Воспоминания о Тургеневе (Островская) — ДО

ВОСПОМИНАНІЯ О ТУРГЕНЕВѢ.

Съ примѣчаніями М. А. ОСТРОВСКОЙ.

ПЕТРОГРАДЪ.

Типографія «Якорь», Б. Болотная, 10.

Отдѣльный оттискъ изъ «Тургеневскаго Сборника» подъ редакціей Н. К. Пиксанова.

Воспоминанія о Тургеневѣ Н. А. Островской.

Воспоминанія моей матери были уже разъ напечатаны въ «Волжскомъ Вѣстникѣ» (1884 г., №№ 143, 148, 154 и 160; 1885 г., №№ 5 и 11). Я рѣшаюсь ихъ перепечатать въ виду того, что, во-первыхъ, они затеряны въ старой провинціальной газетѣ, а, во-вторыхъ, я печатаю ихъ теперь со многими дополненіями по рукописи. Въ восьмидесятыхъ годахъ иное прямо и не вносилося въ цензуру, такъ какъ было ясно, что этому не пройти, а другое было выкинуто цензурой. Сверхъ того многое выкинулъ авторъ по собственному побужденію: такъ, онъ не нашелъ возможнымъ говорить въ печати о живыхъ тогда Л. Н. Толстомъ, г-жѣ Віардо и пр. Возстановила я и нѣкоторыя опущенныя мелочи, вродѣ описанія наружности Авдѣева. Затѣмъ я раскрыла иниціалы нѣкоторыхъ лицъ, о которыхъ идетъ рѣчь, въ запискахъ: сановниковъ изъ кружка Строганова, А. П. Философовой, Хартмана, Самариной. Съ другой стороны, возстановляя пропуски, я сочла нужнымъ раза три не ставить именъ"упоминаемыхъ лицъ.

Перечислю крупныя вставки: разсказъ о "ссылкѣ Авдѣева; разговоръ съ Авдѣевымъ о г-жѣ Віардо; разсказъ о политическомъ обвиненіи, предъявленномъ Тургеневу; эпизодъ съ Пегасомъ; разговоры о Гарибальди и Герценѣ; разговоры о Николаѣ I; описаніе первой встрѣчи съ Тургеневымъ въ 1873 г.; разговоръ о Чернышевскомъ; эпизодъ съ воробьемъ и разсказъ Тургенева по этому поводу; передача ненапечатаннаго разсказа изъ «Записокъ охотника» о расправѣ крестьянъ съ жестокимъ помѣщикомъ; разговоръ о вѣчности; характеристика жены Бѣлинскаго; эпизодъ о незнакомцѣ, похожемъ на убійцу; цензурные пропуски въ характеристикѣ Бакунина; анекдотъ, слышанный Тургеневымъ отъ Строганова; разговоры о Достоевскомъ и о Толстомъ; упоминанія о Лавровѣ и о братьяхъ Крапоткиныхъ; разговоръ о новой молодежи по поводу будущаго романа; характеристика Столыпина, упоминанія о Мезенцевѣ и о сыщикѣ, поймавшемъ Нечаева; свиданіе съ Тургеневымъ въ Москвѣ; два плана ненаписанныхъ разсказовъ Тургенева; эпизодъ въ окружномъ судѣ; характеристика «Лео»; свиданіе съ Тургеневымъ въ 1875 г.; описаніе послѣдняго свиданія съ Тургеневымъ на берлинскомъ вокзалѣ.

М. Островская.

I.

Въ 1864 г. осенью пріѣхали мы съ мужемъ въ Баденъ-Баденъ. Пріѣхали мы уже послѣ окончанія сезона.

И. С. Тургеневъ находился въ это время въ Баденъ-Баденѣ, гдѣ строилъ себѣ домъ, рядомъ съ домомъ г-жи Віардо, и, въ ожиданіи окончанія постройки, жилъ на квартирѣ. Мужъ мой давно былъ съ нимъ знакомъ и на другой же день по пріѣздѣ отправился къ нему. Онъ не засталъ его дома.

— «Подошелъ я къ его двери», разсказывалъ мнѣ мужъ, и расхохотался: на двери наклеена бумажка съ надписью крупными буквами:

Monsieur Tourgeneff n’est pas à la maison. Herr Tourgeneff ist nicht zu Hause.

«Я оставилъ свой адресъ и просилъ дать знать, когда, его можно будетъ застать дома».

Къ вечеру былъ полученъ отвѣтъ слѣдующаго содержанія: «Мнѣ было очень пріятно узнать, что Вы въ Баденѣ. Жду Васъ завтра въ одиннадцать часовъ утра».

На слѣдующій день мой мужъ отправился къ Тургеневу, засталъ у него Авдѣева (автора «Подводнаго камня»), заѣхавшаго въ Баденъ повидаться съ Иваномъ Сергѣевичемъ, и уговорился обѣдать вмѣстѣ съ ними.

— «Похвалился мнѣ Иванъ Сергѣевичъ, разсказывалъ мнѣ мужъ, что домъ хорошій себѣ строитъ, что Баденомъ и вообще своею судьбою онъ очень доволенъ. Объ одномъ, говоритъ, молю теперь Бога, „чтобы батюшка вторникъ былъ похожъ на батюшку понедѣльника“. Спрашивалъ я, зачѣмъ онъ такую записку наклеилъ на двери? Оказывается, что и здѣсь его не оставляютъ въ покоѣ, лѣзутъ — кто за совѣтомъ, кто — съ изъявленіемъ сочувствія. Увѣряетъ, что совсѣмъ бросилъ писать. Ну, да надо надѣяться, что это жалкія слова».

Собраться къ обѣду было уговорено у ресторана игорнаго дома. Когда мы подошли къ нему, съ лавочки, находящейся передъ рестораномъ, поднялся къ намъ навстрѣчу И. С. Тургеневъ. Я его всего разъ видѣла, за нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ въ Петербургѣ — и теперь уже издали узнала, конечно, его высокую, широкоплечую фигуру.

— Вотъ я, по старой памяти слыву примѣромъ неаккуратности, — сказалъ онъ послѣ первыхъ привѣтствій, — а, между тѣмъ, я оказываюсь всѣхъ аккуратнѣе. А Авдѣевъ, вотъ что то пропалъ. А, вотъ и онъ!"

Къ намъ подошелъ человѣкъ средняго роста, худой и костлявый, въ широкомъ верхнемъ пальто съ широкими рукавами, изъ тѣхъ пальто, по которымъ иностранцы узнаютъ les Moskovites. Онъ былъ очень некрасивъ: неправильныя, растянутыя въ ширину черты, маленькіе впалые глазки, небольшой лобъ, покрытый частыми морщинами, точно складками, сильная просѣдь въ жидкихъ волосахъ, въ жидковатой бородкѣ и въ усахъ, закрывавшихъ большой ротъ съ плохими зубами, — но лицо симпатичное по выраженію доброты и добродушія. Во время обѣда разговоръ касался больше охоты и общихъ знакомыхъ. Мужъ мой по какому то случаю упомянулъ, что я нѣмцевъ не люблю.

— Напрасно, сказалъ Тургеневъ. Вы нѣмцевъ, вѣрно, не знаете; они люди хорошіе, — только надо умѣть съ ними обращаться. Съ ними больше чѣмъ съ другими надо mitmachen, чтобы сойтись; въ нихъ много добродушія, хотя и не нашего, русскаго. Gemüth — тоже добродушіе, только другого оттѣнка.

Я промолчала. Я, вообще, конфузилась, помалчивала и только, не переставая, всматривалась въ Ивана Сергѣевича, замѣчала каждое его движеніе. Онъ, какъ извѣстно, былъ хорошъ собой, но красота его состояла не въ правильности чертъ лица, не въ стройности сложенія: она состояла въ какомъ-то благородствѣ осанки, въ милой улыбкѣ, въ гривѣ сѣдыхъ волосъ, откинутыхъ назадъ надъ прекрасной формы лбомъ, и, главное, въ привлекательности взгляда. Глаза его не были ни огромны, какъ увѣряетъ Доде, ни даже особенно красивы, но умные, проницательные, честные, добрые: глаза очень, очень хорошаго человѣка. Лучшій его портретъ, по моему, тотъ, который снятъ у Бергамаско, en face; на немъ онъ вышелъ именно такимъ, какимъ бывалъ, когда находился въ духѣ: со смѣющимся, ласковымъ взглядомъ, съ добродушной, доброжелательной улыбкой; вышла даже та прядь волосъ, которая вѣчно падала ему на лобъ, чуть только онъ разговорится или взволнуется. По описаніямъ, по разсказамъ — я воображала его совершенно другимъ: я представляла его себѣ въ родѣ тѣхъ лордовъ, что описываются въ англійскихъ романахъ, лордовъ до того благовоспитанныхъ, что простымъ людямъ, не посвященнымъ во всѣ тонкости джентельменства, съ ними даже страшно становится. «Да онъ — простой, совсѣмъ простой человѣкъ!» — думала я — «настоящій русскій помѣщикъ. Правда, манеры у него крайне изящныя, но видно, что въ немъ нѣтъ ни капли той комильфотности, которая шокируется изъ-за пустяковъ».

У Авдѣева было имѣніе въ Уфимской губерніи. Предыдущее лѣто онъ жилъ въ имѣніи, а на зиму переѣхалъ въ Уфу. Живетъ онъ себѣ въ Уфѣ, вдругъ получаетъ бумагу: приказывается ему отправляться назадъ въ деревню и оттуда не выѣзжать. Онъ ничего ни понимаетъ, бросается справляться, что это значитъ. Къ его счастью онъ былъ въ хорошихъ отношеніяхъ съ уфимскимъ губернаторомъ. Тотъ написалъ въ Петербургъ, а ему между тѣмъ посовѣтовалъ ѣхать пока въ деревню. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ что же узнается! Искали другого Авдѣева, того не нашли, а его сослали ошибкой. Изъ деревни же его все-таки не выпускаютъ, — разрѣшенія нѣтъ. Черезъ разныхъ знакомыхъ онъ кое-какъ выхлопоталъ себѣ позволеніе съѣздить въ Петербургъ для объясненія. Въ Петербургѣ добился онъ, чтобы его приняли (не помню, въ третьемъ ли отдѣленіи, въ министерствѣ ли внутреннихъ дѣлъ). Объясняетъ онъ тамъ свою исторію и проситъ, чтобы его выпустили на волю. Говорятъ — нельзя, потому что о его ссылкѣ недавно было доложено государю, и не хотятъ себя компрометировать передокладываньемъ. Совѣтуютъ ему потерпѣть: со временемъ можно будетъ подвести его подъ какой-нибудь манифестъ, или выпросить помилованіе. Онъ сталъ возражать, что ему не помилованіе нужно, что, онъ не виноватъ. — «Знаемъ», говорятъ «и извиняемся, а все-таки ничего сдѣлать не можемъ». Онъ, конечно, въ отчаяніи. Наконецъ его спрашиваютъ: «Да чего вамъ, собственно хочется»? — «Какъ чего! Во-первыхъ, я хочу быть свободнымъ, а, во-вторыхъ, я человѣкъ больной, меня доктора посылаютъ заграницу». — «Давно бы такъ сказали! Позволеніе ѣхать лѣчиться мы вамъ достанемъ». И дѣйствительно достали. Разсказывая эту исторію, мужъ заключилъ словами: «И, вотъ, теперь онъ въ такомъ положеніи, что заграницу то его отпустили, а возвратится онъ въ Россію, опять сиди въ деревнѣ. Ну, возможно-ли жить въ государствѣ, гдѣ рискуешь, что съ тобой произойдетъ такое приключеніе»!

Авдѣевъ сталъ ходить къ намъ, съ мужемъ спорилъ, изливалъ накопившуюся желчь. Онъ увѣрялъ, будто при Николаѣ Павловичѣ даже было лучше. «Тогда по крайней мѣрѣ», говорилъ онъ, «каждый зналъ à quoi s’en tenir, а теперь, то либеральничаютъ, то ни за что, ни про что казнятъ». Мужъ мой возражалъ, что нельзя даже сравнивать Александра Николаевича съ отцомъ, а что дѣйствительно въ Россіи жить скверно, такъ въ этомъ не столько правительство виновато, сколько общество: «Общество у насъ поганое».

Тургенева Авдѣевъ обожалъ, но видался съ нимъ не очень часто: «Я не хочу его стѣснять, — онъ цѣлый день сидитъ или у Віардо, или на постройкѣ дома. Своему дому онъ радуется, какъ ребенокъ. Долго онъ мнѣ толковалъ, какой у него будетъ кабинетъ съ дверями вмѣсто оконъ — прямо въ садъ». — "Какъ во снѣ Зинаиды въ «Первой любви», замѣтила я. — «Должно быть. Главное, конечно, его радуетъ, что онъ будетъ жить рядомъ съ Віардо, — оттого то и восторгъ отъ дома и сада». — «Знаете вы ее»? — «Очень мало». — «Она, вѣдь, такая дурная, — вѣрно ужъ очень умная». — «Иванъ Сергѣевичъ увѣряетъ, будто она такъ умна, что сквозь человѣка видитъ спинку стула, на которомъ онъ сидитъ. Вы говорите — она нехороша собой. А я вотъ вспомнилъ, какъ разъ сидимъ мы съ нимъ въ Римѣ на Пинчіо, — проѣзжаетъ мимо насъ въ коляскѣ дама, похожая немножко на нее, такъ онъ, какъ сумасшедшій, вскочилъ и бросился за коляской, конечно, не догналъ, вернулся, запыхавшись, и послѣ все мнѣ расписывалъ, какая она, должно быть, необыкновенная женщина, судя по наружности. Вы знаете, вѣдь, онъ расписывать умѣетъ!» Віардо мы встрѣчали раза два на гуляньѣ. Она была очень некрасива: съ длиннымъ желтымъ лицомъ, съ крупной челюстью, и, дѣйствительно, какъ говорили о ней, напоминала лошадь. Только у нея и было хорошаго, что большіе черные глаза да свободная легкая походка, да еще я замѣтила маленькую ножку очень красивой формы.

Мы прожили въ Баденѣ недѣли три. Тургенева я видала нѣсколько разъ, но мужъ мой довольно часто бывалъ у него, и, возвращаясь отъ него, каждый разъ разсказывалъ мнѣ, о чемъ они съ нимъ бесѣдовали. Все это было такъ давно, что я уже забыла часть разговоровъ. Запишу, по крайней мѣрѣ, то, что сохранилось въ моей памяти…

— Хорошую новость я принесъ, — сообщилъ мнѣ однажды мужъ, возвратившись отъ Тургенева. — Объявилъ мнѣ сегодня Иванъ Сер—чъ: «сидѣлъ я, сидѣлъ, да и принялся за романъ».

Началъ онъ тогда писать «Дымъ».

— Сегодня я засталъ Тургенева за письменнымъ столомъ, разсказывалъ мнѣ мужъ въ другой разъ, мараетъ въ какой то книжкѣ. Встрѣтилъ онъ меня немножко сконфуженный: «Знаете, говоритъ, за какимъ вы меня занятіемъ застали? За сказками Perault. Есть у меня знакомый юноша, спонадобились ему деньги; онъ придумалъ перевести сказки Perault и отнесъ переводъ къ Исакову, а тотъ говоритъ: „Напечатаю на свой счетъ, если Тургеневъ дастъ свое имя“. Юноша ко мнѣ. Я по слабости своей согласился дать свое имя только все-таки совѣсть меня зазрила. Просилъ я принести мнѣ посмотрѣть переводъ, и — вообразите мой ужасъ: открываю книгу и первое, что мнѣ попадается на глаза, это фраза: онъ сѣлъ на бѣлую лошадь съ яблоками. Вотъ теперь сижу и поправляю».

Разъ какъ-то ходили мы съ Авдѣевымъ смотрѣть садъ и домъ Тургенева. Внутрь дома мы не входили: внутренняя отдѣлка его еще не начиналась, хотя снаружи онъ и украсился какими то башенками. Садъ былъ довольно большой, для частнаго нѣмецкаго сада, но особеннаго въ немъ ничего не было.

— Смотрите, рѣку то замѣтьте, смѣясь совѣтовалъ намъ Авдѣевъ; вѣдь онъ васъ объ ней спроситъ.

Какую рѣку? спросили мы.

— Неужели вы не видите? Вотъ она! — и онъ показалъ намъ на маленькій ручеекъ, пробивавшійся между деревьями. Для Ивана Сергѣевича крайняя обида, если кто-нибудь ручейка не замѣтитъ; онъ воображаетъ, что это цѣлый потокъ.

Разъ мужъ принесъ листокъ маленькой газетки. «Посмотри-ка, какую пакость Тургеневъ получилъ сегодня!» То былъ нумеръ газеты: «A tout venant je crache. Человѣкъ не выдастъ, свинья не съѣстъ». Подъ заглавіемъ стояло: «Подписки не принимается, подписчики выбираются редакціей». Въ этомъ нумеръ былъ какой то гадкій намекъ, уже не помню — какой именно. Вотъ на что намекалось въ пасквильномъ тонѣ. «Передъ моей послѣдней поѣздкой въ Россію», разсказывалъ Тургеневъ, «приходитъ ко мнѣ Бакунинъ и проситъ препроводить къ нему какимъ-нибудь образомъ его жену, которая находилась тогда въ Москвѣ. Я обѣщалъ. Наканунѣ моего отъѣзда изъ Парижа является онъ опять, таинственный, съ тетрадкой въ рукахъ, суетъ мнѣ тетрадку: вотъ тебѣ нашъ тайный шрифтъ на всякій случай. — Зачѣмъ мнѣ шрифтъ? На какой случай? — А чтобы жену мою отправить. Можетъ быть понадобится. — Однако шрифта я не взялъ. Съѣздилъ я въ Россію, жену ему препроводилъ и вернулся. А онъ между тѣмъ написалъ мнѣ въ догонку письмо съ какими то инструкціями и не только прямо по почтѣ, но даже подписался полнымъ именемъ. Письмо это, конечно, попало, куда слѣдуетъ. Къ счастью, пришло оно въ Россію, когда меня уже тамъ не было. Это первое приключеніе. Второе. Когда я ѣзжу въ Россію, я обыкновенно беру съ собой особенный чемоданъ для разныхъ посылокъ отъ знакомыхъ. И на этотъ разъ натаскали мнѣ множество свертковъ, бумагъ, писемъ и всего на свѣтѣ. Я все уложилъ, конечно, чужихъ бумагъ не читалъ, чужихъ писемъ не распечатывалъ. Чемоданъ этотъ отправилъ я съ другими вещами транспортомъ. Ждалъ я его, ждалъ, такъ и не дождался; пропалъ онъ. А пропалъ онъ недаромъ. Читали вы романъ Лѣскова „Некуда“?

Помните — тамъ есть русскій революціонеръ, не помню, какъ передѣлана его фамилія, — онъ еще возбуждаетъ почти всеобщее отвращеніе, особенно въ женщинахъ? Ну такъ это дѣйствительное лицо: нѣкто Ничипоренко. Ничипоренко этотъ, когда я уѣзжалъ изъ Россіи, въѣзжалъ въ нее и везъ съ собою портфель съ прокламаціями, письмами и цѣлымъ спискомъ агитаторовъ. На границѣ, на дебаркадерѣ, что-то ему показалось, чего-то онъ струсилъ, бросилъ этотъ портфель просто подъ лавку, самъ сѣлъ поскорѣе въ вагонъ и укатилъ въ Малороссію. Портфель этотъ нашли, отыскали его самого, арестовали, и арестовали всѣхъ по письмамъ и списку. Между прочимъ въ одномъ письмѣ было сказано, что извѣстный писатель Тургеневъ взялся передать въ Россію прокламаціи, инструкціи и пр., и мой чемоданъ отыскали. А я сижу себѣ спокойно въ Парижѣ, ничего не подозрѣваю.

Въ одно прекрасное утро будятъ меня, говорятъ — какой то чиновникъ изъ посольства меня спрашиваетъ. Выхожу, вижу канцелярская фигура. Вынимаетъ онъ бумагу, развертываетъ, откашливается, и, знаете, этимъ громкимъ русско-чиновничьимъ голосомъ читаетъ. Приказывается мнѣ, нимало не медля, явиться въ Петербургъ для объясненій, иначе имѣнье мое конфискуется и т. д. — всѣ послѣдствія. Я изумился, взволновался, чиновника выпроводилъ, а самъ прямо къ посланнику. Я его лично знаю. Такъ и такъ, говорю. Что мнѣ дѣлать? — „Что дѣлать? Ѣхать, конечно“, и сталъ онъ меня успокаивать, увѣрять, что это пустяки. „Пустяки ли, нѣтъ ли“, говорю, „а я не поѣду“. Онъ такъ и подпрыгнулъ: „Какъ не поѣдете“? — „Такъ не поѣду. Очень вѣроятно, что все это кончится вздоромъ, но я старикъ, больной, — пока я оправдаюсь, меня тамъ затаскаютъ“.

Пробовалъ онъ меня урезонить, я стоялъ на своемъ. Наконецъ, онъ придумалъ: „Вотъ что: я знаю, что государь васъ любитъ, какъ писателя. Напишите прямо къ нему совершенно откровенно“. — „Пожалуй, только я къ царямъ писать не умѣю“. Велѣлъ онъ сочинить посланіе у себя въ канцеляріи; приносятъ мнѣ, чтобы я переписалъ своей рукой. Читаю: припадаю униженно къ стопамъ Вашего Величества и т. п. Ѣду опять къ посланнику: такого письма не подпишу; а самъ все-таки сочинить не умѣю…

Наконецъ, кое-какъ сочинилъ я самъ, отправили. Жду я, что то будетъ. Вызываютъ меня въ посольство. „Вамъ“, говоритъ посланникъ, „оказана особенная неслыханная милость, — приказано сообщить вамъ, въ чемъ васъ обвиняютъ. Вотъ бумага“. Прочелъ я, вижу дѣйствительно пустяки, и рѣшился ѣхать. Пріѣзжаю въ Петербургъ, являюсь въ Третье Отдѣленіе. Привели меня въ большую залу. Большой столъ, на столѣ зерцало, кругомъ сидятъ генералы и все знакомые. Говорятъ они мнѣ: „Извините, Иванъ Сергѣевичъ, посадить мы васъ не можемъ“. Сдѣлали мнѣ нѣсколько пустыхъ вопросовъ, препроводили въ отдѣльную комнату, посадили, положили передо мной толстую переплетенную тетрадь. „Видите“, говорятъ, „тутъ въ нѣсколькихъ мѣстахъ заложено бумажками. Гдѣ заложено, тамъ дѣло васъ касается. Просимъ васъ письменно отвѣтить на вопросы“. Ушли. Вопросы оказались вотъ въ какомъ родѣ: Съ кѣмъ, гдѣ, при какихъ обстоятельствахъ вы были знакомы? Знаете ли вы политическаго преступника Герцена? Есть ли у васъ его портретъ? и т. д. Я отвѣчалъ: если бы всю эту тетрадь исписать вдоль и поперекъ, то не достало бы мѣста, чтобы помѣстить одни имена всѣхъ тѣхъ, кого я зналъ въ жизни, и потому отвѣчать на вопросъ о моихъ знакомыхъ нѣтъ для меня физической возможности; Герцена я не только зналъ, но былъ съ нимъ друженъ; портретовъ его у меня не одинъ, а нѣсколько… Отвѣтилъ я на всѣ пункты и думаю: вѣдь мнѣ не запрещали читать остальное. Сталъ я перелистывать тетрадь. Оказалось — все допросы разныхъ лицъ. Ну, и надо признаться, немного я тутъ нашелъ мужества.

Одинъ господинъ, напримѣръ, явно, страшно струсилъ, сталъ путать правыхъ и виноватыхъ, совсѣмъ растерялся, показываетъ даже, что въ такомъ то году, когда онъ былъ еще мальчикомъ, такой то учитель, такой то гимназіи его совращалъ. Потянули учителя. Тотъ несчастный возопилъ: Помилуйте! Ни душой, ни тѣломъ не виноватъ! И въ гимназіи то онъ не былъ, и понятія о немъ не имѣю… Былъ, однако, одинъ отвѣтъ: „Въ томъ, въ чемъ меня обвиняютъ, я не виноватъ. Но, если хотите знать мои убѣжденія, такъ вотъ какія они… Я ихъ не скрываю, и если хотятъ казнить за убѣжденія, такъ пусть казнятъ“… И, вѣроятно, погибъ человѣкъ ни за что, ни про что. Дѣло мое кончилось ничѣмъ. И вотъ съ тѣхъ поръ въ извѣстныхъ кружкахъ начались обо мнѣ сплетни, — не даромъ, дескать, меня не упекли, должно быть я на кого-нибудь донесъ… А Ничипоренко засадили за тридевять замковъ, и онъ умеръ въ тюрьмѣ до окончанія слѣдствія. Ну и, конечно, попалъ въ мученики».

Разъ Авдѣевъ разсказалъ, какъ онъ утромъ занесъ къ Тургеневу новую книжку «Дѣла». Иванъ Сергѣевичъ только что открылъ ее, первое, что ему попалось на глаза: «Если бы Тургеневъ былъ умный человѣкъ»… Онъ принялся дразнить пріятеля: «Хорошъ! Принесъ книжку, чтобы дуракомъ обругать!» И добрякъ Авдѣевъ, разсказывая это, изъ себя выходилъ: «Ну, сказали бы объ немъ, что угодно, что онъ человѣка убилъ, — все бы не такъ нелѣпо было! Но назвать Тургенева дуракомъ!»

Досталъ Тургеневъ моему мужу приглашеніе на охоту и самъ ѣздилъ съ нимъ — разъ на облаву, другой разъ — съ ружьемъ.

— Посмотрѣла бы ты, что съ нимъ было, разсказывалъ мнѣ мужъ со смѣхомъ, — когда онъ фазана пропуделялъ: бросился на землю, сѣлъ на корточки, машетъ руками и кричитъ, что «такъ жить нельзя». Послѣ этой неудачи онъ все увѣрялъ насъ, что даже Пегасъ его презираетъ.

Кстати, объ извѣстномъ Пегасѣ. Авдѣевъ увѣрялъ насъ, будто весь Баденъ-Баденъ знаетъ Пегаса; будто нѣмцы убѣждены, что Тургеневъ гораздо больше гордится своей собакой, чѣмъ всѣми своими сочиненіями.

Заболѣлъ Иванъ Сергѣевичъ. Мужъ мой навѣстилъ его и разсказывалъ: «Тургеневъ пищитъ, къ Віардо просится, а его не пускаютъ. Онъ говорилъ, что Віардо живутъ близко, что дойти до нихъ ему было бы очень возможно». Пошелъ мой мужъ къ нему на другой день снова.

— И слѣдъ- его простылъ, — сообщилъ онъ мнѣ, возвратившись. Хозяйка говоритъ: «Хоть бы вы посовѣтовали ему поберечься, вѣдь совсѣмъ больной ушелъ. Я ему говорила, что онъ губитъ себя — не слушается. Solch ein guter Mann, aber so kindisch». Тутъ же сидѣлъ на крыльцѣ хозяинъ, — серьезный важный нѣмецъ. И онъ вмѣшался въ разговоръ: «Der Herr», говоритъ «не можетъ просидѣть два дня сряду дома!» И такъ это онъ сказалъ презрительно, добавилъ мужъ, что, видно, онъ не высокаго мнѣнія объ Иванѣ Сергѣевичѣ.

Хозяйка дома, гдѣ жилъ Тургеневъ, была не старше его самого, но относилась къ Ивану Сергѣевичу, какъ нянька къ ребенку: любовно, покровительственно, но, вмѣстѣ съ тѣмъ, ворчливо. Впослѣдствіи, нѣсколько лѣтъ спустя, мужъ ея, вѣроятно, перемѣнилъ свое мнѣніе объ Иванѣ Сергѣевичѣ, потому что его одного послушался и, по его убѣжденію, сдѣлалъ завѣщаніе въ пользу жены, на что до тѣхъ поръ никакъ не рѣшался. «И за это, — разсказывалъ Тургеневъ, — она считаетъ себя обязанною мнѣ вѣчною благодарностью. Скажи я этой женщинѣ: бросьтесь въ огонь! — она не задумываясь бросится».

Позвалъ насъ Тургеневъ къ себѣ, какъ то, чай пить… Въ назначенный вечеръ, ровно въ 8 часовъ, позвонили мы къ нему. Намъ отворила горничная и сказала, что «der Herr» очень извиняется и проситъ насъ подождать немножко, что онъ сейчасъ придетъ, что за нимъ присылали. Мы ждать не остались, но пошли погулять и вернулись черезъ четверть часа. На этотъ разъ отворилъ намъ самъ хозяинъ.

— Извините меня за невольную неучтивость. За. мной прислали отъ госпожи Віардо: она заболѣла. Однако, что же мы здѣсь стоимъ? Войдите пожалуйста.

Мы вошли въ небольшую комнату. Авдѣевъ сидѣлъ на креслѣ у круглаго стола. Къ этому столу усѣлись и мы. Я осмотрѣлась. Въ комнатѣ мебели было немного: диванъ, нѣсколько креселъ и стульевъ, столъ, около котораго мы помѣстились, и другой, письменный, у стѣны. Надъ письменнымъ столомъ висѣлъ портретъ, рисованный, кажется, карандашемъ, и небольшой бюстикъ.

— Что съ госпожей Віардо? — спросилъ мой мужъ.

— Да что-то въ родѣ той скверной, ужасной болѣзни, которую я и назвать даже не хочу. Очень ей плохо было. Даже судороги начинались. Теперь ей лучше. Я просилъ прислать за мной, если припадокъ повторится. Простите: я пойду предупредить хозяйку, чтобы она сейчасъ же сказала, если за мной пришлютъ.

Онъ вышелъ.

— Знаете ли, — сказалъ Авдѣевъ, не убраться ли намъ по добру по здорову? Вѣдь онъ вообразилъ, что у нея холера, и самъ не свой.

Я подошла къ письменному столу: на немъ лежалъ большой портфель, а около чернильницы стояли фотографическіе портреты госпожи Віардо и ея дочерей. Портретъ на стѣнѣ — оказался ея же; бюстикъ также.

— Да что вы съ нами церемонитесь? — сказалъ мой мужъ, когда Иванъ Сергѣевичъ воротился. Идите туда, а мы зайдемъ къ вамъ въ другой разъ.

— Нѣтъ, нѣтъ! Тамъ теперь дѣлать мнѣ нечего. Она теперь заснула, а мнѣ на людяхъ легче, чѣмъ одному.

Сама хозяйка принесла, на огромномъ подносѣ, чайникъ съ завареннымъ чаемъ, конфорку на спирту, корзинку съ булками и сухарями и безчисленное число блюдечекъ съ кусочками сыру, колбасы, поперникеля съ корицей, перцемъ, гвоздикой и т. п. Когда она, аккуратно разставивъ все это на столѣ, удалилась, Тургеневъ привсталъ и осмотрѣлъ блюдечки.

Боже мой! Перцу-то зачѣмъ же? Чего она тутъ только не натащила! Счастье наше, если она и въ чай не насыпала корицы. Вѣдь она, какъ истая нѣмка, воображаетъ, что чѣмъ больше намѣшать всякой дряни въ чай, тѣмъ онъ будетъ лучше. А дѣлать ей замѣчанія нельзя: огорчится. Надо вамъ сказать, что она единственная изъ женщинъ, встрѣтившихся мнѣ въ жизни, которая почувствовала ко мнѣ истинную страсть и потому долго отравляла меня разными ужасающими кушаньями. Сколько мнѣ нужно было хитрости и ловкости, чтобы, не обидѣвъ ее до глубины души, доказать ей, что русскій желудокъ не переноситъ нѣмецкихъ лакомствъ. Теперь она, къ моему горю, обратила всѣ свои заботы на мою несчастную собаку, — и я того и гляжу, что она окормитъ бѣднаго Пегаса какими нибудь вонючими спеціями.

— Какъ бы увидать этого знаменитаго Пегаса? — шепнула я Авдѣеву. «Иванъ Сергѣевичъ дамы желаютъ видѣть Пегаса». — «А развѣ вы любите собакъ?» — «Очень». Онъ крикнулъ: «Пегасъ! Пегасъ!» Явилась большая собака темной мохнатой шерсти, помахала хвостомъ, потянулась и улеглась на коверъ. Я наклонилась поласкать ее. «Смотрите», закричалъ Авдѣевъ: «онъ, вѣдь, злой, сегодня рычалъ на меня». «Нѣтъ не бойтесь», возразилъ Тургеневъ, «онъ строгъ только къ мужчинамъ, женщинамъ онъ, подобно мнѣ, покоряется, хотя, подобно мнѣ, много страдалъ отъ нихъ въ жизни». (Послѣ Авдѣевъ разсказывалъ намъ, что Пегасъ изъ женщинъ одну Віардо терпѣть не могъ, лаялъ на нее и не подпускалъ къ себѣ и этимъ глубоко огорчалъ своего хозяина).

Въ началѣ разговоръ не клеился. Тургеневъ все еще не могъ успокоиться, прислушивался къ малѣйшему шуму, волновался, говорилъ все о холерѣ.

Кажется всей Россіи извѣстно, что я холеры боюсь до глупости. Пріятели распространили; да я и самъ этого не скрываю. Самое лучшее средство обезоружить осужденіе самому признаваться въ своихъ недостаткахъ. Не могу забыть, какъ меня разъ застигла холера въ деревнѣ. Приходятъ мнѣ сказать, что въ такой-то избѣ двое холерныхъ и корчи, и судороги въ сильной степени. Я въ ужасѣ чувствую, что у меня у самого начинаются первые приступы болѣзни, а къ больнымъ идти надо; хотя и знаю, что по мочь не могу, но знаю также, что идти обязанъ. Чего только это мнѣ стоило!

Скоро Иванъ Сергѣевичъ увлекся бесѣдой. Лицо его оживилось, глаза заблистали. Я опять таки мало помню, о чемъ толковали въ этотъ вечеръ. Помню, что толковали о тогдашнемъ положеніи Россіи. Авдѣевъ началъ: «Разсудите насъ съ П. М., Иванъ Сергѣевичъ. Вотъ я говорю, что даже при Николаѣ Павловичѣ было легче жить, чѣмъ теперь». — «При Николаѣ Павловичѣ! Да при Николаѣ Павловичѣ не то что жить, дышать нельзя было!» Онъ сталъ вспоминать прежнее время. Остался у меня въ памяти одинъ его разсказъ.

— Когда я былъ сосланъ въ деревню, разсказывалъ Тургеневъ, разъ зимой необходимо мнѣ было, во что бы то ни стало, съѣздить въ Москву. — "Віардо, должно быть, въ Москву пріѣхала, " — шепнулъ мнѣ Авдѣевъ. — Какъ быть? Досталъ я фальшивый видъ на имя купца и отправился. Въ Москвѣ нанялъ комнату у вдовы купчихи. Конечно, дома я не сидѣлъ, приходилъ только ночевать. Разъ воротился я изъ театра и собрался ложиться спать. Вдругъ является моя хозяйка съ сыномъ и — бухъ въ ноги. Что такое?! — «Батюшка! — восклицаетъ, — возьми ты моего Гришу на выучку!» — И сына толкаетъ: — «Кланяйся, дуракъ, въ ноги! Возьми, батюшка, выучь всему: какъ жить, какъ дѣло вести. Полную власть тебѣ надъ нимъ даю! Хоть бей, хоть голодомъ мори, только выучь!» И опять въ ноги, и сынъ въ ноги. Парень онъ былъ большущій, откормленный, лицо тупое. Что же оказалось? Долго она ко мнѣ присматривалась, что я за купецъ такой? Дѣлъ явныхъ никакихъ не веду, дома не бываю, ко мнѣ никто не приходитъ, чѣмъ торгую — неизвѣстно, на другихъ купцовъ не похожъ. И вообрази она, что я такой мошенникъ искуссный, какихд, — свѣтъ не производилъ. А сынъ у нея былъ малый простой. Вотъ она и придумала отдать мнѣ его на выучку, чтобъ я его мошенничать пріучилъ. Насилу я отъ нея отдѣлался.

Говорилъ намъ въ тотъ же вечеръ Иванъ Сергѣевичъ, что хочетъ написать свои литературныя воспоминанія съ тѣмъ, чтобы они вышли въ свѣтъ послѣ его смерти.

Зашелъ разговоръ о тогдашнемъ новомъ поколѣніи.

— У насъ, людей сороковыхъ годовъ, сказалъ Тургеневъ, было содержаніе безъ воли, а у нихъ есть — воля безъ содержанія.

Заговорили о Гарибальди. — Гарибальди, — отозвался Тургеневъ, — часто кажется совсѣмъ обыкновеннымъ человѣкомъ, даже недалекимъ, но иногда вдругъ поразитъ истинно геніальной мыслью. — Упомянули о Герценѣ. — Онъ теперь въ положеніи короля Лира, — сказалъ Иванъ Сергѣевичъ. — Кстати о Герценѣ, — спросилъ Авдѣевъ, — я на этой недѣлѣ хочу съѣздить въ Женеву на нѣсколько дней, не будетъ ли у кого какихъ порученій? — Въ Женеву? Зачѣмъ это? — У меня тамъ хорошіе знакомые, хочу съ ними повидаться. — Порученія… Будетъ вамъ отъ меня порученіе. Вѣдь вы вѣроятно увидитесь съ Герценомъ? — Конечно. — Такъ спросите его отъ меня, прямо отъ меня, неужто наша долголѣтняя дружба такъ навсегда кончилась? Лицо у него отуманилось, голосъ звучалъ грустно.

Авдѣевъ съѣздилъ въ Женеву и возвратился. — Говорили вы съ Герценомъ, о чемъ васъ просилъ Тургеневъ? — спросили мы его. — Говорилъ. Онъ совсѣмъ помѣшался, вздоръ какой то толкуетъ, — увѣряетъ, будто Иванъ Сергѣевичъ встрѣтилъ его въ Луврской галлереѣ и отвернулся отъ него. — Передавали вы это Ивану Сергѣевичу? — Передалъ. — Что же онъ? — Плечами пожалъ, огорчился. Авдѣевъ скоро уѣхалъ. И мы также скоро уѣхали изъ Бадена.

II.

Въ 1873 г. русскіе доктора послали моего мужа въ Карлсбадъ, а французскіе послали туда же и И. С. Тургенева. Онъ пріѣхалъ недѣлями двумя позже насъ. У насъ къ тому времени былъ уже составленъ маленькій кружокъ знакомыхъ; онъ присоединился къ намъ и очень скоро сдѣлался между нами своимъ. Нѣкоторые изъ нашихъ знакомыхъ сначала стѣснялись его, нѣкоторые были даже предубѣждены противъ него. Тогда еще не вывелись въ Россіи кружки, въ которыхъ отзывались остатки тѣхъ нареканій, которыя когда-то сыпались на Ивана Сергѣевича изъ-за его «Отцовъ и Дѣтей». Но чуть ли не послѣ первыхъ часовъ, проведенныхъ съ нимъ, почти всѣ просто влюбились въ него. Цѣлый мѣсяцъ, по цѣлымъ днямъ, съ часа дня и до девяти часовъ вечера, — часъ, когда больные на водахъ укладываются спать, почти не разставались мы съ нимъ. Сколько разъ съ тѣхъ поръ глубоко жалѣла я, что не вела въ то время дневника! Я могла бы передать тогда съ точностью всѣ его слова, сохранить картинность его выраженій и всю прелесть его разсказа. Но что дѣлать? Пропущеннаго не воротишь; постараюсь, по крайней мѣрѣ, записать то, что помню, и на сколько помню. По возможности я буду передавать то, что онъ говорилъ, слова же другихъ лицъ буду возстанавливать лишь на столько, на сколько это окажется необходимымъ для связи и послѣдовательности разсказа.

Въ первый разъ мы увидѣли Тургенева около гостиницы. Онъ разговаривалъ по французски съ дамой среднихъ лѣтъ. Здѣсь, кажется страшная скука, — сказалъ намъ Тургеневъ, — я пріѣхалъ только вчера, и меня уже охватила какая то одуряющая атмосфера. Сегодня я уже подумывалъ бросить все и вернуться въ Парижъ.

— Знаете кто это? — сказалъ Иванъ Сергѣевичъ, когда дама ушла. — Это жена NN. Хорошая она женщина и жалкая. Она была лектрисой у Е. П., дѣвушка небогатая. Когда NN на ней женился, его родные были недовольны, нашли, что онъ сдѣлалъ mésaillance, и его самого въ томъ увѣрили. Онъ забросилъ ее, дѣтей у нея нѣтъ; — она уже взяла себѣ дѣвочку на воспитаніе и вотъ старается утѣшиться привязанностью къ этой дѣвочкѣ, да еще серьезной музыкой, — прибавилъ онъ, улыбаясь. — Ну, конечно, Бетховенъ въ сердечныхъ печаляхъ утѣшить не можетъ. Я ее очень люблю, только очень она меня мучаетъ серьезной музыкой да разговорами о высокихъ предметахъ. Горькая участь насъ, извѣстныхъ писателей, — люди считаютъ обязанностью вести съ нами особенные разговоры, вродѣ того: что выше, любовь или дружба? Не всегда бываешь въ расположеніи переливать изъ пустого въ порожнее въ этомъ смыслѣ. Тогда единственное средство, круто повернуть разговоръ на что-нибудь самое обыденное, на цѣну картофеля, напримѣръ.

Тургеневъ развеселился. Онъ разсказывалъ намъ, какъ его лѣчили отъ разныхъ болѣзней, чуть не залѣчили, какъ, наконецъ, одинъ докторъ открылъ, что у него подагра, и чему то обрадовался. — И я самъ почему то обрадовался. И отправили меня сюда. Говорятъ, Писемскій обо мнѣ сказалъ: — Странное дѣло! Мы пили, а у Тургенева подагра!

Послѣ обѣда онъ отправился въ цирюльню. — Надо остричься, сказалъ онъ, — а то, чего терпѣть не могу, съ длинными волосами я изображаю живописнаго старика.

Одинъ день мнѣ особенно памятенъ.

Послѣ обѣда отправились мы пить кофе въ садикъ, находящійся при. одной изъ безчисленныхъ Карлсбадскихъ кофеенъ. Намъ подали столикъ и стулья; мы усѣлись и просидѣли тутъ до вечера. Мы не замѣтили, какъ явилась музыка, какъ набралась публика, мы не видѣли публики, не слышали музыки, мы только досадывали, когда звуки музыки или разговоры сосѣдей заглушали голосъ Тургенева.

— Поэты не даромъ толкуютъ о вдохновеніи, — говорилъ Иванъ Сергѣевичъ. Конечно, муза не сходитъ къ нимъ съ Олимпа и не внушаетъ имъ готовыхъ пѣсенъ, но особенное настроеніе, похожее на вдохновеніе, бываетъ. То стихотвореніе Фета, надъ которымъ такъ смѣялись, въ которомъ онъ говоритъ, что — не знаю самъ, что буду пѣть, но только пѣсня зрѣетъ… — прекрасно передаетъ это настроеніе. Находятъ минуты, когда чувствуешь желаніе писать — еще не знаешь, что именно, но чувствуешь, что писаться будетъ. Вотъ именно это то настроеніе поэты называютъ «приближеніемъ бога». Я, напримѣръ: какой я творецъ?....