Осиновцы

I

ЗАПРУДНАЯ СТОРОНА

Осиновский железномедный завод принадлежит наследникам одного богатого барина, который разбогател сначала неизвестно каким манером, потом от осиновцев, а потом от других заводов, которые управляются в Осиновском заводе. Этот завод богатый: в нем вырабатывается много железа и меди, выделываются разные стальные вещи, и он люднее прочих заводов; домов много, из них много красивых, и обитатели считаются за людей не бедных. Еще не доезжая до завода большой дорогой верст за шесть, с горы виднеется налево, сквозь лес, синяя полоса Осиновского озера, называемого по-заводски осиновским прудом. Лишь только въедешь на завод, тотчас же обдаст тебя заводским запахом и тотчас же скажешь: вот это уж завод, а не город. Хорошего впечатления поначалу завод не произведет: это не то деревня, не то село, не то старенький, бедный городишко, с узкой кривой улицей, с выдающимися вперед и вдающимися внутрь домами, частию старыми частию только что строющимися. С самого начала, при въезде, по обеим сторонам дороги — поле, недавно расчищенное от леса для новых построек: торчат там и сям колья и колышки, вероятно, обозначающие собственность участка какого-нибудь семьянина, разные постройки без огородов, без крыш, с прорубленными до половины окнами, бревна и кое-где загородки. Так вот и кажется, что осиновцам тесно стало жить; дали им разрешение строиться за заводом, они и напали на землю, всякий взял сколько ему надо поскорее, заявил свои права раньше всех тем, что навозил бревен или сделал частичку плетня — и будет: дом можно состроить хоть когда. Видно поэтому, что в постройке большой нужды не предстоит; а осиновцы говорят, что им жить стало тесно; отцы имеют свои дома; не имеют своих домов несколько холостых людей, например, братья, сыновья и сестры, которые пока живут в семействах. Те, которые хотят скорее жить в своем доме с женой и детьми, стараются скорее окончить постройку, а которых не гонит женатый брат, дядя, отец и у которых хорошо жить, не шевелятся строить, и если строят, то спустя рукава. Заставы в заводе нет, да и не к чему, потому что новые постройки идут по направлению дороги, вероятно потому, что тут местность покатистая и с нее виден чуть не весь завод; направо строиться не хотят: говорят, ходить на работы далеко, а строятся больше налево по дороге и к озеру. А кроме этого места, строиться негде: впереди, за заводом, гора, а влево за озером — старозаводская слобода с старозаводчанами, которые осиновцев не пускают строиться ни к горе, ни вдоль по озеру. На новом месте пока еще улиц не налажено, и постройки сделаны, как понравилось сделать их владельцам, лишь бы ловко жить да было тепло, и надо полагать, что так же точно строился завод, такой же точно он имел вид прежде, до тех пор, пока дома не стянулись заплотами с воротами, не сплотились крытыми дворами и не почернели от времени. Оно и заметно: чем дальше подвигаешься по улице, называемой здесь стороной, внутрь завода, тем дома чернее, теснее, старее: кое-где разве стоит недавно отстроенный дом. Сначала людей как будто не видать, а разве увидишь кошку на крыше, собаку, любезно откусившую хвост или ухо своей подруге, или корову, помахивающую грязным хвостом и с удовольствием и наслаждением чешущую свою шею о бревенчатый угол какого-нибудь углового дома. Сначала встречаются неправильные, узкие переулки, кончающиеся близко, у какого-нибудь дома, лога или заплота, и то редко, а потом переулки эти идут все дальше и дальше, хотя узки и кривы и так грязны, что нужно посмотреть, как ходят. Вон идет какая-то женщина, заткнувши обе полы рубахи и платья за пояс очень высоко, с голыми ногами. Она ведет на веревке корову, которую за хвост держит маленькая девочка в грязной рубашонке, с белыми, как лен, волосами. Эти три души идут сначала посредине дороги, ноги хотя и не тонут по колени, а вязнут в грязи. Женщина видимо сердится, и сердится вслух:

— Чорт эта грязь, будь она проклята! — Она взглянула на ноги: — ишь што! Целый пуд нависло… Уй! — и она дернула корову очень недружелюбно. Она пошла возле тына и стала одной рукой держаться за колья, а ноги ступали по обвалу, на котором тоже не было сухого места и с которого ноги катились. Женщина решила лучше идти по дороге и уже не выбирала сухих мест, а ступала прямо — и в лужи, и в глубокую грязь.

В переулок въехал мужчина на телеге.

— Э-э! — сказал он и захохотал.

— Чево хохочешь! Хорошо в телеге-то.

— Ничего. Вишь, грязно.

— Небось, будет грязно. Вон корову-то у Подосенова нашла. Будет грязно.

— Я, што ли, виноват?

— Конешно. Вот лошадь-то вязнет!

— Дойдет. Дело есть и здесь проедем, значит, нужно…

Чем дальше, тем улица становится шире, люднее. Здесь дома очень тесно сплотились друг к дружке, в некоторых местах они даже двухэтажные, с раскрашенными ставнями окон и воротами; в некоторых местах принимают вид чисто горнозаводский, с дощечками над воротами, означающими хозяина дома, и дощечками над окнами, означающими цифру года (т. е. время постройки дома); переулки длиннее, шире, чище и называются уже улицами, и уже имеют свои переулки. Ближе к середине завода дома красивее; здесь есть и каменные дома, две церкви, одна православная, другая единоверческая, две часовни. Вот и середина завода. Налево господский дом, огромный каменный, с каменными же флигелями, с садом, выходящим на озеро, на котором, против сада, стоит раскрашенная господская купальня; против господского дома площадь с собором, вокруг которого разведен сад и сделана красивая чугунная решетка. Эта сторона называется господской. На полверсты она застроена красивыми каменными домами и принимает вид чисто городской. Недалеко от нее, за церковью, рынок, с лавками и гостиным двором, в котором хотя и нет достаточного количества дорогих вещей и заводские власти дорогими материями запасаются в больших городах, но для осиновцев найдется всего понемножку, и в этом отношении осиновский гостиный двор может соперничать с двумя соседними уездными городами. Самая улица, хотя и не мощеная, но довольно чистая, она старательно посыпается хрящом и шлаком заводской полицией. Эта-то полиция, по приказанию своего начальства, не дозволяет прогуливаться по ней коровам и прочим четвероногим животным, кроме собак, и гуляющих животных бесцеремонно заганивает в часть, откуда их выкупают плачущие и оскорбленные осиновские женщины. На этой улице, около хороших домов, есть каменные и деревянные тротуары и около десятка фонарей, которые хотя и не всегда зажигаются, но все-таки не безобразят улицы.

Здесь живет высшее управление завода, и отсюда это управление правит над другими мелкими заводами: есть главная контора, полиция с каланчой и вечно наблюдающими на ней за всем заводом мастеровыми; живет управляющий заводами, исправник, протопоп, прикащики, смотрителя, нарядчики, уставщики и прочие подначальные должностные люди, находящиеся в подчинении друг другу и правящие остальными осиновцами. Недавно все эти должностные люди, кроме исправника, его письмоводителя, духовного сословия и горных инженеров, принадлежали одному управляющему заводами, потому что сами господа, владельцы, давным-давно когда-то были в заводе, и их помнят только старожилы; теперь же все знают только управляющего, который хотя и заводский человек, но представляет собою господ. Осиновцы почти что позабыли своих господ и всегда с своими нуждами идут по начальству и только в редких случаях идут к управляющему, который для них всё равно что губернатор; владельцы же для них были всё равно что божество; и если бы привелось приехать в завод самому владельцу, то они хотя бы и пошли смотреть на него из любопытства, но относились бы к нему так же, как относились и к важному постороннему человеку, исключая разве главного начальника, который всегда был пугалом для осиновцев.

II

ВСТРЕЧНЫЕ И ПОПЕРЕЧНЫЕ

У ворот господского дома стоит будка. В будке сидит часовой-осиновец и от нечего делать клюет, т. е. дремлет. По дороге везут уголь; поровнялись с церковью, проехали. Шедшие мимо церкви перекрестились и, тряхнув головами после поклона на церковь, надели шапки.

— Гаврилко! Снимай горшок-то? — сказал средний возчик переднему.

— Пошто?

— А по то! Лупку, што ли, захотел?

— Не сниму, не след.

Передний возчик остановил лошадь.

— Здорово, Филипыч! — закричал он караульному.

— Здорово! — послышалось от Филипыча. Он поправил шапку, вышел из будки, подошел к возчикам и сказал:

— Прохорова видели?

— Видели. На Култы поехал.

— То-то… Нарядили.

— Слышь ты! Добро бы кое-што важное сделал, а то Селифонтьеву в рожу плюнул. Кхе!.. — и говоривший отплюнул.

— А ты чево тут сидишь?

— Чево сижу?.. Посадят тебя — и ты сиди.

— Я бы ушел.

— Уди!? Приставили вот теперь — и сиди. Очередь, значит. А чево сидеть-то?

— А ты много-то не разговаривай: поди — в окошки-то слышно. — Ну што, што слышно. Выдерут — эка беда!

— На работу приставят; провьянтом обидят.

— Начальство слушай, значит!

Передний захохотал во все горло.

— Чево слушай! Слушали — да устали…

— Смотри, обочтешься.

— Ну!.. А ты как увидишь самово-то, скажи: я, мол, кланяюсь… кликал, мол, тебя, да в горле засохло.

Возчики захохотали.

— Чему рад, еловы бока?

— А вам што? Што прячешься: отвечать так всем отвечать; да еще было бы за что.

— Знай наших!.. Знашь старослабодских? Караульному, как видно, очень захотелось пристать к ним.

— Мне, братцы, домой хочется.

— А што?

— Да то, хочется. Чево тут сидеть-то? Стал было башмак Танькин чинить, да Петрушка-лакей пришел, обругал, управляющему сказал…

Надо заметить, что мастеровые и рабочие горных заводов вместо ц произносят с, вместо ч — щ, в некоторых глаголах, кончающихся на ся — са, в повелительном наклонении вместо c — и, i и проч.

— Ну?

— Он и говорит: как ты смеешь работать?.. Ты, говорит, зачем тутотка приставлен?

— Ну?

— Я и говорю: скушно без дела-то… Ну, он и велел сводить в полицу, двадцать пять дали.

Возчики задумались. Около них собралась толпа мужиков и женщин.

— Эко наказанье!

— Выручать надо.

— Што выручать! Дом надо разворочать… Вот што! — галдили возчики.

— Так вам и надо, потому, значит, зазнались больно, — заговорил один из глазеющих.

— Ты молчи, пес, в наши дела не суйся: мы свои дела знаем сами, как делать.

— А зачем вы здесь ездите?

— А где по-твоему?

— Мы по вашим улицам не ездим!

— А это што? — и возчик указал на воза с углем.

— Своей дорогой и вози.

— Ребя! коли так, мы вот как! — и возчик опрокинул коробку с углем на дорогу. То же сделали и другие. Сваливши уголь, они поехали.

— Видели?

— Теперь, ребя, не говори с ним. Поедем.

Стоявшие не удивлялись этому, а злобно переговаривались.

— Надо в полицу!

— Мы свидетели!

— Вон и ихной свидетель! — указал один на караульного.

— А меня с чего? Я не видал. — И караульный сел в будку.

— Ну, отговаривайся.

По улице шел казак. Его остановили. Стали ему говорить кто во что горазд. Из караульной вышел Филипыч и сказал казаку:

— Послушай, брат, они уголь на дорогу свалили. Я говорил, что нельзя здесь уголья сваливать, а они взяли да и свалили.

— Вишь ты!.. Это все Гаврилко ихной.

— А где лошади? — спросил казак.

— Лошадей угнали домой, а сами, вишь, стоят, да на слободчан сваливают, — сказал караульный.

— Как так?

— Веди его в полицу! Он врет.

— Ну-ка тронь! Я к начальству приставлен, я самому пожалуюсь.

— Чорт вас разберет! Вы свалили, вы и везите на фабрику.

— Не мы свалили, старослободские.

— Как это вам, братцы, ссориться хочется?.. Вы знаете Гаврилку? Ну, зачем связываться?

— А ты туда ж!.. Взятку взял с них.

— Дома управляющий?

— Уехал в город.

— Вам говорят, чтобы уголья свезти на фабрику!.. Слышите?

— А чей наряд-то был?

— Все одно… Не валяться же им тут. Я вот перепишу вас всех…

— Айда к Марку Петровичу.

Толпа пошла к дому прикащика. Теперь пойдем в старозаводскую слободу.

III

СТАРОЗАВОДСКАЯ СЛОБОДА

Старозаводчане поехали в свою слободу. Сначала они проехали плотину, по правой стороне которой построен самый завод, т. е. фабрика с огромными корпусами; налево озеро, которое по-заводски названо прудом, потому что оно запружено плотиной, через которую и через фабрику выходит небольшая речка, которая от действия плотины обращается когда нужно в большую реку, так что по ней сплавляют металлы в другую реку. За плотиной начинается самая мрачная во всем Осиновском заводе и пугало для осиновцев старозаводская слобода. Если встать по середине плотины, то с первого раза бросается в глаза различие двух приозерных сторон, исключая третьей фабричной и четвертой, впереди которой далеко за озером, виднеется лес. На левой стороне у берега — сады, и над ними высятся то каменные дома, то крашеные и новенькие крыши, или виднеются красивенькие домики с беседками в огородах, лодки и даже один пароход у заводского сада, выходящего на озеро. На правой стороне бросается в глаза черная масса как будто кое-как разбросанных домов, домов маленьких, ветхих, и вы кое-где увидите выглядывающее из-за домов и амбаров окошко, окрашенное мелом, и в нем черную бороду мужчины. А ночью с этой стороны вы не увидите ни одной светлой точки или огонька, тогда как с левой стороны всегда до полночи мелькает огонек, если не везде, то непременно в двадцати местах. Приближаясь ближе к этой слободе, вы увидите гряды с капустой и прочими овощами, кое-где огороженные тыном, потом маленькие черные, без крыш и передбанников баньки, около которых днем не редкость увидать нагого мужчину, сидящего на кукорках с красным телом, покрякивающего и поглаживающего бороду, и того же мужчину, бегущего прямо из бани в озеро; потом службы без окон, только с отверстиями для входа внутрь. Говорят, что был приказ старозаводчанам, чтобы они дома перенесли к озеру, а огороды сделали на том месте, где теперь дома, но они отстояли на своем: «Дома строили отцы наши, а не вы; строились и ладились давно, и нам тогда никто не препятствовал… Если вы и денег нам дадите, и тут не сживете нас с своего места… А зачем и у вас, на запрудской стороне, дома так строены, зачем огороды так лажены? Зачем ваши от наших переняли купаться в пруду из бани? Коли вам не любо, не гляди, а нас не тронь, нам не указывай…» Задние постройки, вмещающие в себе амбары, погреба, сараи и квартиры различных животных и птиц, с неизменными скворешниками, так крепко прильнули друг к другу, что с другой стороны берега и с самого озера не видать переулков и домов, только разве кое-где можно увидать трубу, да и с самой плотины в старозаводскую слободу только один ход, т. е. одна улица, и та очень узкая, идет не прямо с плотины, а направо против фабрики, и то идет внутрь косо. По обеим сторонам ее сделаны или заплоты, или задние постройки. Так вот и кажется, что старозаводчане прячутся от любопытных людей, как будто они недолюбливают запрудных и обстроились так, что всегда могут отразить неприятеля раньше, чем он подойдет к их домам. Во всей старозаводской слободе только одна улица, идущая вдаль по озеру версты на полторы и к горе на пол-версту, и та — где кривая, где косая, вероятно, смотря по тому, как устроилось озеро, и только на правой стороне ее сделаны небольшие переулки. Дома построены тесно, и их отделяют только небольшие заплоты с воротами и колышками; во дворах навесы, т. е. крытые дворы с пристройками. И все это старо до-нельзя, едва-едва держится без подпорок и так сплотилось тесно и дружно, что с одного конца улицы можно свободно пройти по крышам на другой конец улицы. Старозаводчане новых домов, вместо старых, не строят, а только каждую осень утыкают пазы, или дыры, в них мохом, и каждую осень приколачивают к прогнившим местам деревянные заплатки, думая, что, починивши дом, они могут прожить в нем сполагоря еще лет пять, а там опять можно починить, и все-таки починивают и утыкают каждый год, и тогда, когда зимой очень холодно. Если летом в дождь вода проходит сквозь крышу и потолок, они не сердятся, а говорят: «божья вода — божья благодать» — и считают за счастие эти капли. Некоторые даже собирают эту воду и употребляют ее или на крещение своих детей, или на лечение и проч. Не хотят они строить новые дома еще и потому, что им жалко расстаться с ними, и живут даже в очень ветхих потому только, что если строить дом, то нужно просить разрешения начальства, кланяться которому они не привыкли. Впрочем, не все старозаводчане не строят новых домов: новый член семейства, захотевший отделиться от своей родни, строит без всякого спроса у начальства новый дом, в два и три окна, за слободой, у леса, — и эти постройки принимают точно такой же вид, как и в запрудной стороне за выездом, и даже хуже.

В запрудной стороне осиновцы живут как-то замкнуто; если и видно свободное обращение, игры ребят, свободную прогулку животных, так это только там, за господской и прикащицкой улицами, и там, куда никогда не заглядывает высшее начальство, но тут все как будто боятся кого-нибудь. Например, пошла по улице корова, хозяйка боится: «Ай, она уйдет на прикащицкую улицу! Ай бы ее в полицу не взяли?» Играют ребята; отцы пугают их: «Вот те управляющий увидит — вздует!» Запоет мастеровой на улице песню, его унимают: «Смотри, в полицу попадешь…» Одним словом, здесь все боятся начальства. Не то в старозаводской слободе. Здесь всяк живет по-своему, как ему хочется, делает в своей слободе, как ему нравится; начальство знают только за слободой, а придет начальство в слободу, они сделают так, что начальство ничего не возьмет с них и уйдет ни с чем. Несмотря на то, что по улице и переулкам летом всегда грязно, здесь каждый день свободно бегают ребятишки обоих полов, не стесняясь даже и тем, если на некоторых, по бедности родителей или по недосмотру старших, нет рубашки; бегают со змейками, играют в лошади и бабки и во что попало. В особенности здесь бегают за коровами, которых бесцеремонно теребят за хвосты. Здесь коровы, курицы и весь прочий четвероногий и двуногий синклит подданных старозаводчан расхаживает и летает свободно, как дома; роется умильно в грязи, захаживает и забегает в чужие дворы и огороды, как будто все это царство — родня друг другу. Здесь не редкость увидать, как корова, по колено в грязи, расхаживает свободно по грядам, с наслаждением поедает гороховые стручки и прочее съедомое людей и, забравшись по колени в воду, пьет ее и мычит, смотря на сторону. Только одни кошки, кажется, недружелюбны между собой, и этим горемыкам плохо приходится за ихние любовные похождения от ребят, которые с визгом и ревом швыряют в них каменьями или таскают по всей улице за хвост, за уши и за что попало. Собакам здесь нечего делать. Они все хорошо отъелись и целый день спят, зато ночью они, как сторожа, дремлют у ворот каждого дома, и только залаяла одна собака, через две минуты все старослободские собаки залают в один голос, становясь на дыбы, ощетинившись, и лают таким манером если не целую ночь, то целый час, до тех пор, пока хозяева не уймут их бестолковое лаянье. А собак здесь даже больше, чем домов в слободе.

Здесь жизнь кипит более, чем в запрудной слободе. Если не видать мужчин на улице или в переулках, где дома выходят лицом в переулки, то видны женщины, девицы и ребята обоего пола. Каждый и каждая отправляют свою деятельность свободно, никем не стесняясь, как будто все довольны своим положением. Союзность ихняя или хорошее расположение друг к другу замечается из обращений с первого раза.

Вон из одного дома вышел пожилой мужчина в рубахе и штанах. Перекрестившись, он присел на лавочку около дома. На улице играют ребята.

— Ванька, я тебе, шельмец!

Ванька, беловолосый парень, скорчил глаза, прискокнул на одной ноге и пустился бежать по улице, потому что в зубах у него была веревка, которую за оба конца держали девочка и парень, такой же беловолосый.

— Тебе говорят, шишкотряс.

— Я, тятька, чуточку.

Против сидевшего на другой стороне отворили окно. Из него высунула голову молодая, толстолицая женщина.

— Здорово, Петрович! Ты чего сидишь?

— Нездоровится, Маланья.

— Эко диво!.. Больно нездоровится?

— Да, вишь ты, на работу бы надо, потому, значит, урок тамотка не кончил.

— А послал ли кого-нибудь?

— Да послал вон Гаврилу, да будь они прокляты, — полтину денег на серебро послал туто-ко.

— А штоб их разорвало, прорв эких… Здорово! — проговорила из того же окна старуха.

— А ты ничего, Марфа?

— Како!.. Кость ноет. Прикладывала дождевой водицы, все нету легше… Вон, ребятки-то на рудник ушли. Слышал?

— Сказывал Никола… Эки времена! — Сидевший встал и пошел к окну. Навстречу ему попался молодой парень.

— А, дедко!

— А ты што?

— Рыбачить хочу.

— Сробили, што ля?

— Не хочу робить. Ну их!

— Это не гоже парень… Коли мы робим, вам нужно робить, — вот што. Мало ли што у нас там с ними, а коли мы такие рабочие, да маленькие, што делать? Робить надо, потому грех…

— А хочу свое робить, а не ихно…

— Опять я тебе скажу дело: земля-то наша, да, вишь ты, мы не умели ее к рукам прибрать, а отдали другим, — ну, и опростоволосились; и заставили нас робить, потому, значит, те сильнее нас, да мы же и хлеб от них едим; вот што. А ты что скажешь: куда идти робить-то? Ну-ка?

— Не хочу ихное робить!

— Эк те ребята-то сбили… Как знаешь… Я вот и уволился совсем, да дома-то скушно: к работе привык. А и трудно оно, да другое-то робить не умею… Все ж мало-мальски и перепадет что…

— Ловить рыбу буду.

— Э! Ты думать много ты ее напродашь нам-то!

— Я им буду продавать.

— Хорошо, коля купят.

— А уж ихную работу робить не хочу. Ведь и ты тоже лыташь?

— Ну, нето ладно. Хорошо, коли отставят от работы, а как да нет?

— Я уж ходил к прикащику.

— Ну?

— Девятнадцать, говорит, ваших уволил; кто теперь будет робить?

— Ишь дьявол! А зачем деньги взял… Станешь проситься, не берет, — денег просит… Топерь тоже. Забирать бы тобе тамо-ка не надо.

— Ну, я ему и говорю: ведь мы за себя деньги платим, все равно, значит, что сами робим, Не учи, говорит, выдеру… Таково, знаешь, зло взяло. — Выдрать не смеет. Петра, старшину свово, пошлем к самому.

— Петрович! — закричала одна женщина из другого дома: — ты похлопочи за парня-то. Тебя послушает.

— Похлопотать похлопочу, только не послушают поди… На нас-то они злы больно.

— Бумагу напишем. Петр снесет.

— А как бы нас всех отставили от работы? — вмешался парень лет десяти.

— А тебе што?

— Как што? Два года робю, а он — што…

— Погоди. Другу работу надо искать. Слыхал я, толкуют, нам новое положенье пришлют: что-де платить больше поденну.

Из ворот какого-то дома вышла женщина с чашкой и ушла через дорогу в противуположный дом. Ее окликал парень, который хочет заниматься рыболовлей:

— Ты куда?

— Муки попросить.

— Скажи, я, мол, забегу к ней.

Ребята стали играть в крестины. Семь мальчуганов встали кругом, начали топтаться кругом одного, который изображал крестившегося.

— Чево вы, балбесы, балуете! — закричала на них одна старуха.

— Не мешай, пусть учатся, — заметила другая.

Ребята рады были поиграть в то, что серьезно делалось старо-заводчанами. Однако им скоро надоела эта игра, они начали хлыстовщину.

Много можно заметить разных сцен в продолжение дня, но мы теперь отложим это до другого раза, а теперь начнем свой рассказ по порядку. Многие сцены покажутся, может быть, возмутительными, но избежать их нельзя. Этими сценами никто из старо-заводчан не обижается, потому все они, старые и малые, делают их если не каждый день, то хотя раз в неделю… Да, все осиновцы знают это и смотрят как на дело обыкновенное, дело необходимое, хотя у запрудных несколько иначе, потому что запрудные — единоверцы, поповщинской секты, и человек пятьсот православные, а старозаводчане — все раскольники беспоповщинской секты, доказательством чего служит, с самого входа в эту слободу, то, что там нет ни одной часовни, а в редком доме есть какая-нибудь комната для моленья, а в нескольких домах есть особые устройства для своих, домашних часовен и различных тайников, где, несмотря на бедные обиталища старозаводчан, какими они кажутся с первого раза, хранятся ихные богатства, нажитые дедами и отцами в различное время и о которых знают только ближайшие поколения, о которых, т. е. богатствах, даже не знают ближние соседи, хотя эти ближние соседи были бы и родня друг другу.

IV

ТЕМЬ

Когда-то мне привелось прочитать книгу «Обозрение пермского раскола». В этой книге, сочиненной не светским человеком, хотя и есть некоторая правда, но самой, как говорится, сути я не нашел. Например, в ней не встречается того, какое учение проповедывали первые расколоучители в глухих местах, а сказано, что был какой-то беглый поп, привлек к себе много людей, тем дело и кончилось; главное, автор не коснулся того времени, с которого начался раскол в этих глухих местах, чем были люди того времени, не развил вполне начала этого учения и не показал развития людей, верующих по своему. Он во всем видит грех и преступление; он собрал факты, какие ему были доставлены местными священниками, основанные частию на неприязни к прихожанам, частию из своих интересов. Да и вообще все авторы, собиратели различных сведений о пермских раскольниках, ограничивались тем, что они слышали от людей, останавливались на различных фактах, по которым давали заключения такого рода, что раскольники — опасные люди, хуже татар, которых нужно преследовать, уничтожать; сами же они очень мало знали внутреннюю их жизнь, борьбу различных партий из-за своих интересов, за свое родное. Большая же часть их писали по актам, какие приводилось доставать им из различных архивов. Но мы оставим их собирать акты, а посмотрим ближе на начало, развитие, последствие русского духовного раскола и влияние различных обстоятельств на раскольников одной местности, имея в виду то, что и в других местностях разные секты, со временем, линяют, и чем больше и дольше подчиняются своему умственному развитию, тем больше становятся под общий уровень с обществом, с которым они живут. Не берем на себя писать вообще обо всем расколе, так как это бесполезный, может быть, труд, но в настоящем очерке посмотрим ближе на быт некоторых сект одной местности, которую мы назвали Осиновским заводом; хотя, собственно, такого названия не существует, но люди такие есть, например, в Нижне-Томском заводе, во многих заводах Демидова, Верх-Исетском, Невьянском и проч., — и даже в г. Екатеринбурге, в котором ныне, немного раскольников, и те народ смирный, трудолюбивый, ладящий с остальными жителями, исключая разве Шарташского селения, которое хотя и крепко держится старины внутри, но силится переломить себя на мир с екатеринбуржцами, которые частию пользуются от них материалами и от которого они кормятся. Не будем мы касаться ихних обрядностей, а будем иметь в виду внутренний быт бедных, рабочих людей, и здесь о расколе в русской церкви только скажем кстати, не обличая никакие партии; будем брать предмет, как он есть. Губернии Пермская, Вятская и Вологодская, называемые назад тому триста лет Великой Пермью, и теперь, за исключением половины Пермской, очень бедны, — тем, что дают мало выгод населяющим их людям. Как они, так и Архангельская губерния с своими огромными пустырями, не тесно населены, сравнительно с другими губерниями, занимающими небольшие площади на русской земле. Губернии ближе к Петербургу и Москве, столицам этой русской земли, гораздо меньше по объему, но населеннее, люди в них развитее, потому что на них некоторым образом имеет влияние та или другая столица, где даже простой рабочий развитее деревенского жителя, исключая разве богатых, которые имеют столкновение с различными людьми. Губернии эти старые, т. е. города, села и деревни давно основаны; народ деятельнее и состоятельнее, потому что или он пользуется выгодами с земли, или работает на фабриках, на людей; и если бы не было наших рабочих людей из других бедных, отдаленных, губерний и некоторых привычек, губящих народ, то люди эти жили бы не бедно. В этих губерниях, исключая больших городов, люди большею частию местные, т. е. тамошние урожденцы или соседи; сюда же, для наживы, хлеба и денег, приходят люди и из отдаленных мест. Не то в тех четырех губерниях. Мы посмотрим на развитие их. Назад тому триста лет тут было огромное пространство диких лесов, обитаемых одними дикими зверями. Так мы знаем, по крайней мере, по истории; но можно предполагать, что и там, кое-где при реках, жители были — и были, может быть, монгольской или татарской породы, — русские выходцы, которым надоело жить в рабстве у других людей, которым хотелось свободы и раздолья. И такие люди, как мы знаем по различным историям, в тех местностях были. Надо полагать, что это были люди, как люди, сначала бежавшие с родины и тут питающие себя мясом и кровью зверей и животных, питающиеся рыбою. А что такие люди были, так это понятно из того, что в Архангельской губернии и до сих пор есть самоеды, питающиеся оленьим мясом и оленьей кровью, не имеющие понятия о хороших горницах, нашей петербургской пище, наших удовольствиях и деньгах. Нельзя полагать, чтобы те люди были развитые, потому что в то время, известно, на нашей земле стоял застой умственных способностей: что делал отец, то делали дети; как понимал богатый деспот, так старался понимать и бедняк, если только ему было время и охота понимать. В тех местностях люди заботились только о пище, за которой они ходили кучками очень далеко, и, конечно, проводили свою жизнь в бродячем состоянии или спали подолгу, когда они были обеспечены. Вся их забота состояла в приобретении пищи, дома; других занятий они не знали. Но вот стали они натыкаться на такие вещи, которые доставили им больше развлечений. Нашли они соленый ключ, подивились и бросили; другие заметили, что если вынешь из соленого ручейка щепку, то эта щепка, через несколько времени, подернется сероватым слоем; третьи говорили, что они видели, как такие-то употребляют это серое в пищу. И из этого ключа они стали извлекать выгоду, сначала для себя, а потом для татар и своих соседей, которые хотя не употребляли соли, но снабжали ею других, получая за то различные роскошные для дикарей вещи. Нашлись люди, которые завладели местностью и завели варницы, нашлись к ним и рабочие; и эти рабочие приняли жизнь оседлую, потому что им построили теплые помещения, давали хлеб и плату за труд, и как работа ни была трудна, однако она их занимала… Отсюда начался труд в этой местности, но все-таки охотников на такой труд было немного, потому что людей было немного, из которых одни не имели понятия о такой промысловой работе, а другим нравилась бродячая жизнь. Некоторые люди находили каменья, медную руду — таким образом: захочется человеку погреться у горы, нарубит он дерева и зажжет большой костер; после того, как погаснет огонь, он увидит под золой расплавленную медь, сначала удивится и сообразит, что такое же подобие он где-то видел, и заберет медь с собой, надеясь выспросить у соседей, променять на что-нибудь, а местность заприметит. Узнает богатый, знатный человек, что там-то есть медь, железо; он приласкает бедного и заберет в свою власть не только руду, но и всю местность, и заберет не сам, а ему дадут из благодарности за то, что правительство от него будет пользоваться своим железом и своею медью. Со временем таких владельцев распространилось много, а самые открыватели мест становились рабочими, потому что им не давали веры разные воеводы, так же, как не дают веры и теперь крестьянам, открывающим золото, которое переходит в руки богачей только потому, что крестьянин глуп и недостоин называться золотопромышленником. Очень понятно, что ни богатый человек, ни его поверенный не знают места, где руда: крестьянину нельзя промышлять золотом, и он продает весь рудник за каких-нибудь десять — тридцать рублей. Таким образом, начался труд рудничный, фабричный. Но местность все-таки была пустая, местных рабочих не находилось, потому что жителей было мало, и они не хотели быть в зависимости от деспота, шли дальше в лес и на горы, открывали там руду, делали из нее богов своих и продавали ее очень дешево, и если их ловили, они рассчитывались рудой, так же, как и раньше отсчитывали сь шкурами и прочими материалами своей работы. Богатым людям были подарены земли, и если на этих землях жили люди, то и эти люди, как товар, дарились им же за руду и проч. Но эти люди были дикие; если их нужно было силой заставить работать, они молились своим богам и бежали от чужой власти. Все-таки рабочие находились, жили целыми селениями около рудников, жили весело; от них расплодился особый класс горнозаводских людей, принадлежавший или казне, или богатым людям. В это-то время начался раскол в русской церкви. Из различных актов мы знаем, отчего начался этот раскол. Посмотрим ближе на бедный класс людей, имеющий свой взгляд на религию. Бедный человек, живущий под началом, с детства запуган: он боится того, что, по его понятиям, выше его; но к религии он относится проще, бесцеремоннее, чем к начальнику относится. Он думает, что за убийство его схватит начальство, за воровство тоже; начальство деньги дает, начальство наказывает, начальство всегда при глазах, и хотя он и верит в свою религию и следует примеру своих отцов, но верит бессознательно, сам не понимая своего верования. Это — вера коренных жителей, так называемых язычников. Крестьяне других губерний веровали в истинного бога твердо, хотя и боялись начальства на деле больше его. Их с детства учили молиться, они кругом видели людей одной веры с ними, они умилялись в церкви, где ихнее воображение останавливалось на иконах, в которых они видели божество; они сосредоточивались сами в себе, когда молились, и плакали, изливая свое горе невидимому божеству, через которого надеялись за гробом получить хорошую жизнь. И это выработалось веками, выработалось так, что они за веру готовы умереть больше, чем за начальство, которое, в действительности, имеет свою силу. И вдруг им говорят: вы не так молитесь; вы раскольники… Попробуйте вы сказать это петербургскому рабочему из православных — и узнаете, что вы его очень обидели. Каково же было тогда, когда люди начали только-что развиваться.