Пропащие годы (Пальм) — ДО

I.

На палубѣ маленькаго рѣчного парохода было тѣсно и грязно. Такъ какъ вообще на бѣломъ свѣтѣ, этомъ исполинскомъ кораблѣ, «пассажиры третьяго класса» не пользуются особенными удобствами, то, стало быть, какой-нибудь пигмей-пароходишка и подавно не обязанъ предоставлять имъ всякое благополучіе. Май былъ на исходѣ, а потому вся палубная публика угощалась по сезону зеленымъ лукомъ и воблой, вяленой рыбой астраханскаго происхожденія, очень похожей на лубокъ. Горластая компанія средней руки купчиковъ заняла на палубѣ лучшее мѣсто и распивала чай; тутъ же рядомъ съ чайниками красовался и родной популярный графинчикъ съ источникомъ всѣхъ радостей. Къ графинчику молодцы прикладывались какъ-то нехотя, будто для соблюденія порядка. Дѣло было раннее, часъ седьмой утра, солнце хотя и поднялось высоко, но теплота его еще боролась съ сыростью чуть-примѣтнаго пара, стоявшаго надъ рѣкой, блестящей, широкой, во всей красотѣ весенняго половодья. Тѣло пробиралъ пріятный утренній ознобъ и, слѣдовательно, графинчикъ имѣлъ нѣкоторое основаніе. Коммерсанты вели разговоры про Москву, Рыбинскъ, Нижній, но собиратель торговыхъ свѣдѣній изъ первыхъ рукъ не почерпнулъ бы изъ этихъ разговоровъ никакой добычи: купчики просто важничали на всю палубу, припоминая свои похожденія въ трактирахъ и иныхъ увеселительныхъ заведеніяхъ.

Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ этой компаніи, на красномъ сундучкѣ сидѣла молоденькая, замѣчательно красивая женщина. По внѣшнимъ признакамъ никакъ нельзя были опредѣлить ея общественное положеніе: на ней шерстяное клѣтчатое платье и драповый бурнусъ, изрядно заношенные, но самаго затѣйливаго фасона, со множествомъ пуговокъ и бантиковъ, наполовину оборванныхъ; соломенная шляпа съ полями и голубою полинялою лентой; на рукахъ лайковыя перчатки съ прорванными пальцами. Можно было подумать, что это губернская щеголиха, которая съ годъ тому назадъ зашла въ магазинъ подъ извѣстной вывѣской: «Моды мадамъ Армяновой изъ Москвы», одѣлась тамъ съ головы до ногъ по журнальной картинкѣ, да такъ цѣлый годъ и не спускала съ плечь своей парадной формы — можетъ быть, потому, что другой у нея не имѣлось. Въ настоящей обстановкѣ смѣшныя претензіи ея туалета возбуждали какое-то очень тоскливое чувство жалости. Щеголиха эта ѣхала въ третьемъ классѣ, на палубѣ, питалась булкой и богъ вѣсть какими скудными запасами, спрятанными въ ветхомъ ковровомъ мѣшкѣ; расплачиваясь за чайный приборъ, она очень долго шарила въ портмоне, чтобы отыскать требуемый гривенникъ. Очевидно, что это была дама въ затруднительныхъ обстоятельствахъ, но знавшая лучшія времена. Къ ея колѣнамъ жалась крошечная дѣвочка лѣтъ трехъ, закутанная въ безобразную кофточку и безирестанно хныкала: «мамаса, купи булоцку, ѣсть хоцу», на что мать кротко и ласково отвѣчала обѣщаніемъ купить апельсинчикъ, какъ пріѣдемъ въ городъ. Дѣвочка унималась хныкать и, весело смѣясь, цѣплялась ручонками за шею матери.

— Варюшка, нельзя! ты всю меня изомнешь, испачкаешь, ленты оборвешь, дура! вдругъ строгимъ тономъ замѣчала полинялая щеголиха, жеманно оправляя ленты и поля своей грандіозной шляпы.

Эти комично-жалкія отношенія барыни къ ребенку совершенно ускользали отъ вниманія сосѣдей. Вдохновляемые частымъ обращеніемъ къ графинчику, молодцы примѣтили только одно: что подлѣ нихъ сидитъ барыня молодая, красивая и совершенно одинокая. Рыжій кудреватый парень сообщилъ по секрету товарищамъ нѣкоторое замѣчаніе, касавшееся непремѣнно хорошенькой сосѣдки — и затѣмъ она уже сдѣлалась мишенью ихъ плотоядныхъ взглядовъ; даже всѣ рѣчи ихъ направились въ ея сторону для того, чтобы порисоваться передъ нею галантерейностью, какъ-нибудь зацѣпить и вызвать ее на знакомство. Тэмы ихъ бесѣды становились игривѣе, сводились на кавалерскія похожденія съ прекраснымъ поломъ въ Москвѣ и на Нижегородской ярмаркѣ. Рыжій хвастался, что въ Кунавинѣ «за неуваженье, мы ни одного цѣльнаго стекла въ домѣ не оставили, какъ есть все раскассировали».

— А ты врать-то гораздъ! замѣчали слушатели.

— Вѣрно говорю. То есть все кругомъ въ дрызгъ разнесли. Вотъ что значитъ намъ не уважить! Ну, извѣстно, полиція сейчасъ актъ строчить.

— И стащили?

— Ни Боже мой! На мировую свели. Намъ не очень страшно, за все платимъ наличными — и наплевать. Опять хоша бы и актъ ихній — еще тамъ опосля разберутъ. Нонѣ порядки не тѣ, всякому даны свои права, потому — слобода! съ нѣкоторымъ азартомъ вскрикнулъ кудрявый парень, и скорѣй къ графинчику.

Не вдалекѣ на лавочкѣ сидѣли два жандарма: старшій изъ нихъ, съ бѣлыми усами, подслѣповатымъ взглядомъ и испитымъ лицомъ, былъ въ полной формѣ: сумочка съ бумагами на груди, пистолетъ и шашка на своемъ мѣстѣ, всѣ крючки и пуговки застегнуты. Онъ вяло моргалъ вѣками, не глядя прямо ни на кого, но послѣднія восклицанія молодцовъ разбудили его, онъ встрепенулся, какъ человѣкъ, которому показалось, не обязанъ ли онъ въ эту минуту что-то исполнить, и вопросительно взглянулъ въ лицо своего товарища, который, грызя воблу, улыбался во весь ротъ. Широкая улыбка добродушнаго южно-русскаго лица какъ-будто успокоила встревоженнаго служаку, онъ скривилъ губы, насмѣшливо и беззвучно прошипѣлъ:

— И мы-ста туда же, новыхъ понятіевъ набрались!

— Скоробрехи! подтвердилъ товарищъ. — Желаете рыбки погрызть?

— Я бы чайку лучше. Сходите за кипяткомъ, а я тутъ все приготовлю.

Старикашка въ сѣренькомъ пальто военнаго покроя, пожелтѣломъ и заштопанномъ, самъ весь тоже сѣренькій и пожелтѣлый, давно уже маршировалъ по палубѣ, осторожно шагая черезъ ноги лежащихъ пассажировъ, разсматривая каждую группу и наблюдая гдѣ что дѣлается. Любопытство его часто переходило въ покушеніе вступить въ бесѣду и присосѣдиться, съ живѣйшею готовностью, къ чужому занятію. На одну женщину съ хворымъ ребенкомъ онъ посмотрѣлъ сострадательно и посовѣтовалъ «дать ревеню непремѣнно»; мужикамъ, считавшимъ свои копейки, подсказалъ, что 23 и 17 составитъ ровно 40; передъ компаніей купчиковъ долго стоялъ и подарилъ ихъ улыбкой, снисходительной, нелишенной достоинства. Никто не замѣтилъ, ѣлъ ли онъ что-нибудь на пароходѣ и имѣлъ ли какой-нибудь багажъ; видѣли только, что онъ иногда доставалъ изъ кармана мѣдную, полуженную табачницу, свертывалъ папироску дрожащими пальцами, боясь просыпать остатки сухой табачной трухи, затѣмъ, выжидалъ и непремѣнно уловлялъ пассажира перваго класса, выходившаго съ сигарой на палубу. Проговоря «pardon», онъ нарочито-медленно закуривалъ у сигары свою труху, а потомъ ужъ считалъ себя вправѣ раскланиваться съ этимъ пассажиромъ, какъ съ знакомымъ. Онъ видимо томился своимъ одиночествомъ и искалъ всякихъ предлоговъ пріютиться къ кому-нибудь, присосѣдиться, вступить въ бесѣду и доказать, что онъ совершенно такой же полноправный членъ общества, какъ и прочіе благородные господа-пассажиры, что его потертая аммуниція нисколько его не роняетъ, что онъ, если угодно, готовъ доказать всякому, что ветхое пальтишко можетъ прикрывать плечи человѣка образованнаго, привыкшаго къ лучшему обществу… Хотя никто не вызывалъ его на эти доказательства, никто не выказывалъ ему и тѣни пренебреженія, но эти позывы истекали изъ какой-то внутренней, неумолкающей потребности, болѣзненной и назойливой.

На жандармовъ онъ давно уже прицѣлилъ свое вниманіе; встрѣчаясь съ ними, строилъ особенную строго-серьёзную мину, какъ благомыслящій гражданинъ, понимающій всю важность ихъ служебнаго дѣла. Можно было заподозрить, что онъ самъ бывалъ практически знакомъ съ порядками ихъ дѣла, потому что подошелъ къ нимъ и вполголоса спросилъ:

— Что, господа, у васъ тутъ постъ?

— Да, есть маленько, отвѣтили ему нехотя.

— Куда, въ N? (Онъ назвалъ ближайшій губернскій городъ).

— Н-да, такъ надо полагать, что въ N.

— А откуда — изъ Петербурга?

Но на это даже никакого отвѣта не послѣдовало.

Старичокъ покряхтѣлъ, покрутилъ желтые усы, поднялъ плечи по военному и пѣтушкомъ повернулся къ монахинѣ, сбиравшей подаяніе, любопытствуя освѣдомиться, сколько именно верстъ отсюда до ея обители.

Изъ рубки вышелъ молодой человѣкъ въ очкахъ, блѣдный, обросшій легонькой бородкой; сверхъ пальто на немъ накинутъ пледъ, черезъ плечо дорожная сумочка. Внѣшность его была очень изящна и обличала хорошія привычки и цвѣтущія карманныя обстоятельства. Онъ торопливо прошелъ и поднялся по лѣстницѣ на верхнюю площадку.

Старикашка все примѣчалъ и слѣдилъ за молодымъ человѣкомъ. — «Непремѣнно петербургскій… гм!» крякнулъ онъ и досталъ свой курительный снарядъ, подкарауливая, не зажжетъ ли этотъ «петербургскій» сигару, чтобы уловить моментъ, удобный для знакомства. Но молодой человѣкъ курить не собирался, а усѣлся на верху, сложивъ на груди руки и всматриваясь въ пробѣгающіе берега, пустынные, волнистые, перерѣзанные лѣсными оврагами; кое-гдѣ, по отлогимъ покатостямъ зеленѣли нивы длинными полотенцами, словно куски дорогихъ тканей, разостланные на солнцѣ. Глазъ невольно искалъ признаковъ жилья тѣхъ людей, которые въ потѣ лица воздѣлали на пустырѣ, среди чахлаго кустарника, эти благодатные оазисы, но кругомъ до самаго гребня нагорнаго берега не видно ни одной деревушки. Утомительное безлюдье, глушь и дичь. Молодой человѣкъ перенесъ вниманіе на пароходную палубу и, облокотясь на перила площадки, присматривался къ толкучкѣ пестраго народа. Спокойное, серьёзное лицо его исподволь становилось внимательнымъ, почти тревожнымъ… На палубѣ происходило слѣдующее.

Вѣроятно, старанія купцовъ зацѣпить одинокую барыню увѣнчались успѣхомъ; слушая ихъ болтовню, она имѣла неосторожность раза два улыбнуться, и этого оказалось довольно, чтобы кудрявый Донъ-Жуанъ бакалейнаго міра подсѣлъ къ ней какъ можно ближе. Его самоувѣренная смѣлость смутила и испугала хорошенькую блондинку; лицо ея загорѣлось румянцомъ стыда, въ глазахъ ходили слезы. Отворотивъ голову, она не хотѣла слушать, что онъ нашептывалъ ей на ухо; но видно молодецъ привыкъ вести дѣла свои безъ обиняковъ, потому что, послѣ нѣсколькихъ его словъ, бѣдная женщина встала съ мѣста, какъ ужаленная… Купчикъ, придерживая ее за бурнусъ, заговорилъ уже во всеуслышаніе.

— Постойте, мадамъ, вы не спѣсивтесь! Мы, коли что, ни за чѣмъ не постоимъ. И получше васъ да не брезговали, рыло отъ насъ не воротили. За все наличными! Ну, все равно, опосля въ городу встрѣнемся, не уйдешь! Эй, не плюй въ колодезь — пригодиться воды напиться! Вишь фря!

Она сдѣлала шага два, не зная въ которую сторону двинуться, гдѣ искать спасенія и защиты. За нею гналась нахальная рѣчь купчика и отвратительный хохотъ его товарищей. Все это походило на травлю… А кругомъ апатичныя лица, готовыя скорѣй принять участіе въ потѣхѣ, чѣмъ протестовать противъ публичнаго безобразія. Оскорбленная женщина озиралась вокругъ и такъ крѣпко уцѣпилась за руку своей дѣвочки, что та заревѣла. Гнѣвъ и стыдъ дрожали на полуоткрытыхъ губахъ блондинки, изъ глазъ капали слезы. Ея убогое, полинялое щегольство и крикъ дѣвочки до нестерпимости усиливали впечатлѣніе оскорбительной сцены…

Молодой человѣкъ сбѣжалъ съ площадки и такимъ взглядомъ оглянулъ разгулявшагося купчика съ головы до ногъ, что тотъ остановился съ разинутымъ на полу-словѣ ртомъ.

— Взойдите за мною наверхъ, тихо сказалъ онъ растерявшейся женщинѣ.

Не имѣя силы поднять глазъ, не видя кто ее зоветъ и ничего не сознавая, пошла она за нежданнымъ защитникомъ: взойдя наверхъ, осмотрѣлась и пугливо прошептала:

— Ахъ, Боже мой! вѣдь намъ тутъ нельзя — мы третьяго класса. Еще прогонятъ, пожалуй…

— Успокойтесь, никто васъ не тронетъ. Сядемъ.

Она опустилась на скамью и долго, неслышно плакала, закрывъ лицо платкомъ.

Внизу опять послышались насмѣшки и вызывающія замѣчанія; молодцы прохаживались теперь на счетъ барина, но въ дѣло вмѣшался любознательный старикашка и началъ ихъ обрезонивать, а чтобъ быть убѣдительнѣе, ссылался на жандарма, который подошелъ къ исторіи и молча наблюдалъ, чѣмъ она кончится. Можно утвердительно сказать, что не столько краснорѣчіе старикашки, сколько молчаливая фигура блюстителя порядка угомонила разгулявшихся озорниковъ.

— Ужь не знаю, какъ благодарить васъ. Нынче такъ рѣдко встрѣчаются благородные люди, начала незнакомка, успокоившись отъ волненія.

— О, полноте! дѣло очень простое. Но, извините, я замѣчу, что вамъ съ самаго начала не слѣдовало бы обращать вниманія на этихъ шелопаевъ, отойти дальше, или просто капитану пожаловаться.

— Ахъ, помилуйте, я и то не обращала вниманія. Смѣшно мнѣ показалось… А вы, сдѣлайте милость, не подумайте, что я какая-нибудь… Я даже очень далека отъ эдакихъ скандаловъ… Впервые въ жизни, ей-Богу, впервые! Срама одного сколько, хоть сквозь землю провалиться… Дорогой-то они ужь раза два приставали ко мнѣ съ ихними разговорами, только я очень деликатно просила оставить меня въ покоѣ. Извѣстно, тутъ на пароходахъ озорниковъ много, притомъ видятъ, женщина одна — долго-ли обидѣть? А со стороны, конечно, мало ли что можно подумать… Эдакой стыдъ, батюшки!

Она путалась, стараясь оправдаться, выгородить свою репутацію, защититься отъ подозрѣній, въ чемъ особенной нужды не было. Молодой человѣкъ отмалчивался; неизвѣстно, питалъ ли онъ въ самомъ дѣлѣ какія-либо подозрѣнія, любовался ли красотою ея смущеннаго лица, или забавлялся ея простонародной рѣчью, въ которой отдавался сѣверно-русскій говоръ и сильно звучала гласная о. — Во всякомъ случаѣ, его занималъ вопросъ, что это за барыня?

— Въ нашихъ мѣстахъ народъ гораздо добрѣе и честнѣе.

— А вы изъ какихъ мѣстъ?

— Да мы издалеча… а теперь ѣду изъ Вятки сюда къ мужу.

— Вашъ мужъ здѣсь служитъ?

— Да… то-есть, нѣтъ, не знаю… Писалъ, что ему обѣщали мѣсто по почтовой части, только не знаю… Онъ давно ужь тутъ, а мы тамъ… Нельзя было пріѣхать…

Она замялась, не могла или не хотѣла договаривать.

На лѣвомъ берегу показались длинные сѣрые сараи, потомъ въ зелени деревьевъ мелькнула затѣйливая дача съ китайскими башенками и флюгерами; далѣе на обрывѣ курились известковыя печи. Нѣкоторое спеціальное зловоніе давало знать о близости благоустроеннаго города.

— Вотъ, кажись, мы и пріѣхали, замѣтила незнакомка. — Пойти собрать свои вещи. Позвольте еще поблагодарить… Вы тоже здѣсь сойдете?

— Да, здѣсь.

— Вотъ и прекрасно. Можетъ, приведется еще встрѣтиться. Очень было бы пріятно… Я еще сама не знаю, какъ устроюсь и долго ли тутъ останусь… А все-таки, надѣюсь встрѣтиться. Позвольте узнать вашу фамилію?

— Очень радъ буду… желаю вамъ всего хорошаго… до свиданія! Онъ поспѣшилъ отдѣлаться и не спросилъ ея фамиліи, чтобы не сказать своей. Незнакомка сконфуженно покраснѣла и, бросивъ на него изподлобья укоризненный взглядъ — «дескать, вы мною брезгаете, что ли?» — поспѣшила сойти съ площадки.

По мѣрѣ приближенія къ городу N, изъ-за бревенчатыхъ лачужекъ выступали колокольни и дома извѣстной обще-губернской архитектуры. Надъ городомъ стояла сонная тишина, только берегъ рѣки кипѣлъ жизнью муравейника. Кучки людей копошились на пристани около баржъ, пароходовъ и лодокъ; одни перекатывали бочки, другіе перетаскивали двадцати-пудовые кули и ящики. Пестрые батальоны женщинъ, вооруженныхъ носилками, сновали въ лабиринтѣ безконечныхъ дровяныхъ полѣнницъ, изготовленныхъ на пищу ненасытному Минотавру, сидящему въ утробѣ каждаго парохода. Извощики и торговки съ лотками всякаго съѣстнаго добра перекрикивались и ругались, стараясь занять мѣсто ближе и виднѣе. Нищіе, калѣки всѣхъ сортовъ проползали и дрались изъ-за выгодной позиціи. Берегъ представлялъ живую кайму, за которою начинался городъ, какъ будто выплеснувшій изъ себя эту накипь, эту пѣну безпокойныхъ частичекъ своего населенія, и покоившійся въ благочестивой дремотѣ подъ мѣрный будничный благовѣстъ къ ранней обѣднѣ.

Раздался продолжительный, рѣзкій свистокъ, на пароходѣ началась возня, въ каютахъ пассажиры собирали вещи, выползали на верхъ. Старикашка-наблюдатель незамѣтно въ толпѣ тоже пробрался на верхнюю площадку. Онъ видѣлъ, какъ молодой человѣкъ, отдѣлавшись отъ незнакомой барыни, досталъ записную книжку, вписалъ нѣсколько строчекъ, потомъ вынулъ платокъ и при этомъ обронилъ перчатку. Поднять перчатку и поднести ее разсѣянному господину — для старика было дѣломъ одного мгновенія.

— Не ваша ли перчаточка? спросилъ онъ, сладко улыбаясь, словно готовясь высказать любовное признаніе.

— Ахъ, благодарю… не стоило безпокоиться.

Молодой человѣкъ поправилъ очки и опять уткнулся въ свою книжечку.

— Вотъ онъ, нашъ богоспасаемый городокъ! кто впервые его видитъ, тотъ, пожалуй, подумаетъ, что и въ самомъ дѣлѣ въ немъ есть что нибудь замѣчательное. Издали ничего, чистенькій, а внутри-то, внутри — и Боже мой, сколько дикости и невѣжества!..

Эту тираду старичокъ продекламировалъ нараспѣвъ, явно стараясь обратить на себя вниманіе молодого человѣка и такъ какъ это стараніе не привело къ ожидаемому результату, то онъ рискнулъ спросить въ упоръ:

— Pardon, monsieur, вы какъ — сойдете на берегъ, или дальше изволите отправляться?

— Вы меня спрашиваете? Да, я останусь здѣсь.

— А смѣю спросить, надолго въ наши края пожаловали?

— Не знаю, право; какъ придется.

Молодой человѣкъ отвернулся довольно рѣзко. Привязчивый старикашка не унывалъ, пошелъ къ багажу, тамъ шнырялъ, обнюхивалъ, и наконецъ, открылъ, что на багажѣ молодого человѣка была надпись «Кольчужниковъ». Обрадовавшись своему открытію, онъ, однако, упустилъ изъ вида, какъ сошелъ этотъ господинъ Кольчужниковъ съ парохода и куда направился.

Черезъ полчаса всѣ пассажиры разбрелись, пристань опустѣла, только въ одномъ уголкѣ извѣстная намъ полинялая щеголиха Христомъ Богомъ умоляла артельщика покараулить ея дѣвочку и два сундучка, пока она сбѣгаетъ въ городъ разъузнать, гдѣ квартируютъ ея родные.

Очевидно, эта женщина заѣхала въ незнакомый городъ, безъ всякихъ средствъ, съ неопредѣленными цѣлями и надеждами — и не знала, гдѣ приклонить голову.

II.

Прежде чѣмъ будемъ продолжать наше повѣствованіе, считаемъ нужнымъ ознакомить читателя съ происхожденіемъ Кольчужникова, такъ какъ онъ человѣкъ отнюдь не безъ рода и племени, а имѣлъ всѣ права гордиться своимъ происхожденіемъ, ибо былъ сыномъ тайнаго совѣтника Ивана Гавриловича Кольчужникова, лица очень извѣстнаго въ Петербургѣ, лѣтъ десять-пятнадцать тому назадъ. Изъ нашего разсказа читатель, увидитъ, по какимъ обстоятельствамъ молодой Николай Кольчужниковъ попалъ въ городъ N. Спѣшимъ, однако, успокоить читателя, что обстоятельства эти были хотя исключительныя, но совершенно семейныя.

Кольчужниковы — многочисленная, извѣстная фамилія, члены которой подвизались на разныхъ поприщахъ государственной службы въ полувѣковой періодъ двухъ предыдущухъ царствованій. Еще дѣдъ Ивана Гавриловича, служа въ N—ской губерніи, пріобрѣлъ тамъ нѣкоторую натурализацію и маленькое имѣньице, душъ въ двѣсти, завелъ скромное гнѣздо и назвалъ его «Убѣжище». Въ тиши этого Убѣжища нарождались, оперялись и разлетались по свѣту выводки семейства Кольчужниковыхъ. Хотя всѣ они были записаны въ родословную дворянскую книгу своей губерніи, но дворянами-помѣщиками были только номинально: никто изъ нихъ постоянно въ Убѣжищѣ не сидѣлъ, имѣніе не дѣлилось, по выборамъ Кольчужниковы не служили, даже на собранія не являлись, въ Приказѣ имѣнія не закладывали, не продавали, не прикупали, даже не смотрѣли на него, какъ на доходную статью, и самый актъ освобожденія крестьянъ отъ крѣпостной зависимости совершился въ отсутствіи владѣльца, какимъ-то губернскимъ дѣльцомъ, по довѣренности. Въ складѣ жизни, понятій и привычекъ Кольчужниковыхъ не было ни малѣйшаго оттѣнка, характеризующаго нашихъ помѣщиковъ средней руки; но въ нихъ довольно ярко отпечатался въ чистомъ видѣ типъ многочисленнаго русскаго служилаго люда, уже выработавшаго свои бытовыя и физіологическія особенности.

Каждый Кольчужниковъ, подростая, непремѣнно воспитывается въ казенномъ заведеніи и большею частію на казенный счетъ; потомъ идетъ на службу, военную или статскую, и до такой степени прочно тамъ водворяется, что свой полкъ, канцелярію, департаментъ, казарму считаетъ отчимъ домомъ, семьей, колыбелью и, въ нѣкоторомъ родѣ, пожизненнымъ дѣломъ. Тамъ укладываются всѣ его симпатіи, надежды и огорченія, гордость и радость, и даже всѣ рессурсы существованія. Самое труднѣйшее дѣло — первый вступительный шагъ — чрезвычайно облегчено для каждаго молодого Кольчужникова. Его непремѣнно встрѣчаютъ словами: «Скажите, это вашъ батюшка (или дядюшка) служилъ въ такихъ-то годахъ у насъ (или тамъ-то)? Да, да, помнимъ, знаемъ, почтенный, заслуженный былъ старикъ! Очень, очень рады, милости просимъ, молодой человѣкъ! Вамъ остается только идти по стопамъ вашего уважаемаго дядюшки. Надѣемся, что вы оправдаете… и проч., и проч.» И молодой человѣкъ садится какъ-будто на насиженное мѣсто и сразу аклиматизируется въ средѣ начальниковъ и товарищей, которымъ даже имя его звучитъ чѣмъ-то давно знакомымъ. Затѣмъ все идетъ какъ по маслу.

Служатъ они всѣ ревностно и безпорочно, не выскакивая впередъ, подвигаясь ровно, и иногда высиживая довольно крупныя мѣстечки. Почти не бываетъ, чтобы одинъ изъ Кольчужниковыхъ на полпути вдругъ подалъ въ отставку, по домашнимъ обстоятельствамъ или по разстроенному здоровью, потому что домашнихъ обстоятельствъ у нихъ никакихъ не имѣется, а здоровѣе только и поддерживается служебными занятіями: оно скорѣе пошатнулось бы безъ службы. Обыкновенно Кольчужниковы или умираютъ на службѣ, или доживаютъ до глубокой старости и съ полнымъ пенсіономъ поселяются на покоѣ близь того мѣста, гдѣ служили. Объ удаленіи подъ соломенный кровъ своего Убѣжища никому изъ нихъ и въ голову не приходитъ, потому что связи съ нимъ никогда не было, да и дѣлать тамъ нечего. Одинъ Кольчужниковъ, оставшійся безъ ноги послѣ венгерской компаніи, пріѣхалъ-было дожить свой вѣкъ инвалидомъ въ Убѣжище, но не выжилъ тамъ и года, чуть съ тоски не пропалъ, и опредѣлился на службу становымъ приставомъ. Отставные Кольчужниковы, пустивъ дѣтокъ по той же дорогѣ, съ которой сами сошли, живутъ обыкновенно въ дешевенькихъ провинціальныхъ городахъ, получаютъ пенсіонъ, читаютъ старыя газеты и калякаютъ о новыхъ служебныхъ порядкахъ, сравнивая ихъ съ прежними, но отнюдь не порицая — они ничего не порицаютъ, а иногда только вздыхаютъ о какомъ-то блаженномъ состояніи человѣка, котораго якобы когда-то они были свидѣтелями. Больше ничего они дѣлать не могутъ, и если кто-нибудь изъ нихъ попробуетъ пуститься въ такъ-называемыя аферы, то непремѣнно прогоритъ до тла самымъ печальнымъ образомъ. Никакихъ аферъ они отродясь не дѣлали и въ прежнее простецкое время, а при настоящемъ хищничествѣ даже и подумать страшно — куда ужь!

Изъ ихъ многочисленной фамиліи выдѣляется иногда одна особь — счастливый и блистательный экземпляръ — выдѣляется естественнымъ путемъ подбора благопріятныхъ условій. Еще съ дѣтства счастливыя случайности помогаютъ исключительному развитію одного, болѣе способнаго, на счетъ другихъ, менѣе способныхъ — и въ концѣ-концовъ, является Кольчужниковъ высшаго типа: человѣкъ съ хорошимъ образованіемъ, способный, ловкій, достигшій почетныхъ ступеней служебной іерархіи — даже богатый, даже по физическимъ качествамъ болѣе крупный и болѣе красивый изъ всего рода. Онъ становится представителемъ и протекторомъ своихъ обдѣленныхъ родичей и, вмѣстѣ съ тѣмъ, строго блюдетъ, чтобы его дѣти отнюдь не утратили завоеваннаго положенія, а упрочили его за собою личными заслугами или путемъ брачныхъ связей, или, наконецъ, такою скромностью, которая даетъ право сказать о человѣкѣ: «да, онъ плохъ, но, по крайней мѣрѣ, не высовывается и не роняетъ имени, которое носитъ.» Если дѣтямъ удастся сохранить отцовскій завѣтъ, то черезъ поколѣніе эта вѣтвь Кольчужниковыхъ уже считаетъ себя какимъ-то избраннымъ родомъ, разсадникомъ нужныхъ Россіи людей. Но, къ сожалѣнію, дѣти рѣдко удаются, и съ кончиной величаваго представителя блескъ фамиліи угасаетъ, а въ средѣ Кольчужниковыхъ, живущихъ на пенсіонѣ, остается только нескончаемая тэма для бесѣдъ о томъ, что вотъ-дескать и мы дали отечеству знаменитаго мужа. Передаваясь изъ устъ въ уста, тэма эта принимаетъ нерѣдко легендарные размѣры и, въ видѣ историческаго матеріала, попадаетъ на страницы «Русской Старины».

Такимъ именно счастливымъ экземпляромъ, пышнымъ цвѣтомъ фамильнаго дерева, былъ Иванъ Гавриловичъ. Еще отецъ его нѣсколько выдвинулся изъ мрака неизвѣстности, былъ женатъ на княжнѣ Уметовой, дожилъ до предсѣдателя казенной палаты и успѣлъ нажить, безгрѣшными, разумѣется, доходами, нѣкоторый капиталецъ. Капиталецъ этотъ сформировался потихоньку къ концу жизненнаго поприща, именно къ тому времени, когда младшему сыну Ивану пришла пора становиться на ноги. Поэтому-то, изъ семи братьевъ одинъ онъ получилъ университетское образованіе и былъ прилично снаряженъ на службу въ Петербургъ, подъ покровительство сильнаго лица, которому князья Уметовы приходились съ родни.

Маленькій, но умный и работящій чиновникъ, Иванъ Гавриловичъ женился во-время, т. е. лѣтъ въ 27. Жена его, дочь профессора, внесла съ собою одно только интеллигентное приданое, благодаря которому мужъ-чиновникъ сохранилъ въ себѣ гуманное направленіе, данное университетомъ, старался не отставать отъ современнаго умственнаго движенія, читавъ и не застегивалъ всѣ помыслы свои въ виц-мундиръ столоначальника. Счастливое супружество было, однако, не безъ печалей: у нихъ умирали дѣти въ самомъ первомъ возрастѣ. Отвезя на Смоленское кладбище три розовыхъ гробика, Иванъ Гавриловичъ крѣпко задумался надъ колыбелькой оставшагося въ живыхъ мальчика. Мать уже много ночей провела въ слезахъ, глядя безнадежно на хилаго, угасающаго Колю. Не сказавъ женѣ ни слова, Иванъ Гавриловичъ рѣшился, для спасенія послѣдняго ребенка, покинуть Петербургъ, пожертвовать честолюбивыми разсчетами на блистательную карьеру и проситься куда-нибудь въ южныя губерніи, хотя бы на самую незначительную должность. Имъ дорожили, его едва отпустили и дали мѣсто съ хорошимъ окладомъ, независимое, ставившее его прямо въ ряды губернской чиновничьей знати. При этомъ взято съ него обѣщаніе, что какъ только ребенокъ подростетъ, окрѣпнетъ, то Иванъ Гавриловичъ не откажется возвратиться въ Петербургъ, гдѣ онъ незамѣнимъ. Маленькій Коля (будущій герой нашей повѣсти) былъ спасенъ: южное солнце, теплая морская волна, ароматъ зеленой степи, просторъ и воля лелѣяли его дѣтство. Тамъ же родился и другой сынъ, Евгеній, здоровый мальчикъ, красавчикъ, пухленькій барченокъ. Тутъ же, въ провинціи, Ивана Гавриловича постигла внезапная тяжелая утрата, смерть жены, и онъ, съ осиротѣлыми дѣтьми, переѣхалъ снова въ Петербургъ, ощущая потребность въ кипучей дѣятельности, которая была бы въ состояніи заглушить его горе. Тутъ Коля поступилъ въ университетъ, а Евгеній, какъ сынъ чиновнаго человѣка, надѣлъ щеголеватый мундирчикъ одного изъ привилегированныхъ учебныхъ заведеній. Иванъ Гавриловичъ былъ принятъ нреашимъ начальствомъ съ распростертыми объятіями: теперь имъ еще болѣе дорожили, такъ какъ къ своей уже извѣстной дѣловитости онъ якобы присоединилъ много практической опытности, изучивъ ходъ дѣлъ въ провинціи. Онъ могъ быть весьма полезнымъ совѣтникомъ при обсужденіи какихъ-либо важныхъ общихъ мѣропріятій. Передъ нимъ лежалъ открытый путь къ высшимъ должностямъ. Находясь въ такихъ блестящихъ условіяхъ, онъ задумалъ и, наконецъ, призналъ необходимостью во второй разъ жениться. Положеніе его обязывало жить открытымъ домомъ, да притомъ, несмотря на свои пятьдесятъ лѣтъ, онъ соблазнялся картиною семейнаго счастія, предполагалъ, что еще можетъ любить и быть любимымъ. Разумѣется, ужь это (думалъ онъ) будетъ любовь не взбалмошная, ничего не разбирающая, а обдуманная, основанная на положительныхъ резонахъ…

Высматривая себѣ подходящую партію, Иванъ Гавриловичъ остановился на дочери коммерціи совѣтника Бакулина, не простого купца-бородача, отъ котораго до третьяго поколѣнія отдаетъ овчиной да кислой капустой, а человѣка уже отполированнаго, украшеннаго за многія заслуги орденомъ, лично извѣстнаго почти всѣмъ высшимъ сановникамъ, поставившаго себя и свой домъ совершенно на дворянскій фасонъ. Дочь его, Маня, воспитанная дома тремя гувернантками, обладала всѣми задатками свѣтской барыни, большой барыни, которая можетъ смѣло войти въ самое избранное общество и быть такою хозяйкой дома, къ которой весь Петербургъ пріѣдетъ на поклоненіе. Красавица она была поразительная; на балахъ ее, молоденькую дѣвушкудебютантку, замѣчали всѣ высокопоставленныя особы, а вѣдь это знатоки.

— Какая прелесть! чмокая губами, твердили вслухъ облизывавшіеся старцы. — Кто такая?

— Дочь Бакулина.

— Ска-ажите пожалуйста! недовѣрчиво качали они головою.

Въ самомъ дѣлѣ, было странно, какъ это у Бакулина могла явиться дочь, такая породистая красавица? Про молодежь и говорить нечего: самые знаменитые франты наперерывъ добивалались чести быть представленными m-lle Бакулиной. Успѣху ея въ свѣтѣ, кромѣ красоты, не мало содѣйствовали и батюшкины милліоны. Искатели невѣстъ чуяли, что тутъ пахнетъ крупнымъ кушемъ.

Молодая дѣвушка была не глупа, смѣтлива, находчива; она слышала весь этотъ гулъ удивленія, не растерялась, и скоро оправилась отъ перваго естественнаго смущенія, понявъ свою настоящую цѣну. Она нетолько не была сентиментальна и влюбчива, по отличалась какимъ-то физіологическимъ безстрастіемъ. Это не дрессировка строго-воспитанной, т. е. заморенной свѣтской барышни, не жеманство неприступной и втайнѣ развращенной кокетки, а сама натура, темпераментъ, или задержанное развитіе той нормальной доли сенсуализма, которая присуща всякой дѣвушкѣ. Ни разу сердце ея не забилось сильнѣе обыкновеннаго; на всѣхъ своихъ поклонниковъ Маня глядѣла одинаково спокойно, какъ на людей болѣе или менѣе пріятныхъ, болѣе или менѣе умныхъ, или безцвѣтныхъ, глупыхъ.

Иванъ Гавриловичъ, встрѣчавшій ее въ обществѣ и частенько бывавшій въ домѣ ея отца, подмѣтилъ всѣ ея качества и разсудилъ, что эти качества какъ разъ подходятъ къ идеалу его будущей жены. Еще онъ сдѣлалъ одно замѣчаніе, очень тонкое: не разъ, когда на балѣ какой-нибудь господинъ въ звѣздахъ, наведя на нее золотой лорнетъ, спрашивалъ безцеремонно громко, такъ что она непремѣнно слышала: «Кто это такая? Откуда взялась?» лицо ея вдругъ загоралось не краской стыдливости или обиды, а какою-то вызывающею злобой, и вслѣдъ затѣмъ она поникала головой, задумывалась, была разсѣянна, почти грустна, и оглядывала окружающихъ женщинъ съ нескрытою досадой. Въ эти минуты она навѣрно задавала себѣ такіе вопросы: «кто я такая, откуда взялась? почему же про другихъ такъ не спрашиваютъ? почему всѣхъ другихъ тутъ знаютъ, а меня не хотятъ знать? вѣдь это не первый мой выѣздъ, могли бы хоть привыкнуть… Не потому ли, что я здѣсь не своя, чужая, не имѣющая правъ полнаго гражданства — и такою, конечно, должна остаться навсегда?..» Иванъ Гавриловичъ наблюдалъ очень мѣтко и именно это наблюденіе подвинуло его на рѣшительный шагъ. Въ успѣхѣ своего предложенія онъ и прежде не сомнѣвался, но теперь увидѣлъ ясно, что сама дѣвушка приметъ его безъ малѣйшаго принужденія или внушенія со стороны почтеннаго родителя.

Такъ и случилось. Въ этомъ бракѣ обѣ стороны нашли то, что каждой было нужно. Взявъ за женою приданаго полмилліона наличными деньгами, Иванъ Гавриловичъ немедленно купилъ домъ въ одной изъ лучшихъ частей Петербурга, домъ, соединявшій въ себѣ два очень рѣдко совмѣстимыя условія: хорошее помѣщеніе хозяина и хорошо помѣщенный капиталъ — и зажилъ, какъ подобаетъ крупному человѣку петербургскаго чиновнаго міра. Про Марью Алексѣевну уже никто не спрашивалъ «кто она и откуда»; она принимала у себя весь модный, мундирный и чиновный Петербургъ. Въ оперѣ ея ложу посѣщали только избранные; ей завидовали, про нее сплетничали, ее бранили, но эти сплетни и заглазная брань еще болѣе удостовѣряли ее, что она не кто-нибудь, а своего рода сила, съ которою нужно считаться. Марья Алексѣевна необыкновенно скоро освоилась съ своимъ новымъ положеніемъ, твердо вошла въ роль большой свѣтской барыни и не замѣтила, что, гоняясь за этими призрачными цѣлями, подсказанными властолюбіемъ и тщеславіемъ, проглядѣла нѣчто существенно-важное.

Съ перемѣною состоянія рѣзко измѣнились привычки и характеръ Ивана Гавриловича, или, вѣрнѣе, не измѣнились, а стали проявляться рельефнѣе, въ размѣрахъ болѣе широкихъ, потому что въ основѣ ихъ все-таки лежали типическія черты, общія всѣмъ Кольчужниковымъ.

Домъ Ивана Гавриловича, биткомъ набитый жильцами, облѣпленный по нижнему этажу вывѣсками, все-таки нельзя было назвать буржуазнымъ домомъ разжившагося афериста. Это былъ именно домъ лица чиновнаго; все въ немъ, всякая деталь носила на себѣ отпечатокъ какой-то казенной форменности, механически-заведенной дисциплины, приличной любому казенному зданію. Старичокъ управляющій, въ потертомъ виц-мундирѣ, походилъ скорѣе на департаментскаго экзекутора; письменное дѣлопроизводство было у него въ конторѣ образцовое; домовые порядки строги. Главнѣйшимъ образомъ отъ жильцовъ требовались три условія — паспорта, благонадежность и неуклонная аккуратность во взносѣ квартирной платы. Петербургскій пролетарій въ такомъ домѣ невозможенъ и ни одной мало-мальски подозрительной личности не отыскалъ бы тутъ самый чуткій сыщикъ. Самъ владѣлецъ жилъ въ бель-этажѣ; чугунный подъѣздъ съ улицы швейцаръ-гвардеецъ внизу, ясеневыя форменныя скамейки и расторопный курьеръ наверху.

У Ивана Гавриловича бывали нерѣдко, по особымъ приглашеніямъ, большіе парадные обѣды и одинъ балъ въ зимній сезонъ. Обѣды эти имѣли свою традицію: Иванъ Гавриловичъ помнилъ, что у бывшаго его патрона и начальника бывали тоже обѣды, на которые и онъ, скромный чиновникъ, удостоенъ былъ раза три приглашенія. Тогда собирались тамъ сверстники его начальника, товарищи, бодренькіе, еще не совсѣмъ старые старички: добродушно калякали они, припоминая разные курьёзные анекдоты изъ служебной практики, спорили о датахъ указовъ и назначеній, и среди такихъ невинныхъ бесѣдъ изволили кушать весьма аппетитно. Кольчужникову показалось, что подобные обѣды теперь для него просто обязательны и онъ повиненъ продолжать хорошій обычай предшественниковъ. По составу приглашаемыхъ лицъ, по тону общихъ разговоровъ, даже по самому выбору дней, обѣды эти никакъ не могли назваться приватными собраніями добрыхъ знакомыхъ; нѣкоторая доля оффиціозности всегда сквозила въ нихъ. Но они не были уже рабскимъ, дословнымъ повтореніемъ недавней старины. Общественное движеніе начала шестидесятыхъ годовъ отозвалось и на характерѣ этихъ почтенныхъ обѣдовъ. Сперва почувствовалась нѣкоторая неловкость, смущеніе, какъ будто нужныя слова вдругъ всѣ растерялись и даже аппетитъ гостей какъ будто ослабѣлъ; потомъ, это же самое движеніе дало и содержаніе, и энергію застольнымъ разговорамъ. Конечно, обѣдъ, во всякомъ случаѣ — часъ пріятнаго отдохновенія отъ житейскихъ трудовъ и заботъ; тутъ не до рѣшенія дѣловыхъ вопросовъ, но подъ острымъ вліяніемъ всеобщей возбужденности собесѣдники невольно затрогивали новыя тэмы, а въ толпѣ приглашаемыхъ появились новыя лица, присутствіе которыхъ еще недавно было бы вопіющею аномаліей. Прежде, на званныхъ обѣдахъ своего начальника Иванъ Гавриловичъ терялся въ толпѣ фраковъ, украшенныхъ звѣздами, мундировъ, аксельбантовъ, онъ даже не находилъ себѣ подходящей ступеньки въ этой іерархической лѣстницѣ, гдѣ самая послѣдняя была занята особами не ниже новопоставленнаго губернатора; теперь же, у него самого въ это сановитое общество ворвались вдругъ какіе-то неуклюжіе провинціалы съ разныхъ концовъ Россіи, призванные объяснить ихъ мѣстные интересы и нужды, крупные промышленники, учредители акціонерныхъ компаній, долженствующихъ обогатить любезное отечество, словомъ, разные, почти безчиновные субъекты, которыхъ непремѣнно нужно выслушать и которымъ тоже непремѣнно нужно обѣщать все по возможности… Съ другой стороны, выдвинулись ученые чиновники не, крупныхъ ранговъ, но быстрыхъ дарованій, спеціалисты по разнымъ вопросамъ, требовавшимъ всесторонней обработки. Позднѣе, вынырнули горячіе миссіонеры-обрусители, облюбовавшіе какую-нибудь еще не початую, пребывающую во мракѣ окраину. Наконецъ, удостаивался чести быть приглашеннымъ изрѣдка какой-либо редакторъ газеты, заявившій себя со стороны благонадежности, жаждавшій почерпнуть мудрости изъ самаго настоящаго источника. Нѣсколько совсѣмъ молодыхъ птенцовъ безукоризненной внѣшности, выдержанныхъ, внимательныхъ и серьёзныхъ, садились въ концѣ стола и дополняли картину. Между послѣдними вскорѣ стали появляться два сына Ивана Гавриловича, Николай и Евгеній, окончившіе образованіе и поступившіе на службу.

Старшій, Николай, немного сутуловатый, плотный мужчина, съ усталымъ взглядомъ и явною небрежностью къ своей внѣшности, обросшій рѣденькою бородкой, въ очкахъ, съ насмѣшливо, даже презрительно-сжатыми губами, появлялся рѣдко на отцовскихъ обѣдахъ и всегда оставался какъ-то въ тѣни, безмолвный, но внимательно наблюдающій.

Евгеній, румяный, пышащій здоровьемъ и самоувѣренностью, обращалъ на себя особенное вниманіе. Отецъ любилъ его особенной, нѣсколько странной любовью: онъ любилъ его больше при людяхъ, на выставкѣ, на парадѣ; съ примѣтной гордостью гулялъ съ нимъ по Невскому проспекту, улыбаясь встрѣчалъ его въ знакомыхъ домахъ въ часы утреннихъ визитовъ; у себя на званыхъ обѣдахъ всегда какъ-то особенно громко вызывалъ Евгенія вопросомъ о какой-нибудь служебной подробности и, торжествуя, объяснялъ, что она лучше удерживается въ молодой, свѣжей памяти. Онъ тщеславился имъ и хвастался, какъ живымъ образчикомъ того, чѣмъ отчасти самъ былъ смолоду и чѣмъ долженъ быть современный молодой человѣкъ съ солидными задатками въ будущемъ. Сынъ Евгеній, всѣми одобряемый, очень блистательно начавшій службу, былъ его старческою и немного комическою слабостью. За то, въ кругу семейства и особливо съ глазу на глазъ, отецъ на очень дѣльно формулированные монологи умнаго сына часто не зналъ, что отвѣчать, отдѣлывался односложными «да, конечно, такъ», потому что сказанное Евгеніемъ было безупречно, кругло, правильно, лишено всякой оригинальности и юношеской горячности.