К одному концу (Лачинова) — ДО

КЪ ОДНОМУ КОНЦУ.

Повѣсть въ двухъ частяхъ.

I.

…Узкая темная комната, оклеенная дешевыми обоями; столъ у единственнаго окна, два стула и кровать въ углу; посрединѣ еще не разобранный чемоданъ, сброшенная шуба, дорожный пледъ и фигура женщины, задумчиво опершейся на столъ и спрятавшей голову въ ладони, — двусмысленная поза печали, раздумья или утомленія. Было и то и другое. Она пріѣхала съ утреннимъ поѣздомъ въ Москву и остановилась въ первой гостинницѣ, куда привезъ ее извощикъ.

На дворѣ стоялъ октябрь съ своими морозами, гололедицей, свинцовымъ небомъ и падающей изморозью. Кругомъ была тишина; шумъ и суматоха поѣзда, крикливые свистки паровоза, суета пассажировъ, все осталось позади, и въ тихомъ уединенномъ номерѣ, запертомъ на ключъ, была тишина могилы. Въ коридорахъ слышались шаги, безучастные, чужіе шаги; никто не постучится къ ней, никто не придетъ заглянуть въ ея глаза, не помѣшаетъ исполненію рѣшенія неизбѣжнаго, неотвратимаго… Для этого она и пріѣхала сюда, въ большой городъ, чужой и незнакомый, гдѣ слѣдъ ея пропадетъ также быстро, какъ слѣдъ камня, брошеннаго въ воду. Ничего за собой, — ничего впереди себя; — пустота, неизвѣстность, исчезновеніе.

Это должно свершиться сегодня къ ночи. Она не спрашивала самовара, не звала прислугу; прошлась по номеру и внимательно осмотрѣла его.

Мебель незатѣйливая, тусклая, покрытая слоемъ пыли; кровать безъ бѣлья, съ жосткимъ, обнаженнымъ тюфякомъ, кривое зеркало въ простѣнкѣ и ниша, маскирующая дверь въ другой номеръ, заклеенная обоями и практически обращенная въ гардеробный шкапъ. Въ углу столъ съ дешевымъ тазомъ и умывальникомъ. Во всей комнатѣ стоитъ какой-то затхлый, нежилой воздухъ долго запертаго покоя, слабо освѣщеннаго сумракомъ единственнаго окна съ двойною рамой. Изъ этого окна виднѣется высокая, глухая стѣна сосѣдняго дома, сырая, темная, поросшая плѣсенью. Вѣтеръ свиститъ и завываетъ въ трубѣ; дождь, пополамъ со снѣгомъ, уныло бьетъ о сѣрое, пыльное стекло окна. Разненастилось, какъ видно, надолго.

Все къ лучшему; въ непогоду зрѣетъ и укрѣпляется рѣшимость: — лейся дождь, меркни и луна, и солнце, — не жаль, не жаль ничего.

Упасть на жосткую кровать, въ дорожную подушку, холодной и одинокой, съ сознаніемъ рѣшенной, близь стоящей смерти, встать въ сумеркахъ, въ темнотѣ, съ изломанными членами, подойти еще разъ къ окну, упиться уныніемъ и тоской — и приступить… Не представлять себѣ ничего заранѣе, не пугаться, не думать… Лечь съ закрытыми глазами и, если можно, заснуть…

Заснуть! Единственная привилегія жизни, желанная, вѣрная, не обманывающая.

Но и во снѣ нервно и судорожно подергиваются ея губы и на лицѣ отражается острая печаль: сонъ не даетъ забвенія, онъ переноситъ ее въ прошлое, онъ держитъ ее въ тискахъ воспоминаній и старыхъ ранъ. Вся накипь, весь горькій осадокъ глупо растраченной жизни души и чувства просится на языкъ, душитъ отвращеніемъ…

«Любовь», — бродятъ въ ней безсвязные отрывки засыпающей мысли: — «великій лозунгъ человѣчества, синонимъ добра, пользы, истины. Все вздоръ! утопія и бредни идеалистовъ… Любовь — погибель и вредъ; синонимъ зла и страданія на землѣ. Человѣкъ — животное неблагодарное по своей природѣ. Онъ не терпитъ любви, онъ мститъ за любовь. Нѣтъ, нѣтъ! Къ чему оправданія? къ чему подъискиванья? Виновата сама: сама одна во всемъ виновата»!

И она мечется по кровати съ однимъ настойчивымъ желаніемъ усыпить мысль и память, и въ унылой тоскѣ привести къ концу рѣшенное. «Вѣдь пробовала уже, откладывала, жила, надѣялась, какъ и всѣ… Надобно же, наконецъ, понять, что еслибъ годъ, два тому назадъ исполнить сегодня задуманное, было бы лучше, — два мѣсяца, даже день — все же лучше, лучше… Нѣтъ, нужно было еще ударовъ, еще страданій! Вотъ и дождалась! Идти некуда, приперта къ самой стѣнѣ»!

II.

Въ дверь ея номера постучались. Женщина подняла голову, прислушалась, вскочила и долго возилась съ ключемъ, который долго не слушался ея дрожащей, съ просонья и испуга, руки. Гдѣ-то на колокольнѣ отчетливо и громко пробило четыре часа. Въ комнатѣ царствовали полнѣйшія сумерки. Неясныя очертанія предметовъ выступали изъ сыраго мрака какъ-то еще враждебнѣе и непривѣтнѣе, чѣмъ днемъ.

Въ отворенную дверь вошелъ коридорный.

— Хозяинъ спрашиваетъ видъ; — видъ вашъ позвольте-съ, началъ онъ, отъискивая глазами исчезнувшую во мракѣ фигуру.

— Хорошо, отчетливо произнесъ женскій голосъ: — скажи хозяину, что завтра утромъ въ девять часовъ; паспортъ у меня въ багажѣ на товарной станціи.

Коридорный исчезъ и снова вернулся.

— Имя, отчество и фамилію приказали узнать, объявилъ онъ, широко раскрывъ дверь, чтобъ впустить хоть немного свѣта изъ освѣщеннаго коридора.

— Для чего это?

— А какъ-же-съ? На доскѣ у насъ выставляютъ; а то случается номеръ занятъ, а не записанъ; приходятъ смотрѣть, — безпокойство.

— Запишите — Иванова, прервала его рѣчь пріѣзжая.

Коридорный медлилъ: его снѣдало любопытство.

— Самоварчикъ прикажете? спросилъ онъ заискивающимъ тономъ.

Но комната въ эту минуту вдругъ освѣтилась: въ рукахъ у пріѣзжей очутился подсвѣчникъ со свѣчею, которую она зажгла и поставила на столъ.

Любопытный коридорный увидалъ въ трехъ шагахъ отъ себя женщину довольно высокаго роста, въ черномъ платьѣ, худую, блѣдную, съ рѣзко очерченными бровями и плотно сжатыми губами. На видъ ей казалось лѣтъ тридцать или болѣе: растрепанныя космы волосъ падали ей на лобъ и лицо, и придавали странный видъ больной или сумашедшей. Черезъ плечо висѣла у нея дорожная сумка, которую она забыла снять или не хотѣла разстаться съ нею.

Она отперла ее, достала портмоне и, приблизившись къ свѣчѣ, порылась въ немъ.

Коридорный медлилъ, предчувствуя, что его услуги понадобятся.

— Вотъ, сказала она, подавая ему ассигнацію: — сходите въ магазинъ винъ и возьмите бутылку шампанскаго Редереръ; раскупорьте ее и подайте.

— Слушаю-съ; бокалы или стаканы прикажете?

— Что?.. Да… Женщина задумалась. — Подайте два стакана, рѣшила она.

— Это надо у Елисеева. 7 р. бутылка; но только лучше его нѣтъ.

— Сдѣлайте, какъ я вамъ говорила, и сдачу получите на чай.

Коридорный поклонился съ сіяющимъ лицомъ и бросился было бѣжать по данному порученію, но снова вернулся.

— А самоварчикъ прикажете?

— Самоваръ? Послѣ! неопредѣленно замѣтила пріѣзжая.

Дверь затворилась и ключъ щелкнулъ.

— Чудная, право! говорилъ между тѣмъ коридорный, придя въ буфетъ и разсматривая полученную на покупку шампанскаго красненькую: — тутъ на чай рубля три придется. Гуляй, Ѳедотъ Иванычъ!

— Экій этотъ Ѳедотъ счастливый, завистливо отозвалась горничная, перетиравшая посуду: — у меня этотъ номеръ все пустой стоялъ; какъ попалъ къ нему на руки, такъ и заняли, и на чай этакій кушъ отвалили…

— Это что? Куда посылаютъ? Кто? любопытно освѣдомился истопникъ, остановившись передъ Ѳедотомъ съ вязанкой дровъ за плечами.

— 25-я тутъ, за шампанскимъ посылаетъ.

— Ой-ли? Кутить хочетъ, должно быть. Одна или съ кѣмъ?

— Одна покуда. Да что-й-то чудно! Растрепа такая, да невеселая; номеръ не прибранъ и вещей съ ней никакихъ нѣтъ, а за шампанскимъ посылаетъ.

— А тутъ ничего нѣтъ чуднаго, пояснила горничная: — должно быть, такая же, какъ 36-я — онѣ днемъ-то кое-какъ, зато къ ночи и расфуфырятся; вотъ погоди еще, поднимется дымъ коромысломъ, — не обрадуешься и на чай.

— Ну, намъ такихъ давай Богъ. Отъ нихъ только и наживемся! весело возразилъ Ѳедотъ, нахлобучивая шапку и собираясь летѣть по коридору.

— Вотъ вѣтрогонъ-то! завистливо ворчала горничная, — Ну, не я буду, если съ него пары пива не сдеру… Ей Богу сдеру!

— 24-й не приходилъ? вдругъ освѣдомился кто-то, появляясь на порогѣ у буфета.

— Нѣтъ еще, Албертъ Карловичъ, — вотъ и ключъ отъ 24-го.

— Скажи мнѣ, когда онъ придетъ. Срокъ ему завтра. И конторщикъ меблированныхъ комнатъ юркнулъ въ свое помѣщеніе.

Въ эту минуту дверь 25-го номера тихо скрипнула, въ нее осторожно высунулась голова, потомъ рука, и наконецъ вся фигура женщины, оглядываясь но сторонамъ, показалась въ тускло освѣщенномъ коридорѣ и неслышно прошлась вдоль стѣны, мимо затворенныхъ дверей, обозначенныхъ номерами.

У 26-го номера она остановилась, прислушалась: дверь неслышно подалась подъ ея рукой и она осторожно заглянула въ номеръ. Онъ былъ пустъ.

«Съ этой стороны нѣтъ препятствій», подумала она и пошла назадъ, по другую сторону своего номера.

Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, она наткнулась на выходную дверь чернаго хода. У стѣны лежала вязанка дровъ, стояли вёдра и щетки. Откуда-то несло холодомъ. Налѣво отъ наружной двери, въ полутьмѣ она ощупала еще дверь. «Чуланъ какой нибудь», подумала она, не замѣтивъ цифры 24 на этой двери.

Противъ ея номера былъ номеръ 36-й, раскрытый настежъ, и оттуда виднѣлся край постели съ розовымъ одѣяломъ, кисейныя наволочки подушекъ, филейныя салфетки на столахъ, вся убогая роскошь зазывающаго порока. Чей-то безцеремонный, крикливый голосъ явственно слышался оттуда, объясняясь съ подругой ломанымъ русскимъ языкомъ: — «Я ему закричалъ: свинья! Зваль, зваль къ себѣ — и вдругъ бутыльки пива не поставилъ! Такой жадный, просто страсть!» — «Уродъ!» отозвался другой голосъ съ чисто русскою краткостью.

— Теперь кушать хочу: Борисъ придетъ, ей Богу ужинать съ нимъ уѣду…

Пріѣзжая скользнула въ свою комнату. Она узнала все, что ей нужно было знать: сама судьба уравнивала передъ ней дорогу; путь къ смерти былъ чистъ: на немъ не было ни тѣни препятствія. Забыться, безсмысленно упиться, потерять память, умъ, мысль, — и тупо, ощупью, приступить…

Шесть часовъ вечера. Шаги по коридору: вотъ и коридорный съ шампанскимъ.

III.

Дождь на улицѣ моросилъ все сильнѣе и сильнѣе. Тусклая линія фонарей едва мерцала въ полумракѣ, задуваемая порывами вѣтра. Прохожіе кутались въ воротники своихъ пальто, защищались дождевыми зонтами, спѣшили домой, въ теплыя комнаты.

Извощики, хлябая по грязи и снѣгу, подхлестывали своихъ усталыхъ клячъ и завистливымъ окомъ смотрѣли на ярко освѣщенныя окна трактировъ и полпивныхъ.

Къ подъѣзду описываемой нами гостинницы подошелъ молодой человѣкъ. Быстро отворилъ онъ дверь подъѣзда, перевелъ дыханье и медленно, наслаждаясь охватившимъ его тепломъ, началъ подниматься вверхъ по лѣстницѣ. Съ волосъ и шапки его падали капли дождя, калоши хлябали. Не останавливаясь, знакомой дорогой завернулъ онъ въ коридоръ, снялъ ключъ съ гвоздя въ буфетѣ и, понуривъ голову, пошелъ дальше и дальше въ самую глубину коридора. Тамъ онъ остановился у чулана, носившаго названіе 24 No. Ключъ въ замкѣ щелкнулъ и онъ вошелъ. Въ каморкѣ было темно и сыро, какъ въ погребѣ. Зажженная свѣчка освѣтила кровать у стѣны, хромоногій столъ, два стула и окно, прорубленное какъ то сбоку, въ углу. Очевидно, это былъ прежде чуланъ для какихъ нибудь хозяйственныхъ принадлежностей, но практическій хозяинъ заблагоразсудилъ превратить его въ номеръ и брать съ него низкую плату, рублей пять или шесть въ мѣсяцъ. Замѣчательно, что онъ никогда не оставался пустымъ. Крошечная желѣзная печка чернѣлась въ углу, и между ею и кроватью оставался только узкій проходъ.

Вошедшій снялъ мокрую одежду и, дрожа отъ холода, пошелъ въ коридоръ за дровами. Вскорѣ желѣзная печка затрещала, запылала, и въ каморкѣ стало вдругъ душно и жарко, какъ въ банѣ. Онъ сѣлъ на кровать противъ печки и, снявъ пальто, съ наслажденіемъ сталъ грѣться. Это былъ молодой человѣкъ лѣтъ двадцати двухъ, высокій и стройный, съ смуглымъ оттѣнкомъ кожи южныхъ странъ. Глубоко сидящіе глаза, подъ черными красивыми бровями, какъ то задумчиво, тупо и покорно устремлялись на пламя; всѣ черты его были тонки и рѣзки; очеркъ головы, лица, всей фигуры представлялъ что-то не русское, говорилъ о другой крови, о другомъ племени и расѣ. Онъ былъ блѣденъ; ввалившіяся щеки оттѣнялись едва пробивавшейся черной бородой и такими же усами надъ верхней губой, уныло сжатой и не привыкшей къ улыбкѣ. Апатично онъ сидѣлъ у огня; не то недугъ, не то какое-то уныніе сковывало и горбило молодые члены, набрасывая на него печать преждевременной дряхлости. Онъ былъ студентъ медицинскаго факультета, уже второй годъ пріѣхавшій изъ родныхъ степей Бессарабіи въ суровый климатъ бѣлокаменной столицы. Перебиваясь со дня на день стипендіей и кое-какими уроками, онъ зубрилъ ученую премудрость, чтобы получить дипломъ и выбиться изъ бѣдности, гнетущей его съ самаго дѣтства. Холодно и аккуратно распредѣлилъ онъ каждый часъ своего дня, не отклоняясь въ сторону и идя къ извѣстной цѣли. Не разсчиталъ онъ только одного: вліянія климата и измѣненія привычекъ. Онъ самъ не понималъ, почему онъ вянетъ съ каждымъ днемъ, имѣя уголъ, пищу и одежду, тогда какъ тамъ, на родинѣ, онъ часто спалъ подъ открытымъ небомъ, питался овощами и хлѣбомъ, утомлялся физически. Во снѣ ему снились родные виноградники и воды Днѣстра, въ которыхъ онъ почерпалъ и крѣпость и силу, но онъ бросилъ ихъ для карьеры и положенія въ свѣтѣ.

«Только вопросъ времени», рѣшалъ онъ: — «пять лѣтъ промаяться здѣсь, и тогда мнѣ открыта дорога на всѣ четыре стороны». И онъ апатично поддавался недомоганію, зубря и прозябая въ ожиданіи будущихъ благъ. У кровати была полка съ книгами и записками лекцій. Онъ досталъ ихъ и углубился въ чтеніе. Наука доставалась ему тяжело, онъ не былъ къ ней подготовленъ, но упорство и терпѣніе преодолѣвали трудности и двигали его все ближе и ближе къ цѣли. Между тѣмъ желѣзная печь погасла и въ комнатѣ снова воцарились сырость и холодъ. «Самоваръ можно», подумалъ онъ, дрожа и снова облекаясь въ пальто и пледъ. Звонка въ его номерѣ не было, онъ всталъ, чтобъ пойти въ буфетъ и велѣть себѣ подать самоваръ. Давно его здѣсь всѣ знали, и онъ заслужилъ репутацію скромнаго, тихаго жильца, который не дебоширилъ и не пьянствовалъ, какъ другіе.

— Ѳедотъ, самоваръ! сказалъ онъ, отъискавъ коридорнаго.

— Сейчасъ, баринъ.

— Ты все сейчасъ, да сейчасъ, а самъ ни съ мѣста, замѣтилъ молодой человѣкъ и въ его выговорѣ слышался чуждый акцентъ.

— Мигомъ, баринъ, согрѣю. Вы покуда походите по коридору, анъ время-то и пройдетъ незамѣтно.

— Зачѣмъ же я буду ходить?

— Такъ; вотъ у васъ сосѣдка завелась; — ее посмотрите, какъ будетъ выходить.

— Развѣ занятъ 25-й?

— Занятъ съ утра сегодня. Чудная какая-то пріѣхала, за шампанскимъ меня послала и три рубля на чай пожаловала.

— У нея, вѣроятно, и собесѣдникъ уже есть?

— Будетъ, должно быть. Вамъ слышнѣе, что у нея дѣлается, стѣнка-то тонкая. Ни чаю, ничего не спросила, а прямо бутылку шампанскаго. Можетъ, выпьетъ да пѣсню затянетъ, али плясать пойдетъ, вотъ вамъ и занятно будетъ.

Молодой человѣкъ молчалъ, прислонившись къ притолокѣ. Передъ нимъ очутился конторщикъ, который еще прежде освѣдомлялся о его приходѣ.

— Г. Ральфъ, должокъ за вами, проговорилъ онъ, потирая руки.

— Я приготовилъ; отвѣтилъ тотъ апатично: — завтра внесу въ контору.

— Похвальная аккуратность. Я бы и не подумалъ вамъ напомнить, но знаете, долгъ службы… Хозяинъ съ меня взыскиваетъ.

— Я понимаю. Сроки я всегда помню.

Въ это время раздалось по коридору бряцанье шпоръ и сабли, и какой то военный скоро прошелъ мимо.

— 36-я дома?

— Дома, дома, пожалуйте! отозвалось изъ 36-го номера, и сама хозяйка въ свѣтло-голубомъ фланелевомъ халатѣ со шнурами и кистями появилась въ дверяхъ своего номера.

Послышался поцѣлуй, смѣхъ, и тутъ же крикливый голосокъ потребовалъ коридорнаго.

— Ѳедотъ, пять бутылокъ пива, двѣ игры картъ и закуску. Кутить будемъ! Да 18-го зови скорѣе, скажи: Борисъ пришелъ…

— Слушаю-съ. Бѣгу, лечу…

— Куда же ты?

— Вотъ только самоваръ 24-му.

— Здравствуйте, Herr Ральфъ. Что это, какой невеселый, кислый… Голова болитъ?

Молодой человѣкъ покраснѣлъ до ушей и еще болѣе нахмурилъ свои черныя брови.

— Нѣтъ, не болитъ, произнесъ онъ мрачно.

— А я думалъ: ни такой кислый, навѣрно голова болитъ. Надо веселиться, кушать больше…

— Я кушаю, сколько мнѣ надо.

— Эмма! послышалось изъ номера.

Нѣмочка крикнула: сейчасъ! погрозила пальцемъ Ральфу и исчезла за дверью.

IV.

Ральфъ пошелъ въ свою каморку, куда Ѳедотъ уже внесъ кипящій самоваръ.

Эта сценка расшевелила его нѣсколько застывшіе нервы. Женщинъ онъ избѣгалъ и боялся, какъ огня. Никто такъ не могъ отвлечь его отъ цѣли, какъ женщины. Онъ вычеркнулъ ихъ совсѣмъ изъ своего бюджета. Онъ презиралъ жалкіе образчики женщинъ, попадавшіеся ему на пути, видѣлъ насквозь ихъ продѣлки и сторонился отъ нихъ, какъ отъ заразы. Когда онъ пріѣхалъ совсѣмъ юношей, два года тому назадъ, онъ попался въ когти одной изъ нихъ, испыталъ все нахальство, попрошайство, обманъ, вырвался съ отвращеніемъ и съ тѣхъ поръ старался быть неуязвимымъ и недоступнымъ для всѣхъ заманиваній и подмигиваній, которыми награждали его сосѣдки по коридору, разставлявшія свои сѣти гдѣ попало, порою изъ любви къ искусству, порою изъ голода и нужды. Садясь за самоваръ, Ральфъ невольно подумалъ, что у него новая сосѣдка въ 25-мъ номерѣ. Онъ прислушивался, ему стало какъ-то веселѣе. Природа говорила свое, и близкое сосѣдство женщины возбуждало въ немъ невольное любопытство, охлаждаемое впрочемъ презрѣніемъ. «Помойная яма эта Москва!» рѣшилъ онъ при мысли, что и тутъ, въ сосѣдствѣ, шампанское и кутежъ играли первую роль. Ихъ раздѣляла только дверь съ заложеннымъ крючкомъ, у которой стояла его кровать, и всякій звукъ былъ отчетливо слышенъ. Но въ номерѣ царствовало полнѣйшее молчаніе и только отдавался глухой гулъ шаговъ. Холодъ начиналъ снова пробирать его, не смотря на горячій чай, и онъ уже подумывалъ о томъ, чтобы опять протопить желѣзную печку.

Въ сосѣднемъ номерѣ зазвенѣлъ задѣтый бутылкою стаканъ. «Одна пьетъ, эдакой еще не бывало… Съ горя, съ радости ли? Наслѣдство, можетъ быть, получила и не знаетъ, куда деньги дѣвать? Вотъ двигаетъ стуломъ, упала какъ будто. Къ моей стѣнѣ подошла, шаритъ, ощупываетъ. Какъ близко? У нея тамъ вѣшалка въ этомъ углу. Должно быть, не дождалась кого ей нужно, хочетъ надѣть пальто и идти къ нему или за нимъ»…

На башнѣ, въ ночной тишинѣ успокоившагося города, пробило двѣнадцать.

У 36-й шелъ пиръ. Номеръ былъ растворенъ настежь, и оттуда вились клубы табачнаго дыма, слышались пьяные возгласы, звонъ бутылокъ и стакановъ. Большая компанія веселилась на распашку, кричала, ссорилась; нѣсколько паръ выбѣгало въ коридоръ и шепталось, устраивая свиданія. «Сосницкая, Мейеръ, Любавская», узнавалъ всѣхъ студентъ по голосамъ.

Онъ былъ озлобленъ и одинокъ. Онъ мечталъ о тихой жизни семейнаго дома и, не имѣя ни матери, ни сестеръ, представлялъ себѣ тѣсный, домашній кружокъ идеаломъ всякаго благополучія. Еслибъ хоть разъ въ жизни сбросить съ себя это ежедневное бремя заботъ и мыслей о кускѣ насущнаго хлѣба, пожить на всемъ готовомъ, за чужими руками… А тутъ вонъ пуговицы отлетѣли, бѣлье разорвалось и все надобно чинить самому. Да еще кругомъ этотъ гамъ и шумъ…

Онъ затопилъ печку, пришилъ нѣсколько пуговицъ и легъ въ постель, рѣшившись непремѣнно спать. Жаръ комнаты навѣвалъ на него нездоровую, чуткую дремоту… Задремалъ и проснулся: около его постели, съ другой стороны двери, ему чудилось, что кто-то шарилъ, водилъ руками, возился… «Неужели не засну?» думалъ онъ: — «прежде я, бывало, спалъ, какъ убитый, а теперь малѣйшій шорохъ меня будитъ и тревожитъ… Странно, однако, зачѣмъ около меня, зачѣмъ такъ близко?..»

Онъ всталъ, накинулъ пледъ и выглянулъ въ коридоръ. Было ужь поздно, лампа чуть свѣтила, дымясь; дверь 36-го номера была заперта, и оттуда слышался одинокій гулъ мужскаго баса и слабый, будто замирающій женскій смѣхъ, — звуки кончавшейся оргіи… Кругомъ была тишина, шаги смолкли и раздавалось только храпѣніе прислуги.

Ральфъ вошелъ опять къ себѣ, заперся на ключъ, потушилъ свѣчу и легъ. Яснѣе стала замѣтна полоса свѣта изъ подъ двери сосѣдняго номера. Нѣсколько минутъ царила полнѣйшая тишина: потомъ вдругъ опять шорохъ быстрый, торопливый, колеблющіеся шаги, шумное дыханіе, потомъ стукъ опрокинутаго стула, сдержанный стонъ и хрипѣніе, страшное, тяжелое хрипѣніе совсѣмъ близко, возлѣ него, надъ его головой…

Молодой человѣкъ вскочилъ въ ужасѣ, потому что это былъ уже не шорохъ, а толчки, удары, барахтанье чего-то тяжелаго и страшнаго объ его дверь. Онъ зажегъ свѣчу, отодвинулъ кровать и сталъ на-готовѣ. Хрипѣніе продолжалось, хрипѣніе задыхающагося человѣка, отъ котораго волосы на головѣ становились дыбомъ… Внѣ себя, Ральфъ вскочилъ на кровать, отперъ крючокъ и съ размаха навалился всей тяжестью на дверь; обои съ той стороны лопнули, одна половинка подалась, но другую что-то держало, заграждало дорогу. Онъ пролѣзъ въ отверстіе двери и очутился въ сосѣднемъ номерѣ. Свѣчка, стоявшая на столѣ, освѣщала пустую бутылку, стаканъ, кусокъ веревки и ножъ. У вѣшалки, въ нишѣ двери, какъ то неестественно вытянувшись, стояла женщина. Голова ея закрыта была свѣсившимся надъ нею пальто и ноги тихо болтались о притолоку двери, не достигая пола. Онъ подбѣжалъ къ женщинѣ, сорвалъ пальто съ ея головы и остолбенѣлъ… Натянутая веревка обвивалась вокругъ ея шеи и какъ-то неестественно вздергивала голову къ верху.

Не то свистъ, не то визгъ, тихій и хрипящій, вылеталъ изъ ея горла; безсильно вытянутые члены подергивались послѣдними предсмертными судорогами.

Ральфъ самъ не помнилъ потомъ, какъ онъ сдѣлалъ все, что нужно было сдѣлать, какъ схватилъ ножъ, какъ разрѣзалъ веревку, какъ освободилъ горло женщины, рухнувшей съ размаху къ его ногамъ. Онъ дѣйствовалъ сгоряча, безсознательно, подъ вліяніемъ инстинкта, научающаго самаго робкаго и неопытнаго человѣка, какъ поступать въ минуту опасности. Но сознаніе вдругъ пришло и онъ испугался: онъ одинъ въ чужомъ номерѣ, съ глазу на глазъ съ мертвецомъ, страшнымъ и ужаснымъ въ своей неподвижности и мрлчаніи, съ выкатившимися, налившимися кровью глазами и багрово-синимъ лицомъ… Онъ опрометью кинулся опять къ себѣ, отворилъ дверь и пустился бѣжать безъ оглядки по коридору.

— Ѳедотъ, Аграфена! будилъ онъ коридорнаго и горничную. — Вставайте, скорѣе, скорѣе!

— Что такое? мычалъ со сна коридорный.

— Въ 25-й! Скорѣе…

— Да что? Пожаръ что-ли?

— Повѣсилась! Я съ петли снялъ…

— Кого?

— Ее; скорѣе…

— Охъ, я не пойду! протестовала горничная, крестясь.

— Разбуди конторщика, хозяина… Еще она, можетъ быть, жива?

— Это надо за полиціей, отозвался изъ угла голосъ старика.

— Да что такое? опомнился наконецъ Ѳедотъ, натягивая сапоги.

Ральфъ, сбивчиво и весь дрожа, разсказывалъ происшедшее. Между тѣмъ горничная, опрометью, какъ была въ рубашкѣ, побѣжала прямо къ помѣщенію конторщика.

— Альбертъ Карловичъ! вставайте, бѣда какая приключилась! причитала она, стучась въ его дверь.

Дверь щелкнула; въ ту же минуту нѣсколько дверей отворилось, и любопытныя, заспанныя лица жильцовъ и жилицъ высунулись изъ своихъ логовищъ.

— Пожаръ! проносилось но коридору.

— Горимъ! подхватилъ кто-то.

Коридоръ вдругъ наполнился. Разбудили хозяина и цѣлая процессія направилась къ 25-му номеру. Ральфъ слѣдовалъ сзади всѣхъ, ни за что не рѣшаясь войти одинъ въ роковой номеръ. Во главѣ всѣхъ шелъ ветеринаръ, бойкій, разбитной малый, въ халатѣ и туфляхъ на босу ногу.

— Струсили! чего тутъ трусить, говорилъ онъ. — Умерла, такъ похоронимъ, а жива — вылѣчимъ.

Всѣ попятились передъ страшной картиной; онъ одинъ храбро поднесъ свѣчу къ ея глазамъ, ощупалъ руки, приложилъ ухо къ сердцу.

— Сердце еще бьется, объявилъ онъ. Спирту надо дать понюхать.

Ральфъ бросился къ себѣ и принесъ склянку со спиртомъ.

— Эхъ вы, юноша!.. Дѣло-то начали, а потомъ и на попятный дворъ… Вотъ посмотрите, какъ я буду дѣйствовать.

— Молодецъ Захаровъ! послышались восклицанія.

Но не смотря на хвастливыя заявленія ветеринара, самоубійца не приходила въ себя. Признаки жизни были сомнительны, и хозяинъ распорядился послать за полиціей.

— Бѣдная! раздавалось въ толпѣ. — За что себя погубила?

— То-то ужь она и на чай-то мнѣ три рубля дала, сообразилъ Ѳедотъ: — на, говоритъ, Ѳедотъ, повеселись хоть ты!

— А мы-то тутъ бѣсились, кричали… Не передъ добромъ!

Прибѣжала и нѣмочка изъ 36-го номера. Соблазнительная небрежность ея одежды обратила на нее вниманіе молодежи, и мало-по-малу шутки и смѣхъ безцеремонно раздались вокругъ бездыханнаго тѣла чужой, никому неизвѣстной женщины.

Однако ветеринаръ, съ помощью Ральфа, перенесъ ее на диванъ къ окну и открылъ форточку. Студентъ уже болѣе не боялся ея; онъ откидывалъ волосы съ ея лба, теръ ей виски спиртомъ и употреблялъ всѣ усилія, чтобъ добиться движенія. Но спокойно и безстрастно, какъ будто угомонившись отъ всѣхъ бурь жизни, лежало блѣдно-восковое лицо на подушкахъ дивана. Синева и напряженность пропала и, казалось, замѣнилась неподвижностью смерти.

Но Ральфу казалось, что подъ рукою его бьется живое сердце, обязанное ему жизнью, — на горе, на радость ли? Кто знаетъ объ этомъ? Но человѣкъ привыкъ ужасаться смерти и этой привычки не уничтожатъ никакіе доводы разсудка.

Наконецъ прибыла полиція, а съ нею и врачъ. Онъ долго возился, прикладывалъ разные инструменты къ губамъ, груди, глазамъ и наконецъ объявилъ, что, по его мнѣнію, жизнь не вполнѣ угасла.

— Сильнѣйшій обморокъ, — неминуемое послѣдствіе удушенія. Отправьте ее въ клинику. — Тамъ ей произведутъ искусственное дыханіе, усилятъ тоны сердца… Я напишу отношеніе… Есть у нея родные, знакомые?

— Неизвѣстно; она пріѣхала только сегодня утромъ.

— Какой непріятный случай, обратился врачъ къ хозяину, уже хлопотавшему о наймѣ извощика и отправкѣ больной.

— Я одинъ не поѣду, отговаривался Ѳедотъ: — ну, какъ дорогой она у меня помретъ.

— Съ тобой городовой поѣдетъ. Берите-ка ее: извощикъ ждетъ.

Въ непогоду, въ бурную ночь, женщину сдали въ больницу, положили на койку подъ № 61, сняли съ нея платье и приготовили для экспериментовъ. Отнынѣ она была субъектъ, принадлежащій или могилѣ, или наукѣ.

Въ газетахъ, начиная съ «Полицейскихъ Вѣдомостей», появился отчетъ объ одномъ изъ ежедневныхъ происшествій столицы, отчетъ кончавшійся стереотипной фразой: «причина самоубійства неизвѣстна».

Между тѣмъ, въ вещахъ пріѣзжей, опечатанныхъ полиціей, нашелся паспортъ на имя жены штабсъ-капитана Бѣлоконова, дворянки Марьи Бѣлоконовой, тридцати двухъ лѣтъ.

V.

Изъ отчета богоугоднаго заведенія душевно-больныхъ доктора К. въ Москвѣ.

«Дворянка Марья Бѣлоконова, 32-хъ лѣтъ, поступила 23-го октября 18.... выписана совершенно здоровою 12-го апрѣля. Поступила изъ * * * больницы, послѣ покушенія на самоубійство посредствомъ повѣшенія. Возвращена къ жизни съ признаками страдательной меланхоліи. Состояніе при поступленіи: больная средняго роста, тѣлосложенія сухощаваго, но крѣпкаго; дыханіе поверхностно, отвѣты медленны, взглядъ нерѣшительный, несмѣлый и какъ-бы пугливый, глаза опущены. Впослѣдствіи замѣчено, что Бѣлоконова ѣла очень мало, постоянно сидѣла съ опущенной головой и полузакрытыми глазами, не помнила, откуда она прибыла, сколько ей лѣтъ, не сознавала ни своего положенія, ни своей обстановки; представленіе и самосознаніе спутаны. Чувствительность кожи была притуплена: глубокіе уколы булавкой вызывали слабую боль, кровь не вытекала изъ уколотыхъ мѣстъ. Бѣлоконова относилась ко всему окружающему почти безразлично, ни на что не жаловалась, ничего не просила.

«Аппетитъ и сонъ были хороши: больная принимала лѣкарство когда ей давали его; также вязала чулокъ, если ей давали его въ руки, и не бросала въ теченіе почти цѣлаго дня; почти постоянно сидѣла на одномъ и томъ же мѣстѣ съ опущенной головой и полузакрытыми глазами, иногда плакала безъ видимой причины.

«До послѣднихъ чиселъ марта не произошло видимыхъ перемѣнъ въ состояніи умственнаго здоровья больной. Начиная же съ этого времени, она стала видимо поправляться: чувствительность кожи постепенно возвращалась, грустное выраженіе лица перестало такъ рѣзко бросаться въ глаза; больная все больше и больше какъ бы пробуждалась отъ сна; сознаніе, память возвращались исподоволь, но все же относительно скоро, такъ что 10 апрѣля больная могла связно разсказать слѣдующее: „Родомъ я изъ… губерніи… уѣзда; родителей не имѣю, близкихъ родственниковъ также; была замужемъ пять лѣтъ за офицеромъ Бѣлоконовымъ, имѣла отъ этого брака трехъ дѣтей, изъ которыхъ послѣдняя дочь, 10-ти мѣсяцевъ отъ роду, нечаянно убита въ минуту запальчивости роднымъ отцомъ своимъ, арестованнымъ за убійство; чѣмъ рѣшено это дѣло, — мнѣ неизвѣстно. Пріѣхала въ Москву съ твердымъ намѣреніемъ лишить себя жизни, а что затѣмъ произошло — не помню“.

„Болѣзнь въ этомъ случаѣ произошла, вѣроятно, отъ рода самоубійства, избраннаго больной: приливъ крови къ мозгу могъ обусловить страданіе оболочекъ самаго мозга и нарушить его отправленія. Разныя же непріятности, которыя больная перенесла дома, только подготовили организмъ къ воспріятію вреднаго дѣятеля. Выписана окончательно здоровою 12 апрѣля“.

VI.

За нѣсколько дней до 12-го апрѣля, въ маленькомъ садикѣ богоугоднаго заведенія душевно-больныхъ, на скамейкѣ сидѣли двѣ женщины. Обѣ были въ сѣрыхъ казенныхъ халатахъ съ бѣлыми платками на головахъ, обѣ ничего не дѣлали и грѣлись на солнцѣ. Кругомъ желтѣлъ красный песокъ дорожекъ, и голые сучья деревьевъ начинали наливаться почками. Птицы весело чирикали, все говорило о возрожденіи, о пробужденіи изъ спячки послѣ долгой зимы.

Не смотря на одинаковую больничную одежду, большая разница замѣчалась въ этихъ двухъ женщинахъ. Одна была старуха лѣтъ за пятьдесятъ, съ темнымъ ипохондрическимъ цвѣтомъ лица и. тоскливымъ взглядомъ. Другая, съ коротко остриженными темными волосами, выбивавшимися изъ подъ платка, казалась совсѣмъ безъ возраста, — то старуха, то дитя. Порою лицо ея покрывалось морщинами и складками, какъ бы слѣдами прожитыхъ бурь и страданій; порою же свѣтло и наивно свѣтились глаза подъ длинными рѣсницами, вспыхивалъ тонкій румянецъ, углы и складки сглаживались, и все лицо свѣтлѣло, какъ у ребенка. Эти переходы, почти всегда внезапные и неожиданные, составляли особенность ея физіономіи и придавали ей оригинальность и прелесть неуловимую.

— Вотъ вы-то выздоровѣли, голубушка моя Марья Аркадьевна, говорила старушка какимъ-то жалобно ноющимъ тономъ: — а мнѣ все нѣтъ перемѣны; и день и ночь все одна и та же тоска.

Марья Аркадьевна вздохнула въ отвѣтъ, не зная, что сказать. Всѣ банальныя утѣшенія были непримѣнимы къ этой несчастной, страдавшей періодическимъ, наслѣдственнымъ сумашествіемъ, противъ котораго всѣ лѣкарства были безсильны.

— Какъ я завидовала вамъ, когда васъ сюда привезли! продолжала ныть больная: — вы были все время какъ безъ памяти, какъ во снѣ; бывало, смотрю на васъ и думаю: вотъ вѣдь пошлетъ Богъ другимъ и сумашествіе-то хорошее; ни страданій, ни тяжести, ни тоски этой гнетущей, которая давитъ меня здѣсь и здѣсь…

И она била себя по груди и головѣ.

— Господи, думаю: лучше бы мнѣ въ ранахъ и гноищѣ лежать, лучше бы на четверенькахъ ползать, какъ вонъ та идіотка, чѣмъ этакъ-то мыкаться на свѣтѣ живымъ мертвецомъ. Для чего я живу? Для чего небо копчу? На что мнѣ память и умъ, когда я хожу, какъ истуканъ, ничѣмъ не могу заняться, въ тягость себѣ и другимъ…

И какіе-то тихіе, ноющіе стоны поминутно срывались съ ея губъ. Бѣлоконова взяла ея руки и крѣпко ихъ пожала.

— Я буду васъ часто навѣщать, голубушка, Надежда Ивановна, вы выздоровѣете, будете опять по прежнему. Вѣдь бывало же это съ вами, и проходило.

— Нѣтъ, вы меня навѣщать не будете: я тоску нагоняю на всѣхъ. Вы теперь словно къ жизни народились; васъ все будетъ занимать, веселить, здоровье ваше — дорогой даръ! — и день и ночь будетъ съ вами, и вы забудете это печальное мѣсто, гдѣ столько слезъ и стоновъ, и вздоховъ… А я? Рубашку бы послѣднюю отдала, лишь бы мнѣ денекъ пожить такъ, какъ всѣ живутъ.

Слезы состраданія навернулись на глазахъ Бѣлоконовой.

— Вы вотъ плачете, а я и плакать не могу… Нѣтъ у меня слезъ! А еслибъ слезы то у меня были, я знала бы, что моей болѣзни конецъ. Бывало, начинаю плакать сладко, умиленно, плачу дни и ночи, — и вдругъ дѣлаюсь опять живая, чувствую себя человѣкомъ… А теперь сухи глаза мои, нѣту въ нихъ ни одной слезы…

И она мѣрно качалась, скрещивая руки и поднимая взоръ къ небу въ безъисходной тоскѣ. Къ нимъ вдругъ подлетѣла, странно подпрыгивая, черная и худая, какъ скелетъ, женская фигура въ сѣромъ больничномъ халатѣ, съ блуждающей лукавой улыбкой и какимъ-то острымъ, бездумнымъ, совершенно сумашедшимъ взглядомъ.

— Вы мать Иродіады? скороговоркой накинулась она на Надежду Ивановну: — это вы велѣли просить голову Іоанна Крестителя на серебряномъ блюдѣ? У Ирода, у царя іудейскаго? А это ваша дочь? Иродіада святая! Плясаша и скакаша!.. Да я лучше спляшу, ей Богу, лучше.

И она вдругъ начала выдѣлывать разные па и круги на одномъ мѣстѣ.

— Видѣли? докончила она съ торжествомъ и задыхаясь отъ радостнаго смѣха: — а то думали, я не съумѣю. Я и Ирода, и Иродіаду, и ихъ мать за поясъ заткну. Я — царица Савская, — супруга царя Соломона!

— Счастливица! прошептала Надежда Ивановна: какъ бы я желала бытьна ея мѣстѣ.

Въ эту минуту, къ нимъ подбѣжала горничная и начала тащить за собой веселую сумашедшую, одержимую маніей величія.

— Констанція Андревна, пожалуйте! Докторъ не велѣлъ вамъ сюда ходить. Вонъ ваше мѣсто.

— Кто не велѣлъ? Я сама царица!

— Зовутъ васъ… Царь Соломонъ зоветъ.

— Такъ бы и сказала. Мужъ жену спрашиваетъ, должна идти. Все въ шашки играютъ? Старый и малый; Соломонъ съ Давидомъ.

— Кончили; васъ спрашиваютъ.

— Цыцъ!.. Не тащи меня; я Иродіадиной матери допросъ дѣлаю! кричала сумашедшая, топая ногой и возвышая голосъ.

Послышались шаги и голоса; по дорожкѣ, въ сопровожденіи сидѣлки и ординатора, приближался господинъ среднихъ лѣтъ, довольно красивой наружности, съ черной бородой, свѣжимъ цвѣтомъ лица и разсѣяннымъ, какъ бы во что-то углубленнымъ взглядомъ красивыхъ, темно-карихъ глазъ.

Шелъ онъ бодро и торопливо, не смотря на начинавшуюся тучность отъ сидячей жизни кабинетнаго человѣка.

— Безпорядки! замѣтилъ онъ горничной, изъ всѣхъ силъ тащившей сумашедшую прочь. — № 31 должна быть теперь уже въ ваннѣ.

— Бушуетъ съ утра! протестовала горничная.

Докторъ К. подошелъ къ сумашедшей и положилъ ей руки на плечи.