Прельщение Литовское

Прельщение Литовское Церковно-историческая повесть

Текст печатается по изданию: Лебедев В. П. Прельщение литовское. Спб.: Изд-во П. П. Сойкина, 1904.

Лавров А. И. Красное Солнышко: Повесть из дохристианской эпохи на Руси / А. И. Лавров. Брат на брата: Историческая повесть-хроника / Н. А. Алексеев-Кунгурцев. Прельщение литовское. Церковно-историческая повесть / В. П. Лебедев.

Ярославль: Верх.-Волж, кн. изд-во, 1994.

I. Грубство новгородское

Тысяча четыреста семидесятый год много худого принес земле Новгородской. И знамения разные являлись, от которых трепетало сердце у людей старых, опытных, любивших свой город родной. Сильная буря сломала средь белого дня золотой крест на храме святой Софии; древние херсонские колокола в Хутынском монастыре сами собою звонили, да так печально, жалостно, что и мужей слеза прошибала, а жены новгородские прямо ручьями разливались.

В один теплый весенний денек шум и гул стоял по всему Нову-городу. Не звонил вечевой колокол, а толпы народные черным лесом стояли на площадях да улицах.

— Что это всполошились наши мужики-вечники? — говорила степенная вдова Анфиса Марковна, выйдя за ворота своих изрядных хором, что стояли в Торговом конце.

Спрашивала степенная вдова свою знакомку Феклу Потапьевну, что спешила куда-то мимо ворот. Да, видно, особого дела не было у дородной Феклы, потому что тотчас же остановилась она и долгую беседу повела с Анфисою.

— И сама не знаю, матушка Анфиса Марковна, — заговорила она частехонько. — Валом валит народ, криком кричит. А с чего так всполошился — неведомо.

— Ахти, матушка Фекла Потапьевна, слыхала ли ты, каковы чудеса объявились? Даже и молвить жутко… Была ль ты в Евфимьевском монастыре, прикладывалась ли к иконе Богоматери?

Дородная Фекла вся так и насторожилась: кажись, знала она все новости новогородские и сама первая обо всем благовестила, а тут знакомка про что-то говорит, что ей неведомо, про что она слыхом не слыхала.

— Говори же, мать моя, говори скореича.

— Мне вчера блаженнеиький Игнатушка сказывал, — заторопилась Анфиса Марковна. — Шла обедня в монастыре, церква полным-полнехонька была… как пошли православные ко кресту прикладываться да воззрились на святую икону Богоматери — так и объял их ужас великий: плакала икона-то святая! Слышь, горькими слезами плакала. Тут весь народ на колени попадал, оробел, ужаснулся.

Ахала и вздыхала Фекла Потапьевна, слушая весть необычную. Анфиса же Марковна расписывала ей о том случае дивном всякими разводами,..

— Игнатушка блаженнеиький одну слезку Богородицыну поймал… Чудо великое свершилось: слезка-то у него на руке застыла и жемчужинкой стала,.. Показывал мне ту жемчужинку Игнатушка.

Опять заохала и завздыхала Фекла Потапьевна. В свою очередь захотела ока новостью удивить знакомку свою: дескать, не одна ты обо всем сведома, и мы кой-что знаем.

— А слыхала ль, мать моя, что Марфа Борецкая ладит делать?

— Не слыхала, Феклушка.

Обе знакомки уселись на лавочку у ворот: стоя-то не поговоришь много.

— А вот что затеяла Марфа Борецкая… Ведаешь, каких гостей ждут в Новгород?

— Литовцев-то? Знаю.

— А среди заурядных литовцев наедет сам князь Михаил Олелькович. Сказывают, муж зело леповидный, витязь храбрый и роду знатного. Так Марфа-то Борецкая удумала, как гостей принять… Казны-то у нее бочками не вывезешь… Домов у нее по всему Нову-городу многое множество… Вот и сказала Марфа Борецкая посаднику и всем людям степенным, что дает жилье литовцам без всякой корысти. А самому князю Михаилу Олельковичу отводит она хоромы богатые в Софийском конце. Чай, понимаешь, какая ей за то слава будет? И так по всему Нову-городу Марфино имя гремит… Теперь же пойдет о ней молва до самого Киева. В Киеве-то на престоле сидит брат князя Михаила, Симеон…

Теперь настала пора Анфисе охать да удивляться.

— И куда это Марфа тянется! Гордыня-то в ней великая, а казны золотой да серебряной покойный Исаак Борецкий вдоволь ей оставил…

— Не ладит ли она посадницей стать? — молвила Фекла Потапьевна.

— Да что ты, мать моя! Она и так повсюду посадницей слывет…

— Не о том говорю… То по мужу кличка, а Марфа по себе хочет быть…

— Да это не слыхано, не видано. Ужли баба будет над великим Новым-городом стоять!

Долго еще говорили бы знакомки про Марфу Борецкую, да помешал им новый прохожий…

— Игнатуша блаженненький идет, — обрадовалась Анфиса Марковна.

Из-за угла мелкой припрыжкой бежал любимый ново-городцами юродивый Игнатушка. Был он в одной рубахе холщовой, что носил зимой и летом. Космы черных волос с проседью раздувал весенний ветер, и падали они на худые плечи и впалую грудь, Очи у блаженного были большие, блестящие — горели ярким огнем, думой горячей, скорбной, непрестанной. Босыми ногами торопливо переступал он по улице пыльной.

Добежал юродивый до двух знакомок, сел рядом с ними на скамейку.

— Что скажешь, Игнатушка? — спросила Анфиса Марковна.

— Ох вы, женки новогородские, — заговорил блаженный, качая косматой головой, — сидите вы тут да беседушку разводите, языки-то у вас звонят-звонят… А скоро другой звон пойдет по всему Нову-городу великому — не радостный звон, погребальный…

— Упаси Боже!

— Господи помилуй!

Обе знакомки осенились крестным знамением. А блаженный болтал грязными ногами да покачивал головой косматой.

— Да кого ж хоронить будут, Игнатушка? — спросила-осмелилась Анфиса Марковна.

— Был владыка, и нет владыки, — забормотал юродивый. — Пусто станет в хоромах архиепископских, останется стадо без пастыря… А новый пастырь на место сядет — не в ту сторону глядеть будет…

Крестясь и вздыхая, слушали женщины загадочные речи блаженного. Быстрая догадкой Анфиса Марковна первая уразумела кое-что. Поняла она, что говорит юродивый о болезни архиепископа Новогородского Ионы и пророчит владыке близкую кончину.

— Кого же на место владыки посадят? — спросила она Игнатушку.

— А того, кто Москву любит, — быстро ответил блаженный.

— Надо быть, Феофила, протодьякона, — молвила со страхом Анфиса Марковна. — Суровый владыка будет, неласковый.

Поговорив с женками и смутив их своим пророчеством, поднялся блаженный со скамейки и убежал вдоль по улице, подымая пыль великую.

— Вернись, Игнатушка, попей али поснедай чего, — кричдла ему вслед Анфиса Марковна. Но не слушал блаженный и скрылся за углом.

— Ужли на место владыки Феофила выберут? — заговорила Фекла Потапьевна.

— На посох архиепископский Пимен, ключник владычный, тоже зарится. По душе бы он был Великому Новгороду, не стал бы тянуть на руку московскую…

К обеим женам новогородским подошел тут степенный купец, Илья Микулич, давний знакомец их. Шел он скоро и было тревожно лицо его.

— Здравствовать вам, — молвил он, снимая шапку. — Худые дела творятся на площади вечевой…

Присел Илья на лавочку возле двух кумушек и стал вытирать ширинкою цветною лицо вспотевшее.

— Что же там деется? — наперебой пристали к нему обе женки.

— А вот что. Худые мужики-вечники грубство великое учинили супротив великого князя московского. Сейчас видел я — набросились они на московского гостя, купца Данилу, и его тяжкими побоями обесчестили. Опашень разорвали, однорядку скинули и шапку ногами потоптали. В кровь разбили голову… А за что — спроси? Хотел Данила с одного посадского долг взыскать, а тот от долга отрекается, платить не хочет… Повел его Данила к наместнику великокняжескому, а толпа по дороге набросилась, посадского отбила, купца окровавила. Чай, теперь пошлют бояре московские великому князю отписку о грубстве новогородском. А великий князь Иван Васильевич теперь зело силен стал, даже хана ордынского не страшится. Беда будет нашей отчине — Нову-городу Великому! А ведаете, кто худых мужиков, вечников горластых, на московского купца натравливал?

— Чай, Борецкие? — спросила Анфиса.

— Верно. Дмитрий Борецкий сам в толпе был. Худо смотрит Марфа за сынками своими; такие стали буяны, что никому житья нет. А Марфа на свою голову им попущает…

— Да что ж мы сидим тут, — спохватилась Анфиса Марковна. — Пожалуйте, гости дорогие, в мою избенку бедную. Теперь к полудню близко, время поесть да выпить.

По обычаю учтивому, стали гости отнекиваться, да хозяйка хлебосольная их не слушала — за рукава повела в свои хоромы.

Челядь была у Анфисы Марковны расторопная; мигом стол накрыли, нанесли пирогов, калачей, вареного, жареного, наставили всяких кубков да кувшинов да жбанов с медом, брагою и зеленым вином.

Илья Микулич, сев за стол, осенился крестом, налил себе уемистую чашу меду малинового, хозяюшке ласково кивнул и промолвил:

— Во здравие твое, Анфиса Марковна. Да хранит Господь Великий Нов-город от всякой беды, а пуще всего от гнева великокняжеского!

Обе знакомки тоже налили себе по чарке крепкого меду и выпили за благоденствие родного города. Потом пошло угощение: на славу накормила гостей хлебосольная хозяйка Анфиса Марковна!

II. Новый владыка

На владычном дворе в архиепископском доме после долгой суеты и долгого беспокойства стало все мало-помалу затихать. Прежний владыка, архиепископ Иона, послужив родному городу благими делами и непрестанною молитвою, лежал теперь в гробнице. Новый владыка, поселившись в доме архиепископа, ввел и новшества многие. При старом архиепископе всем вертел и владел на дворе владычном инок Пимен, ключник и управитель. Состарившись и ослабев с годами волею, владыка Иона слушался во всем приближенного своего, а Пимен доверие владычное во зло обращал. Шла по всему Нову-городу худая слава про монаха-ключника; и не любили его, и боялись. А кому было дело до владыки, тот, набив карман серебром, прежде всего пробирался к Пимену; выходил от него совсем налегке, зато верно знал, что все по его станется.

Теперь иные порядки пошли на дворе владычном. Новый архиепископ был и телом, и духом мощен, вел жизнь строгую, подвижническую. Челобитчиков да просителей принимал владыка всегда сам, в каждое дело входил, обо всем дознавался.

Летняя теплая ночь покрыла уже Новгород тьмою; спали все в людном городе. Только в образной комнате в доме архиепископском ярко светились окна, Не спал владыка — беседовал со своим старым знакомцем, степенным и умным боярином новгородским Никитою Артемьевичем. Боярин был в дорожной одежде; на владычном дворе ждала его тройка лихих коней, позвякивая бубенцами,

— Слушай же еще раз мою волю, боярин, — говорил владыка Феофил, сидя со своим гостем у дубового стола, крытого черным сукном. — Хорошенько запомни, как дело вести, когда в Москве будешь.

Боярин слушал владыку с почтением; умное лицо его было печально: видно, не на радость ехал он в Москву далекую.

— Я исконный новогородец, как и ты, боярин, — вел далее свою речь новый архиепископ. — Люблю я всем сердцем и всей душой наш город славный Новгород Великий. Желаю я ему долгоденствия и богатства. Хочу я отвратить от него беду неминучую, А та беда над нашими головами висит. Грубство великое сотворили люди новогородские супротив великого князя Ивана Васильевича. Я-то государя-князя хорошо знаю; не раз на Москве бывал и всякую ласку от него видал. Блюдет великий князь свое достоинство царское и землю Русскую блюдет. Все прежние уделы теперь под рукой великого князя; веча-то лишь в Новгороде да Пскове остались… А пора земле Русской под единым отцом собраться, единого крепкого владыку над собой чуять. Под его рукой державной сильна и крепка будет Русь православная. Доселе жила земля Русская вразброд, и от того много худа бывало… Ужли и теперь Великий Новгород из всех городов русских станет строптивым сыном своему отцу — великому князю? Большая беда тогда будет вере православной. А за ту веру православную готовы мы с тобой да и все лучшие люди живот положить. Сам знаешь, сколько врагов грозят нашей вере православной: и крымский хан, и великий хан, и свей, и литовцы…

При тех словах встрепенулся степенный боярин.

— Пуще всех боюсь я, владыка, литовцев. Снюхались они с Марфой Борецкой и с нашими крикунами-вечниками. А такое побратимство с еретиками до добра не доведет… Чай, слыхал, владыка, как на вече кричали, чтобы ехать тебе на ставленье в Киев? Искони того не бывало для духовенства православного…

Владыка Феофил поднялся со своего места; загорелись его очи ярким огнем, Откинул он назад черные власы свои, подернутые сильной проседью, наморщил высокое чело и пошел к образам, у которых теплились свечи неугасимые. Сотворил он перед ликами святыми земной поклон, поднялся, спокойный и мощный…

— Не дам веры православной в обиду! — молвил он твердо. — Не для того вложил Господь в руки мои посох архиепископский. Пускай неразумные вечники криком кричат, смертью грозят, а я в Москву поеду на ставленье. Там истинный свет веры православной, а не в ляшской земле, не б Киеве, где еретическим духом все пропахло. Слушай же, боярин, обо всем расскажи ближним советчикам государевым и моим именем их заверь, что всегда я буду за московского великого князя стоять. Также поведай боярам московским, какие козни злые затевают против него Борецкие и приверженцы их. Скажи, что со дня на день ждут литовского князя Михаила Олельковича. Коли хочет государь спасти Новгород Великий для своей державы, пускай пришлет свое слово гневное, свой запрет царский.

Поднялся боярин, низко поклонился владыке и попросил благословения в путь-дорогу. Благословил его владыка, обнял и поцеловал три раза,

— Гряди с миром, чадо, и для Новгорода Великого мир привези.

Скоро застучали на дворе владычном копыта конские, зазвенели бубенцы, и уехал, боярин Никита Артемьевич в Москву за «опасной грамотой» для архиепископа Новогородского. Проводив гостя, владыка долго еще молился перед святыми иконами, потом поднялся с колен и нахмурил брови густые. В эту ночь было у владыки еще дело: должен он был еще творить суд строгий.

Позвал архиепископ своего послушника и молвил ему:

— Пусть приведут ко мне ключника Пимена.

Скоро в образную комнату двое дюжих служек монастырских ввели тучного инока с хитрым лицом, с очами лукавыми. Был Пимен испуган; с трепетом упал он в ноги владыке…

— Поднимись, грешник великий, не будет тебе моего благословения, — сурово проговорил владыка Феофил.

Достал потом архиепископ из образницы какую-то грамоту и стал читать ее громким голосом.

— Ведомо ли тебе, ключник Пимен, чьей рукой писана сия грамота? А писана она к литовскому князю Симеону. Слушай, что говорится в той грамоте: «А судити твоему наместнику по новогородской старине; а дворецкому твоему жити на Городище во дворце по новогородской пошлине; а дворецкому твоему пошлины продавати с посадником новогородским по старине с Петрова дня. Тиуну твоему судити в одрине с новогородскими приставы. А наместнику твоему и дворецкому и тиуну быти на Городище в пятидесяти человек. А наместнику твоему судити с посадником во Владычне дворе, на пошлом месте, как боярина, так и житьего, так и молодшего, так и селянина; а судити ему в правду по крестному целованью всех равно. А пересуд ему имати по новогородской грамоте по крестной противу посадника; а опричь пересуда посула ему не взяти. А во Владычен суд и в тысяцкого, а в то ся тебе не вступати, в монастырские суды по старине. А пойдет князь великий московский на Великий Новгород, или его сын, или его брат, или которую землю подымет на Великий Новгород, ино тебе, нашему господину честному королю, всести на конь за Великий Новгород и со всею своею радою литовскою против великого князя, и боронити Великий Новгород. А коли, господине честный король, не умирив Великого Нова-города с великим князем, а пойдет в лятцкую землю или в немецкую; а без тебе, господине, пойдет князь великий, или его сын, или его брат, или кою землю подоймет на Великий Новгород, ино твоей раде литовской всести на конь за Великий Новгород, по твоему крестному целованию, и боронити Новгород».

Прочитавши эти слова, взглянул архиепископ строгими очами на Пимена. Инок дрожью дрожал и кругом озирался очами робкими. Никак не ждал он, что потайная грамота, которую думали послать князю литовскому его благоприятели новогородские, станет ведома нареченному владыке Феофилу. Страшился ключник архиепископский, как бы не обвинили его в обмане да коварстве сторонники Марфы Борецкой… А тут еще для пущего страху стал перечислять владыка Феофил тех, что свою подпись под грамотой ставили.

— Подписали ту грамоту: посадник Дмитрий Исакович да сын посадничий Иван Кузьмин; да от житьих людей Панфилей Серифонтович, Кирило Иванович, Яким Яковлевич, Яков Зиновьевич да Степан Григорьевич…

Упал на колени инок Пимен, протянул руку к образам святым и взмолился владыке нареченному.

— Не карай меня, владыка! Не своей волею делал я, а по велению людей сильных, под угрозою смертною…

Архиепископ Феофил не стал долее томить виновного: тут же изрек он ему приговор свой:

— Будешь ты заключен в темницу до той поры, пока не перестанешь недоброе замышлять. Кроме того, ведомо нам, что растратил ты казну святительскую, и за то наложена на тебя будет пеня в тысячу рублей.

Потом приказал владыка служкам увести Пимена, не внимая жалобам и крикам его.

III. Измена новогородская

Боярин Никита привез из Москвы архиепископу Феофилу «опасную грамоту». Отпуская боярина, великий князь Иван Васильевич, по словам летописца, сказал ему: «Феофил, вами избранный, будет принят с честью и поставлен в архиепископы; не нарушу ни в чем древних обыкновений и готов вас жаловать, как мою отчину, если вы искренно признаете вину свою, не забывая, что мои предки именовались великими князьями владимирскими, Новгорода и всея Руси». Но сторонники Марфы Борецкой продолжали мутить новогородцев; новогородцы же привычны были к буйству и своевольству и охотно слушали смутьянов. Скоро настал день великой смуты, когда Новгород Великий отвернулся от великого князя московского. Так рассказывает историк об этом дне: сыновья Марфы Борецкой, ласкатели-единомышленники, окруженные многочисленным сонмом людей подкупленных, явились на вече и торжественно сказали, что настало время управиться с Иоанном; что он не государь, а злодей их; что Великий Новгород есть сам себе властелин; что жители его суть вольные люди и не отчина князей московских; что им нужен только покровитель; что сим покровителем будет Казимир и что не Московский, а Киевский митрополит должен дать архиепископа святой Софии. Громогласное восклицание: «Не хотим Иоанна! Да здравствует Казимир!» — служило заключением их речи. Народ всколебался. Многие взяли сторону Борецких и кричали: «Да исчезнет Москва!» Благоразумнейшие сановники, старые посадники, тысяцкие, житые люди хотели образумить легкомысленных сограждан и говорили: «Братья, что замышляете? Изменить Руси и Православию? Поддаться королю иноплеменному и требовать святителя от еретика латинского? Вспомните, что предки ваши, славяне, добровольно вызвали Рюрика из земли Варяжской; что боле шести сот лет его потомки законно княжили на престоле новогородском; что мы обязаны истинною верою Святому Владимиру, от коего происходит великий князь Иоанн, и что латинство доныне было для нас ненавистно». Единомышленники Марфины не давали им договорить; а слуги и наемники ее бросали в них каменьями, звонили в вечевые колокола, бегали по улицам и кричали: «Хотим за короля!» Другие: «Хотим к Москве православной, к великому князю Иоанну и к отцу его митрополиту Филиппу!» Несколько дней город представлял картину ужасного волнения. Нареченный владыка Феофил ревностно противоборствовал усилиям Марфиных друзей и говорил им: «Или не изменяйте Православию — или не буду пастырем-отступникам: иду назад в смиренную келию, откуда вы извлекли меня на позорище мятежа». Но Борецкие превозмогли, овладели правлением и погубили отечество, как жертву их страстей личных. Совершилось, чего издавна желали завоеватели литовские и чем Новгород стращал иногда государей московских: он поддался Казимиру добровольно и торжественно.

Истинно оценили летописцы и историки великие заслуги Феофила-архиепископа перед верой православной и перед престолом царей московских. В этот скорбный день много потратил владыка и сил и убеждений горячих, чтобы образумить мятежников. Но не вняли ему сторонники Борецких…

Тогда заперся владыка у себя в хоромах на многие недели, стоя на молитве дни и ночи, прося Господа сжалиться над неразумными новогородцами — избавить их от греха и кары тяжкой.

Однажды поздно вечером сидел архиепископ Феофил в своей опочивальне, предаваясь скорбным думам. В своей темной рясе, в клобуке иноческом, озаренный слабым светом восковой свечи, казался владыка какою-то скорбною тенью, земле не принадлежащею, о небесах тоскующей, Келейник владыки стоял у дверей, не смея слова вымолвить, и тоже скорбно глядел на своего владыку любимого. На столе перед владыкой стояло блюдо с овощами — вечерняя трапеза архиепископа. Не касался до нее владыка; уже много дней не шла ему на ум никакая пища.

Вдруг архиепископ обратился к своему келейнику и спросил его торопливо.

— Сказывал ты, что послали новогородцы князя Василия Шуйского-Гребенку в Двинскую землю? Сегодня, что ль, он выехал?

— Сегодня, владыка, и с большой ратью конной да оружной. А когда прощался князь с Дмитрием Борецким, то сказал ему Дмитрии хвастливое слово, такую-де мы тебе рать дали, что самого воеводу Холмского осилишь…

— О безумие, о слепота человеческая! — промолвил, вздохнув, владыка. — А того Дмитрия Борецкого еще сам великий князь боярским чином пожаловал. Так-то благодарит он за милость великую…

В это время за дверями шум послышался — чьи-то голоса раздались.

— Погляди-ка, Феодосей, что там такое.

По приказу владыки вышел келейник из опочивальни, да скоро вернулся.

— Прибыл от великого князя посол, боярин Товарков, хочет твоего благословения просить, владыка.

— Впусти, — поспешно велел архиепископ.

Вошел дородный, средних лет боярин, с окладистой бородой, одетый по-дорожному. Поклонился он в пояс владыке и благословения попросил.

— Привез я тебе, владыка, поклон и привет от великого князя, от митрополита Филиппа и бояр московских. Знают на Москве, что не держишь ты сторону крамольников, и ныне просят тебя, ради непролития крови христианской, просветить словесами мудрыми помраченный разум мятежников.

При этих словах еще раз низко поклонился московский боярин владыке. Но скорбно оставалось лицо архиепископа.

— Тщетно старался я вразумить безумцев. На увещания мои были мне ответом поругания и поношения. Ныне замыслили крамольники посадить на мое место инока Пимена и послать его на ставленье в Киев к митрополиту Григорию…

Московский боярин слушал владыку с изумлением и ужасом.

— Правда ли, что всему причиной спесивая женка, вдова посадничья Марфа Борецкая?

— Правда, боярин! Теперь наши люди степенные женским умом жить стали. Большое у Марфы богачество, и закупает она людишек новогородских целыми сотнями.

Помолчали боярин и владыка, предавшись думам скорбным, малое время,

— Великий князь Иван Васильевич, — начал опять боярин, — последний раз хочет милость оказать Новгороду. Не шлет он на него ратей своих, а шлет ему грамоту со словесами увещательными. Авось государевых слов послушают мятежники… Вот что пишет великий князь, по совету со своими боярами, Великому Новгороду: «Люди новгородские! Рюрик, Святой Владимир и Великий Всеволод Юрьевич, мои предки, повелевали вами; я наследовал сие право: жалую вас, храню, но могу и казнить за дерзкое ослушание. Когда вы бывали подданными Литвы? Ныне же раболепствуете иноверным, преступая священные обеты. Я ничем не отяготил вас и требовал единственно древней законной дани. Вы изменили мне: казнь Божия над вами! Но еще медлю, не любя кровопролития, и готов миловать, если с раскаянием возвратитесь под сень отечества». А вот что пишет митрополит Филипп грешному стаду новгородскому: «Слышу о мятеже и расколе вашем. Бедственно и единому человеку уклониться от пути правого — еще ужаснее целому народу. Трепещите, да страшный серп Божий, виденный пророком Захариею, не снидет на главу сынов ослушных. Вспомните древле реченное: „Беги греха, яко ратника; беги от прелести, яко от лица змиина“. Сия „прелесть“ есть латинская: она уловляет вас. Разве пример Константинополя не доказал ее гибельного действия? Греки царствовали, греки славились во благочестии; соединились с Римом — и служат ныне туркам. Доселе вы были целы под крепкою рукою Иоанна: не уклоняйтесь от святой, великой старины и не забывайте слов апостола: „Бога бойтеся, а Царя чтите“. Смиритесь — и Бог мира да будет с вами!»

Окончил боярин, владыка перекрестился на иконы.

— Дай Бог, чтобы образумились мятежники. Да нет, больно ожесточены души их.

Оправдалось предчувствие архиепископа Феофила. Посол московский Иван Федорович Товарков возвратился к великому князю с уверением, что не слова и не письма, но один меч может смирить новгородцев. Тогда лишь, говорят историки, послал Иван Васильевич «складную грамоту» Новгороду.

IV. Битва при Ильмень-озере

Царь Иван Васильевич вступил в землю Новгородскую летом, в мае месяце. В конце июня рати его в пепел обратили Русу, пригород новгородский. С разных сторон шли враги на Новгород: псковичей вел князь Федор Юрьевич Шуйский, устюжан и вятичей Василий Федорович Образец и другой воевода Борис Слепой-Тютчев. Лучший воевода московский — князь Даниил Холмский торопил свои конные и пешие полки к Русе; князь Василий Иванович Оболенский-Стрига мчался с татарскою конницею к Мсте-реке. После всех, помолясь угодникам, поклонившись гробницам предков своих, выступил из Москвы великий князь с большой ратью, с ним князья, бояре, дворяне московские и татарский царевич Данияр Касимович. Братья великого князя — Юрий Васильевич, Андрей Васильевич, Борис Васильевич — и князь Михаил Верейский шли другими путями на Новгород. Воеводы тверского князя, князь Юрий Андреевич Дорогобужский и Иван Жито, пришли со своими ратями к великому князю в городе Торжке.

Такова великая сила, такова гроза неминучая надвигалась на Великий Новгород. В записях летописцев так говорится про то время страшное: «Дым, пламя, кровавые реки, стон и вопль от Востока и Запада неслись к берегам Ильменя. Москвитяне изъявляли остервенение неописанное: новгородцы-изменники казались им хуже татар. Не было пощады ни бедным земледельцам, ни женщинам. Небо, благоприятствуя Иоанну, иссушило тогда все болота; от мая до сентября месяца ни одной капли дождя не упало на землю; зыби отвердели; войско с обозами везде имело путь свободный и гнало скот по лесам, дотоле непроходимым».

Испепелив Русу, передовая рать московская разбила стан на Коростыне, между Русою и Ильмень-озером. Думал здесь князь Холмский дать передохнуть своим ратникам, что от Москвы день и ночь спешили.

Наступал вечер, теплый, даже знойный. Московская рать стояла на болоте пересохшем; сторожевые ратники лениво поглядывали по сторонам, не ожидая ниоткуда врага. Князь Холмский и товарищ воеводский, боярин Федор Давидович, отдыхали под наметом, наскоро разбитым. Только что кончили оба воеводы вечернюю трапезу и запивали ее московским медом стоялым из стоп серебряных. Князь Холмский смотрел витязем крепким и суровым. Черная длинная борода ложилась на панцирь кольчужный, коего на снимал воевода ни днем, ни ночью на походе. Боярин Федор был моложе летами, волосом рус, лицом румян. Очи его соколиным взором смотрели.

— Слава Господу, что сам великий князь со всей ратью идет, — говорил Холмский. — При нем никто медлить не

станет. Ишь как скоро добрались мы до самой сердцевины новгородской. И то сказать, сам Бог благословляет наш поход воинский: сам Бог послал солнышко знойное; иссушило оно топи да болота, чащи непроходимые пожгло.

— Не все еще договорил, княже! Окромя того, ослепил Господь новгородцев, отнял у них разум, и сами они на гибель идут. Слышь, у них и рати не собраны…

При тех словах боярин Федор Давидович осушил стопу меду крепкого и усмехнулся.

— На что им рати, коли у них такой воевода знатный, — перебил Холмский. — Такой воевода, что всех нас голыми руками заберет — не попадайся.

— А что, княже, про князя Шуйского-Гребенку нельзя худо молвить: витязь доблестный и в деле ратном сведущ.

— Не про князя Василия молвил я, — хитро улыбнулся князь Даниил. — Он у новгородцев — товарищем воеводским, как ты у меня.

— Кто ж воевода-то? — не смекнувши, спросил Федор Давидович.

— А большой воевода-то у них в убрусе да душегрее ходит, а зовется он Марфою, вдовой посадничьей.

Засмеялся боярин прибаутке затейливой. Больно чудно показалось ему, что бабу воеводой зовут. А князь Холмский, выпив меду, уже не на шутку речь повел:

— Много раз посылал меня великий князь со своими ратями на кровавый бой. Воевал я ливонцев, пермичей, татар казанских да крымских и много поту утер за Москву-матушку, за веру православную. И скажу тебе, боярин, каждый раз шел я на рать с великой заботою: как бы врагам не поддаться, не помрачить славу меча московского. А ныне, веришь ли, выступил я в поле с таким духом радостным, ничего не опасаючись. Кажись бы, и радоваться нечему: на своих идем на единоверных; с той и другой стороны прольется кровь православная… А во мне все же дух не смущается, не болит сердце за грядущее. Ведаешь ли ты, почему сие?

Не мог боярин ответить, ответил сам же князь Даниил на тот вопрос:

— Бились мы супротив басурман да иноверных ворогов, стояли за святые храмы, за православную веру. Ныне же идем против тех, которые, яко Иуда, замышляли целую землю православную в латинство обратить. Таковые же суть во сто крат хуже басурман и иноверцев, и кара

их угоднее Господу, чем победа над врагами иными. Оттого-то на душе у меня так легко, боярин.

— Истинно ты рассудил, княже Даниил.

Загремел меч о доспех железный, вошел в шатер воеводский сын боярский,

— Что скажешь? — спросил его князь Холмский, видя тревогу на лице у пришельца позднего.

— Надо бы нашей рати остеречься, воевода, — молвил, низко поклонившись, тот. — Со стороны Ильмень-озера треск и шум слышен, словно бы рать идет. Сейчас прибежали ко мне сторожевые, говорят, не новгородцы ли набегом идут…

— Ой ли? — весело крикнул князь Холмский. — Так мы гостей нежданных примем. Думают они врасплох застать воевод московских, а мы их перелукавим. Вели-ка сторожевым своим на местах стоять, будто бы они ничего не чуяли. Когда же нагрянут новгородцы, пусть бегут они в стан и кричат громким голосом, словно с испугу великого. Ты, боярин, собери конных да засядь в чаще лесной, да не вели костров тушить и шатров снимать. Я тоже с другой дружиной притаюсь за кустами. Как ринутся новгородцы, чтобы нас сонных порубить, мы тут их и встретим…

Бывалые ратники московские по слову воеводы своего быстро в засаду спрятались. Новгородская рать ударила на москвичей с великим криком и шумом. Большой воевода новгородский, князь Василий Щуйский-Гребенка, хотя и опытный стратег был, однако, справиться не мог с буйными и вольными новгородцами. Новгородские ратники строя не держали, шли толпою беспорядочной и горланили во всю глотку: «Мы-ста москвичам зададим чёсу».

Спервоначалу как будто дело ладно шло: сбили новгородцы стражу московскую, ворвались в самый стан, порубили много шатров, коней напугали, но что-то немного ратников московских видели они перед собою. Неужели убежали москвичи со страху? Стали уже новгородцы забирать рухлядь московскую, рассыпались по всему стану… Вдруг объявились москвичи! С двух сторон плотными, стройными ратями ударили они на буйную новгородскую толпу. Та не сдержала и первого натиска — рассыпалась и побежала. Воеводы московские, князь Холмский и боярин Федор Давидович, на конях ратных летели во главе дружин своих, словно соколы ясные, что, разохотившись и рассердившись, бьют в поднебесье стаи птиц испуганных. Но от новгородцев не перья и пух летели по чистому полю — падали головы, отсекались руки в кровавом побоище…

Князь Василий Шуйский-Гребенка тщетно пытался удержать свою расстроенную рать. Рядом с ним бился и Дмитрий Борецкий, старший сын Марфы-посадницы. Вместе с этими двумя яростно сражались и другие ненавистники московские, которые тянули на сторону латинства и замышляли измену великой земле Русской. Князь Василий ободрял новгородцев громким криком:

— Подержитесь, пождите, братья! Скоро ударит на москвичей конный полк владычный. Подержитесь малость, мужи новгородские!

Те, кто слышали призыв княжий, пытались стоять против натиска московского. Только нелегко им было выдержать могучий удар стройной рати великокняжеской… Московские копья, сулицы, бердыши и топоры нещадно работали, не одну буйную голову новгородскую раздробили и рассекли они, не один панцирь, не один шишак новгородский распался под острым и тяжелым клинком… Последние силы напрягали новгородцы; лучшие люди, одномышленники Марфы Борецкой, вперед шли и храбро бились… Воевода все кричал.

— Держитесь, братья, скоро подоспеет полк владычный!

А полка владычного все не было и не было. Один за другим падали на траву кровавую новгородцы; разрезала их толпу и, словно ржа железо, доедала новгородских ратников московская дружина…

Дмитрий Борецкий, держа в руке меч окровавленный, бросился к воеводе и молвил ему тихим голосом:

— К чему понапрасну биться? Разве ты не ведаешь, что нам полка владычного никогда не дождаться? Владыка Феофил на московскую сторону тянет. Велел он полку своему только псковичей бить, а московцев не трогать…

Храбрый воевода не внял словам Дмитрия Борецкого, не хотел посрамить своей славы ратной — всё звал на бой новогородскую рать…

Но настал час гибели. Посечены и порублены лежали новогородцы на полях Коростынских; горячая кровь их сырую землю алыми ручейками пропитывала; остекленевшие холодные очи с ужасом глядели в темное небо… Тихая июньская ночь видела затем торжество стратегов московских…