — не в силах. — С величайшим нетерпением жду Вашего письма, после прочтения Вами «Известий».

Душевно весь Ваш С. Р.

1 В указанном номере, кроме упомянутых приговора и Постановления Президиума ЦИК, были помещены: «Письменное показание Б.Савинкова, данное 21 августа 1924 г.» (С. 2), «Заключительное слово Савинкова», (С. 3), «Обвинительное заключение» (С. 2) и начало стенографического отчета о процессе (С. 3-4).

2 После текста «Обвинительного заключения» было помещено факсимиле автографа: «Копию настоящаго обвинительнаго заключенія получилъ 23 августа въ 23 ч. 30 м. Б.Савинковъ». Здесь характерна подчеркнутая приверженность старой орфографии — ср. прим.1 к письму 15.

3 До 1 сентября 1924 включительно «За Свободу!» выходила с подзаголовком, включавшим фамилию Савинкова в список пяти «ближайших сотрудников». Только 2 сентября эта фамилия (а также А. А. Дикгоф-Деренталя) была снята. См.: Арцыбашев. С. 66-67.

9. В. В. Мягковой и А. Г. Мягкову

Hôtel Montplesier 12, rue de Richelier Paris. 7.IX.24.

Обратите внимание на мой адрес: Вы ошибочно пишете на rue Rivoli вместо Richelier

Дорогие друзья,

Получил Ваши письма от 3 и 5. Из моего письма от 5 Вам уже известна моя позиция, и теперь я обязан еще раз и уже обстоятельнее ее подтвердить. Я всей душой с Вами в Вашем горе, я глубоко понимаю, что Вы, как родные, переживаете, но даже из уважения к Вашей скорби я не могу молчать. Я имею право сказать, что я никому не уступал в моей любви, дружбе, преданности и жертвенности по отношению к Б[орису] Викторовича1 и поэтому я имею право сказать, что измена и предательство Б[ориса] В[икторович]а для меня вне всякого сомнения. А раз я в этом убежден, то мой долг, как врага большевиков и друга России, — резко отмежеваться от Б[ориса] В[икторович]а и всюду, всячески клеймить его измену и предательство. Поэтому я высказываю мое полное несогласие как с Вашим заявлением в Редакц[ионную] Коллегию «Свободы», так и со статьей Виктора Викторовича2. Объясняю себе и то, и другое только тем, что Вы еще не читали в самих «Известиях» «Письменного показания» и «Заключительного слова» Б[ориса] В[икторович]а. Каждый, кто их читал, не может не быть убежденным в измене и предательстве Б[ориса] В[икторович]а. — Повторяю то, что я сказал в своем письме от 5-го: большевики все могли подделать — и подпись, и факт, и сведения — все что хотите — но стиля Б[ориса] В[икторовича] даже они не могли подделать. А здесь подлиннейший собственнейший стиль Б[ориса] В[икторович]а и больше ничей. — Раньше, чем подробнее разбираться в этих двух документах, я постараюсь Вам нарисовать ту гипотезу, к которой пришел Бурцев и к которой я всецело должен присоединиться, т. к. только она все объясняет. — Мы оба убеждены, что он отсюда уехал тем честным антибольшевиком, которым мы его знали. — Трагедия, по-видимому, начинается в Минске. Там он, вероятно, впервые попадает в руки ГПУ. — Перед ним отверзлась во всем своем кошмарном ужасе та пропасть, к которой его привели. — Явная провокация; позор, что он, искушенный конспиратор, доверился ей, несмотря на все наши упорные предупреждения; открытие, что Сергей давно уже погиб; что вся Московская организация — миф3; что искусно подосланные, в последний момент перед отъездом, известия о наличии больших денег — ловушка4; что его собственная гибель и гибель А[лександра] Ар[кадьевича], а в особенности Л[юбови] Еф[имовны], неминуемы; хуже того — ему грозят позорящими интимными разоблачениями в связи с Л[юбовью] Еф[имовной], его запугивают грозящей ей участью. А с другой стороны, к нему подсылают (пусть это будет в Москве) крупных людей из правого лагеря (назовем их «Красиными» — все равно они действовали заодно с Дзержинским)5, которые ему говорят: Вы давно уже наш, с Вами мы всегда могли сговориться, разногласия между нами незначительные, мы любим родину, как и Вы, нужно спасти ее от расхищения иностранцами, настало время, когда мы должны заодно действовать ради спасения родины, нужно ликвидировать этих мерзавцев — крайних, Вы единственный, который может это сделать, затем мы с Вами образуем новое правительство, за Вами пойдет вся Россия, Вы будете спасителем родины. Идите с нами, и мы Вас спасем и спасем Ваших друзей; мы охраним Вас от позора интимных разоблачений, от смешения с бандитом Павловским. Для того чтобы мы Вас спасли и дали Вам возможность спасти родину — нужно, чтобы Вы громогласно заявили, что Вы уже давно с нами и пр. и пр. Никаких позорных покаяний от Вас не потребуется; не нужно, чтобы Вы выдали фамилии своих друзей6, — нужно только Ваше мотивированное заявление, что Вы искренне ошибались и что теперь Вы с нами. — Вы хотите гарантий? Отлично. Какие большие гарантии мы можем Вам дать, как то, что Вас, Б.В. С[авинкова], нашего злейшего врага, не расстреляют, а даже совершенно освободят; что Ваших двух друзей даже судить не будут, что никаких позорных разоблачений о Вас не будет допущено? С Вами поступят с достоинством, подобающим такому человеку, как Вы. И вот всему этому Б[орис] В[икторович] поверил и пошел по пути, который ему указали. Поверил он, пожалуй, не сразу, т. к. его по-видимому целую неделю донимали, но, раз поверивши, он пошел до самого конца. — Вот это есть самое великодушное, самое милосердное объяснение его измены.

— Но разве оно может в какой-либо мере послужить ему оправданием! Разве от этого объяснения его предательство становится меньше? Разве, ввиду такого объяснения, мы, его политические товарищи, можем его простить? Нет и тысячу раз нет. Он был наш идейный и политический вождь, он стоял во главе С[оюза] З[ащиты] Р[одины] и Св[ободы], сотни членов Союза гордо шли на смерть, поминая его имя (см. протокол суда), он не мог не знать, какой ужасающий удар он наносит своей изменой антибольшевицкому делу; — он сделал ошибку, он попался в ловушку — он должен был исполнить свой последний долг, т. е. достойно умереть. — От исполнения этого долга — никакие политические соображения, а тем паче никакие личные чувства его не должны были удержать. — Но он не умер, а предпочел игру играть с большевиками, надеясь, что он их перехитрит. Нет — не перехитрит! Потому что левые его ненавидят, а правые его презирают; оба действуют заодно и проявили величайший ум; использовали его гениально как для внутреннего, так и для внешнего употребления, используют еще, выжмут его, как лимон, и выбросят за границу или, по первому предлогу, пристрелят7. Нет; нет ему оправдания!