Записки педагога (Великопольский) — ДО

ЗАПИСКИ ПЕДАГОГА

СЪ ВСТУПИТЕЛЬНЫМЪ письмомъ проф. П. Ф. ЛЕСГАФТЪ.

ИЗДАНІЕ

т-ва "ОБЩЕСТВЕННАЯ ПОЛЬЗА'

ОГЛАВЛЕНІЕ

Вмѣсто предисловія

I. Кошмары

II. Послѣдствія «толстовщины». Очищеніе

III. «Сердечное попеченіе». «Новая школа»

IV. Школьное торжество буржуазіи

V. Первые шаги

VI. Первыя столкновенія

VII. Реальная политика

VIII. Борьба. Наблюденія

IX. Педагогическій эгоизмъ

X. Новые опыты

XI. Исторія съ «волосянкой»

XII. Торжество истины

XIII. Попытка къ созданію новой школы

XIV. 1905 годъ

XV. Отцы и дѣти

XVI. Свободная школа

XVII. Начало реакціи

XVIII. Средства успокоенія молодежи

XIX. Настроенія молодежи. Причины и слѣдствія

XX. Опять попытка, опять разочарованіе

XXI. Несостоятельность буржуазной школы

XXII. «Педагоги». Жертвы вечернія

XXIII. «Либеральные педагоги»

XXIV. Нашъ позоръ

XXV. Педагогическая этика

XXVI. «Нестрашное». Педагогика — искусство

XXVII. Истинные учителя. Заключеніе

Книгу Аркадія Велскаго «Записки Педагога» я прочиталъ и нахожу, что въ ней непосредственно, ярко и правдиво передается состояніе нашей школы въ настоящее время, а также обрисовывается дѣйствующій въ школѣ педагогическій персоналъ.

Книга произвела на меня очень тяжелое впечатлѣніе… «Записки», повидимому, должны привлечь къ себѣ общественный интересъ, хотя и вызовутъ много неудовольствія у педагоговъ.

Но необходимо говорить правду, необходимо прямо указать, что школы у насъ нѣтъ, а существуютъ только одни пенитенціарныя учрежденія.

П. Лесгафтъ.

28 февраля 1909 г.

Вмѣсто предисловія.

Около пятнадцати лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ какъ я окончилъ классическую гимназію, и, хотя дальнѣйшія событія, имѣвшія мѣсто въ моей жизни, казалось, должны были совершенно стереть воспоминанія о школьныхъ годахъ, однако, эти воспоминанія до сихъ поръ не покидаютъ меня. Иногда во снѣ мнѣ привидится, что я воспитанникъ гимназіи, и я просыпаюсь съ тяжелымъ, непріятнымъ чувствомъ… Даже ужасы русской тюрьмы и ссылки, имѣющія столь много общаго съ русской школой, не могутъ ослабить кошмарныхъ впечатлѣній, отравившихъ юную душу на порогѣ сознательной жизни.

Вмѣстѣ съ тѣмъ эти неизгладимыя тяжелыя воспоминанія дали мнѣ возможность полнѣе выяснить положеніе нашей средней школы и имѣли огромное значеніе и вліяніе на мою педагогическую дѣятельность.

Въ отечественной литературѣ, какъ въ художественной, такъ и публицистической, не говоря уже о профессіональной, отводилось и отводится много мѣста учебно-воспитательному вопросу. Читающей публикѣ извѣстны интересныя воспоминанія объ ученическихъ годахъ Гарина, Яблоновскаго, Никонова, художественныя характеристики педагоговъ и школы въ произведеніяхъ Короленко, Чехова, Чирикова. Однако, большинство этихъ писателей, за исключеніемъ Короленко и Чехова, почему-то останавливаютъ, главнымъ образомъ, вниманіе читателя на юмористической сторонѣ школьной жизни. Потому ли, что человѣческому организму свойственно забывать тяжелыя минуты, пережитыя въ дѣтствѣ; потому ли, что вообще мы склонны изъ минувшаго въ настоящемъ пользоваться только тѣмъ, что не можетъ испортить наше хорошее настроеніе и… такимъ образомъ, прошлое, часто весьма тяжелое, дѣлается даже милымъ а трагическое — смѣшнымъ…

По существу же вся жизнь русской школы крайне трагична: съ одной стороны, глубокое внутреннее противорѣчіе между прямымъ назначеніемъ школы и цѣлями, которыя навязываетъ ей правительственная власть, съ другой стороны — постоянное несоотвѣтствіе между желаніями и требованіями, предъявляемыми къ школѣ какъ бюрократіей, такъ и обществомъ и результатами школьнаго воспитанія и обученія. Отсюда вѣчное недовольство положеніемъ школы не только общества, но и самого правительства.

И вотъ за послѣднія 25 лѣтъ многочисленными различными дѣятелями, правительственными и общественными, предпринимались разнообразныя безчисленныя попытки для упорядоченія школьнаго дѣла: печатались и разсыпались министерскіе циркуляры; организовывались просвѣтительныя общества; собирались профессіональные съѣзды, создавались различныя системы, отмѣнялись и вновь вводились одни и тѣ же правила; наконецъ, въ послѣднее десятилѣтіе почти ежегодно мѣнялись министры народнаго просвѣщенія, но, увы, возу все нѣтъ ходу, и положеніе учебно-воспитательнаго дѣла въ средней школѣ, особенно въ правительственной, сдѣлалось во всякомъ случаѣ не лучше, если не хуже, ибо не г. г. Шварцамъ, этимъ ремесленникамъ педагогики, сдвинуть возъ: при ихъ помощи онъ все болѣе и болѣе погрязаетъ въ болотѣ…

Начиная свои записки, я не могу слегка не коснуться печальнаго періода своихъ гимназическихь переживаній и вызвать въ памяти кошмарные призраки школьной жизни. Мнѣ думается, что это дастъ возможность читателю лучше понять и выяснить мои «непедагогичныя» отношенія къ учащимся, мои убѣжденія и поступки, какъ преподавателя и воспитателя дѣтей и юношей.

Въ началѣ 1900 года директоръ П—ой гимназіи, Яковъ Ивановичъ Альбіоновъ, торжественно праздновалъ двадцати-пятилѣтній юбилей своей педагогической дѣятельности. На парадномъ обѣдѣ присутствовали представители различныхъ правительственныхъ учрежденій города П—и. Здѣсь былъ и жандармскій полковникъ, большой другъ юбиляра, и мѣстный архіерей, и много другихъ не менѣе почетныхъ и важныхъ лицъ, только, конечно, не было ни гимназистовъ, ни ихъ родителей. Говорилось много рѣчей, провозглашались тосты, торжество достигало своей кульминаціонной точки… Вдругъ среди обширнаго круга гостей появилось трое новыхъ лицъ, и одинъ изъ нихъ, попросивъ у собравшихся вниманія, отчетливымъ голосомъ прочелъ текстъ адреса, подносимаго юбиляру его бывшими воспитанниками, послѣ чего вновь прибывшіе, оставивъ адресъ, удалились… А черезъ нѣсколько дней въ газетѣ «Уральская Жизнь» адресъ этотъ былъ опубликованъ, а затѣмъ былъ перепечатанъ многими столичными газетами и толстыми журналами {Текстъ этого адреса слѣдующій:

«Милостивый Государь, Яковъ Ивановичъ! Въ настоящій моментъ, когда господствующая система классическаго образованія подвергается уничтожающей критикѣ и претерпѣваетъ рѣзкія нападки всѣхъ общественныхъ направленій, — въ Вашемъ лицѣ чествуется одинъ изъ крѣпкихъ столповъ современной средней школы, подъ непосредственнымъ вліяніемъ которой возрасли всѣ мы.

Въ день юбилея Вашего Превосходительства мы долгомъ своимъ считаемъ засвидѣтельствовать, что, видя въ средней школѣ учрежденіе совершенное, Вы не упускали ни одного случая, чтобы внѣдрить въ наши умы твердое убѣжденіе въ излишествѣ для васъ высшаго университетскаго образованія, которое, поглотивъ наши матеріальныя и физическія силы, приведетъ насъ къ озлобленію противъ окружающей насъ жизни, поставитъ лицомъ къ лицу съ пучиной превратныхъ толкованій. Въ теченіе ¼ вѣка Вы оберегали подрастающія поколѣнія отъ этихъ превратныхъ толкованій, отъ вредныхъ идей и, искореняя ихъ среди учениковъ ввѣренныхъ Вамъ заведеній, Вы, въ служеніи нравственной и умственной благонадежности, въ жертву порядку и школьной дисциплинѣ не задумывались приносить судьбу и будущность тѣхъ изъ вашихъ учениковъ, въ комъ слишкомъ глубокіе корни пущены были свободой мысли и желаніемъ разобраться въ явленіяхъ окружающей жизни. Стойкое и спокойное отношеніе Вашего Превосходительства къ этому явленію школьной жизни особенно обнаружилось въ 1894 году.

Но и независимо отъ сего, совершенно правильно усматривая источникъ непокорности ученической мысли преподаваемымъ въ гимназіи идеямъ во внѣшкольномъ чтеніи гимназическато юношества, Вы неуклонно всѣми зависящими отъ Васъ мѣрами отвлекали учащихся отъ такового, не исключая и того случая, когда предметомъ чтенія были книги гимназическое библіотеки. Своимъ примѣромъ Вы всегда учили насъ почтительности къ лицамъ, облеченнымъ властью, и благоговѣйному преклоненію передъ лицами выдающагося служебнаго положенія. Хотя подъ вліяніемъ реформъ Императора Александра II въ обществѣ уже достаточно укоренилось понятіе о равноправности, Вы были хранителемъ традицій старины и въ своихъ отношеніяхъ съ учениками всегда дорожили общественнымъ положеніемъ ихъ родителей, зная по житейскому опыту, что только черезъ старшихъ и чиновныхъ особъ можно выйти въ люди. Неослабимо памятуя о величіи того поста, на которомъ Вы были поставлены, Вы въ мельчайшихъ проявленіяхъ Вашего отношенія къ учащимся сумѣли поставить себя такъ, что всѣ мы привыкли видѣть въ Васъ не простого гражданина Россійской Имперіи, а начальника заведенія и лицо, удостоенное высокаго чина дѣйствительнаго статскаго совѣтника. Не беря на себя смѣлость отмѣтить Ваши заслуги какъ преподавателя, мы просимъ принять увѣреніе въ томъ, что воспоминаніе о васъ никогда насъ не оставитъ. Въ день юбилея Вашего Превосходительства мы считаемъ пріятнымъ долгомъ пожелать Вамъ, чтобы Вы, неустанно потрудившись цѣлую четверть вѣка, получили возможность вкусить заслуженный покой, даруемый высшимъ начальствомъ».}. Дѣло въ томъ, что этотъ адресъ, съ виду вполнѣ корректный и соотвѣтствующій юбилейному торжеству, содержалъ въ себѣ рѣзкое и смѣлое осужденіе учебно-воспитательной системы сословно-бюрократической школы, яркимъ представителемъ которой по всей справедливости былъ чествуемый юбиляръ Яковъ Ивановичъ Альбіоновъ.

«Съ одной стороны», комментировалъ въ журналѣ «Жизнь» этотъ адресъ Чириковъ, «какъ бы признаніе неоцѣнимыхъ заслугъ, съ другой стороны, однако, хочется послать и за полиціей…».

Таково было приблизительно настроеніе юбиляра и его гостей по выслушаніи адреса…

Я не сталъ бы останавливаться на этомъ инцидентѣ, если бы онъ по существу, даже по формѣ, не являлся столь характернымъ для переживаемаго въ то время момента школьной жизни. Кромѣ того это былъ первый случай, когда люди, давно уже окончившіе гимназію, успѣвшіе прослушать университетскій курсъ, семейные и солидные, не могли забыть и простить того зла, какое причинила имъ гимназія. Что прошло, то не сдѣлалось милымъ для лицъ (въ числѣ, кажется, 20), подписавшихъ адресъ и слишкомъ много, должно быть, горечи и обиды сохранилось въ душѣ ихъ…

Подобно тому, какъ солнце отражается «въ малой каплѣ водъ», такъ въ различныхъ, хотя бы самыхъ маленькихъ, правительственныхъ учрежденіяхъ отражается господствующее направленіе правительственныхъ верховъ. Казенная школа есть своего рода оптическій фокусъ, гдѣ концентрируются всѣ лучи вплоть до ультра-фіолетовыхъ нашего сословно-бюрократическаго режима.

П—я гимназія, считавшаяся образцовой въ О—мъ Округѣ, была наиболѣе типична въ этомъ отношеніи, и въ ней только ярче, благодаря нѣкоторымъ обстоятельствамъ, отразились всѣ отрицательныя стороны учебно-воспитательной системы въ тѣсной и непосредственной связи съ существующимъ государственнымъ строемъ.

Школа рабовъ. Иначе я не умѣю назвать ту школу, гдѣ получилъ я свое образованіе.

Создатель ея — Дмитрій Толстой, бывшій оберъ-прокуроръ святѣйшаго синода, министръ внутреннихъ дѣлъ и, наконецъ, министръ народнаго просвѣщенія (довольно рѣдкое сочетаніе разнообразныхъ административныхъ способностей!) воздвигнулъ ее на фундаментѣ православія, самодержавія и народности. Цѣлью поставилъ выпускать изъ нея политическихъ скопцовъ, умственныхъ и нравственныхъ калѣкъ, людей робкихъ, совершенно обезличенныхъ, годныхъ только для мелкаго разврата и безпрекословнаго исполненія приказаній начальства, безвольныхъ чиновниковъ, рабовъ.

Средствами для этого послужили, такъ называемая, классическая система, терроръ и произволъ. При помощи этихъ средствъ чистые и нѣжные организмы дѣтей развращались, надламывались и отливались въ грубыя формы чиновничьихъ болванокъ, не имѣющихъ собственнаго «я», силы и умѣнья бороться съ природой за свое существованіе. Вытравлялось все смѣлое, свободное, талантливое. Наоборотъ, все мелкое, посредственное, низкое находило себѣ вѣрный и надежный пріютъ въ стѣнахъ казенныхъ учебныхъ заведеній.

I. Кошмары.

На углу двухъ главныхъ улицъ города П—и, находится большое двухэтажное зданіе, окрашенное въ бѣлый казенный цвѣтъ, подъ зеленой крышей. Это помѣщеніе гимназіи и пансіона съ квартирами для директора и инспектора. Внизу помѣщается, прямо въ коридорѣ, раздѣвальня, канцелярія, квартира директора и нѣсколько классовъ. Въ верхнемъ этажѣ — громадный актовый залъ, окнами на улицу, и раздѣленные коридоромъ классы. Къ главному фасаду примыкало зданіе, въ которомъ находился пансіонъ, церковь, квартира инспектора. При гимназіи — загрязненный дворъ и небольшой запущенный садъ съ поломанной деревянной гимнастикой. Въ садъ и во дворъ учениковъ не пускаютъ, равно какъ и въ актовый залъ, и дѣти принуждены въ перемѣны оставаться въ душныхъ классахъ или чинно ходить по пыльнымъ, узкимъ коридорамъ.

Зданіе старое, сырое, холодное.

Девятый часъ утра. Со всѣхъ сторонъ тянутся къ гимназіи сѣрыя фигурки съ ранцами за плечами. Онѣ исчезаютъ въ дверяхъ еле замѣтнаго бокового входа, такъ какъ въ главный, парадный входъ пускаютъ только начальство и постороннихъ посѣтителей.

Въ нижнемъ коридорѣ сѣрыя фигурки встрѣчаетъ помощникъ класснаго наставника, рыжій нѣмецъ Тинке, по прозвищу гимназистовъ «Кобель».

— Ивановъ! — кричитъ онъ ломаннымъ русскимъ языкомъ, — ты, оселъ, опять несешь ранецъ подъ мышкой. Безъ обѣда! А ты, болванъ, опять не постригся!

Странное дѣло, — Тинке родился и воспитался въ Россіи, въ продолженіе долгихъ лѣтъ былъ воспитателемъ русскаго юношества, а такъ до конца своей жизни не научился правильно говорить по-русски, не искажая словъ и ихъ смысла…

Уже, безъ четверти девять! Раздается оглушительный звонокъ къ утренней молитвѣ. Ученики съ крикомъ и шумомъ выстраиваются въ пары около дверей классовъ.

Въ концѣ коридора появляется рослая фигура инспектора Груздова и вслѣдъ за этимъ раздается его грубый окликъ на все зданіе:

— Молчать!..

Бабье лицо инспектора лишено всякой растительности и все изрыто слѣдами оспы. Безцвѣтные волосы гладко зачесаны назадъ, какъ у женщины. Сквозь стекла очковъ смотрятъ холодные свѣтло-сѣрые, немигающіе глаза.

— Опять съ похмелья, — шепчетъ какой-то гимназистъ, — будетъ гроза.

— Я вамъ говорилъ на молитву надо идти съ «благовоніемъ», — говоритъ ученикамъ Тинке.

Кто-то изъ гимназистовъ не выдерживаетъ и фыркаетъ.

— Кто тамъ смѣется? Я-те научу смѣяться, — инспекторъ, какъ бѣшеный, крича на весь коридоръ, бросается по направленію къ одному изъ старшихъ классовъ.

— Вотъ я тебѣ ужо, негодяй! Сторожъ, въ карцеръ! — И злополучный гимназистъ при гробовомъ молчаніи всей гимназіи отправляется въ карцеръ.

Карцеромъ служитъ большая, холодная умывальная пансіонеровъ, вѣчно сырая и грязная. Въ умывальной находится только одна табуретка, заплеванная и запачканная въ ваксѣ: на ней обыкновенно пансіонеры и сидящіе въ карцерѣ чистятъ обувь.

Молитва совершается въ актовомъ залѣ и продолжается около пятнадцати минутъ. Чтеніе молитвословій чередуется съ пѣніемъ ученическаго хора, и вся процедура завершается чтеніемъ священникомъ евангелія и его толкованіемъ. Обыкновенно молитва для многихъ учениковъ является причиной различнаго рода наказаній за ихъ недостаточно благоговѣйное поведеніе во время ея.

Въ концѣ религіозной церемоніи показывается тучная, упитанная фигура самого директора, Якова Ивановича Альбіонова. Онъ, минуя учениковъ и группу учителей, проходитъ впередъ и останавливается какъ разъ противъ иконы. Толстая короткая шея, подъ машинку обстриженные волосы, широкое румяное лицо съ темнорусой бородой лопатой, толстое брюхо, исподлобья сумрачно глядящіе, заплывшіе жиромъ глаза дѣлаютъ Альбіонова болѣе похожимъ на купца, чѣмъ на начальника учебнаго заведенія. По виду онъ довольно флегматиченъ и какъ бы равнодушенъ ко всему. Говоритъ не много, больше междометіями. Въ гимназіи его замѣтно мало. Онъ рѣдко появляется въ коридорѣ, часто пропускаетъ свои уроки по исторіи. Однако его боятся и трепещутъ всѣ учителя и учащіеся. Говорятъ, что у него громадныя связи и что онъ состоитъ родственникомъ какой-то важной особы изъ Синода. Въ городѣ его не любятъ и опасаются. Онъ въ хорошихъ отношеніяхъ съ жандармскимъ полковникомъ, съ архіереемъ. Явно и цинично покровительствуетъ дѣтямъ богатыхъ и власть имущихъ въ губерніи людей, но зато дѣти бѣдныхъ и простыхъ родителей терпятъ настойчивыя гоненія и рѣдко доходятъ до старшихъ классовъ, а тѣмъ болѣе кончаютъ гимназію.

Ежегодно въ четвертомъ, шестомъ и восьмомъ классахъ въ серединѣ года выходятъ или исключается нѣсколько человѣкъ, которые затѣмъ, доставляя преподавателямъ доходъ, беря у нихъ частные уроки, держатъ весенніе экзамены въ качествѣ, такъ называемыхъ, экстерновъ. Бывали случаи, когда цифра такихъ несчастливцевъ въ классѣ доходила до десяти. Въ 1894 году Альбіоновымъ было исключено изъ гимназіи около восьми лучшихъ учениковъ трехъ старшихъ классовъ за то, что они вмѣстѣ собирались и читали русскихъ писателей. Узнало объ этомъ гимназическое начальство по доносу начальницы женской гимназіи, конфисковавшей у одной гимназистки полученное ею письмо, въ которомъ упоминалось объ этихъ чтеніяхъ.

Чтенія эти были настолько невинны, что даже жандармскій полковникъ ходатайствовалъ передъ директоромъ о смягченіи участи юношей, но Альбіоновъ остался неумолимъ и настоялъ въ педагогическомъ совѣтѣ на исключеніи любителей отечественной литературы.

— Что стоятъ всѣ эти ваши новыя книжонки, Короленки, Помяловскіе, Михайловскіе! — заявилъ самодовольно Яковъ Ивановичъ гимназистамъ VIII класса. — Любая ода Державина выше ихъ всѣхъ вмѣстѣ!

Альбіоновъ очень любилъ доносы и обыски и часто откомандировывалъ классныхъ наставниковъ или ихъ помощниковъ на квартиры къ ученикамъ старшихъ классовъ. Иногда обыски производились въ то время, когда ученики находились или на молитвѣ или на урокѣ гимнастики.

Съ особой строгостью Альбіоновъ относился къ ученикамъ, обучавшимся безплатно, а тѣмъ болѣе живущимъ еще въ пансіонѣ. Встрѣтя такого ученика, онъ останавливалъ его и, не обращая вниманія на окружающую публику, кричалъ жидкимъ теноркомъ.

— Ты что, а? Начальникъ заведенія тебя, прохвоста, кормитъ, одѣваетъ, обучаетъ, а ты, шалопай, безобразничаешь, не учишься!…

До сихъ поръ я не могу забыть одной сцены.

На креслѣ, важно развалившись, сидитъ Альбіоновъ. Румяное лицо его самодовольно надуто, жирные пальцы небрежно играютъ золотой массивной цѣпью, а передъ нимъ, опустясь на колѣни, плачетъ старая и, увы, интеллигентная женщина, умоляя не исключать ея сына, провинившагося только въ томъ, что онъ дольше, чѣмъ «слѣдовало на то назначенное начальствомъ время» катался на конькахъ на городскомъ каткѣ. Тутъ же стоитъ одиннадцатилѣтній преступникъ, судорожно глотая слезы, дергаетъ мать за рукавъ и шепчетъ:

«Мама, мама, уйдемъ!..!».

Яковъ Ивановичъ охотно даетъ деньги подъ приличный процентъ, нажилъ порядочный капиталъ и уже пріобрѣлъ въ собственность доходный домъ и дачу. Онъ большой семьянинъ, очень любитъ своихъ двухъ дѣтей. Къ несчастью, ихъ мать, жена Якова Ивановича, душевнобольная и находится въ одной изъ психіатрическихъ лечебницъ въ Казани. Маленькія дѣти безъ призора, такъ какъ бонны и гувернантки почему-то не хотятъ жить въ домѣ Якова Ивановича, а одна изъ нихъ даже предъявила ему искъ на содержаніе родившейся у нея дочери. Много стоило хлопотъ и денегъ Якову Ивановичу, чтобы замять эту непріятную исторію…

Среди гимназистовъ и учителей ходитъ очень много разсказовъ насчетъ любовныхъ похожденій директора. Всѣмъ извѣстно, что директоръ еле спасся, заскочивъ въ свою квартиру и заперевъ за собою дверь въ то время, какъ обезумѣвшій отъ ревности сторожъ съ ножомъ въ рукѣ бѣгалъ по зданію гимназіи…

Альбіоновъ преподавалъ въ старшихъ классахъ исторію. Онъ никогда ничего не разсказывалъ, не объяснялъ, а только прочитывалъ гимназистамъ новый урокъ по книжкѣ, — «отъ сихъ до сихъ»; ученики ему тоже обыкновенно отвѣчали урокъ по книжкѣ, вкладывая вырванные листки изъ Иловайскаго въ историческій атласъ и держа его въ рукахъ передъ собой.

Я не думаю, чтобы Альбіоновъ не зналъ про этотъ обманъ, иначе трудно объяснить его поведеніе передъ экзаменомъ исторіи на аттестатъ зрѣлости. Не обращая вниманія на «блестящіе успѣхи» класса по своему предмету, онъ самъ предлагалъ абитуріентамъ составить программу, отводя на каждый билетъ по листу. Такимъ образомъ каждый ученикъ составлялъ подробный конспектъ отдѣльнаго билета, вставляя въ текстъ и собственныя имена и хронологическія данныя. На экзаменѣ всѣ отвѣчали, держа въ рукахъ, соотвѣтствующій вынутому билету листъ обширной программы…

Каковъ попъ, таковъ и приходъ.

Альбіоновъ около пятнадцати лѣтъ пробылъ директоромъ П—ой гимназіи и, конечно, за это время успѣлъ подобрать подходящій для себя педагогическій персоналъ. Онъ въ своемъ заведеніи продѣлывалъ то, что продѣлывало министерство со всѣми тѣми, кто не подходилъ по образу мыслей и поведенію къ опредѣленно выработанной системѣ обученія и воспитанія подростающаго поколѣнія. Изъ высшей школы изгонялись Лесгафты, Мечниковы, Эрисманы, Гамбаровы, гордость и слава нашихъ университетовъ, а ихъ мѣста замѣняли бездарныя тупицы, льстивые лакеи…

Теперь, когда я самъ въ продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ былъ учителемъ средней школы, вспоминая педагоговъ гимназіи, я пожалуй не сумѣю назвать ни одного, который бы по своимъ качествамъ и отношенію къ учащимся дѣйствительно имѣлъ бы право назваться учителемъ. Мнѣ могутъ возразить, что были исключенія, но, во-первыхъ, исключенія только подтверждаютъ правило, а во-вторыхъ, если и встрѣчались такіе единичные учителя, то они только годъ, maximum два оставались въ одномъ и томъ же учебномъ заведеніи, а затѣмъ или переводились въ другія, странствуя какъ Вѣчный Жидъ, или совершенно оставляли педагогическую дѣятельность.

Инспекторъ П—ой гимназіи Сергѣй Яковлевичъ Груздовъ былъ очень грубый человѣкъ. Недаромъ гимназисты прозвали его «Сипакомъ». Сипакъ, если я не ошибаюсь, слово пермяцкое и означаетъ крайне грубаго, невѣжественнаго человѣка.

Инспекторъ страдалъ запоемъ, который случался съ нимъ довольно часто, и дни его запоя, особенно похмелья, были въ высшей степени тяжелыми днями дли всѣхъ гимназистовъ. Карцеръ переполнялся учениками; въ корридорѣ и классахъ громомъ раскатывался хриплый басъ; слышались бранныя слова, часто матерныя ругательства. Болѣзнь отняла у Груздова чувство стыда, и онъ могъ лгать и давать какія-угодно обѣщанія, не исполняя ихъ. Если въ классѣ случалась какая-нибудь шалость, и виновника ея надзиратели не могли отыскать, въ классъ являлся инспекторъ.

— Это ты сдѣлалъ? — обращался онъ по-очереди къ каждому ученику, и получивъ отрицательные отвѣты, онъ употреблялъ обычный свой пріемъ:

— Ну, сознайся, кто это сдѣлалъ. Ей-богу, ничего не будетъ, не накажу! Вотъ-те крестъ, икону сниму! Ужо не сознаешься, хуже будетъ…

Случалось, что какой-нибудь наивный ученикъ сознавался, Тотчасъ-же картина мѣнялась. Инспекторъ съ налившимися кровью глазами подбѣгалъ къ ученику и, страшно ругаясь и брызжа слюной, стучалъ по лбу виновнаго суставомъ костляваго пальца, а затѣмъ отправлялъ ученика со сторожемъ въ карцеръ или домой, смотря по степени виновности…

Странная вещь, мы гимназисты, почему-то не считали инспектора особенно злымъ и относились къ нему гораздо лучше, чѣмъ ко многимъ другимъ. Быть можетъ, это объясняется тѣмъ, что въ немъ была нѣкоторая доля добродушія и часто, когда у него проходилъ порывъ бѣшенства, съ нимъ можно было столковаться. Кромѣ того, по натурѣ онъ былъ относительно демократиченъ и не допускалъ такого рѣзкаго различія, какъ Альбіоновъ, въ своихъ отношеніяхъ къ гимназистамъ, въ зависимости отъ положенія ихъ родителей.

Преподавалъ онъ греческій языкъ и, какъ учитель, былъ очень строгъ и педантиченъ. Форма для него значила все, и онъ готовъ былъ рычать отъ ярости, если ученикъ ставилъ невѣрное удареніе въ греческомъ словѣ.

За фигурами директора и инспектора, этими крѣпкими столпами гимназіи, которая въ 0-мъ округѣ считалась образцовой, грязными и безцвѣтными пятнами вырисовываются въ моей памяти остальные педагоги.

Вотъ А. С. Хохлачъ, математикъ и воспитатель пансіона, переведенный изъ какой-то женской гимназіи за любовныя похожденія среди гимназистокъ, человѣкъ развратный, нахальный и циничный. Давая на экзаменѣ какой-нибудь гимназисткѣ задачу, которую она рѣшала на обратной сторонѣ доски, онъ съ наглой откровенностью заявлялъ:

— Все равно ничего не знаете, а поцѣлуйте меня — пять поставлю. — И дѣйствительно ставилъ удовлетворительныя отмѣтки нѣкоторымъ слабымъ, запуганнымъ дѣвочкамъ.

Во время своего дежурства въ пансіонѣ, послѣ ужина, онъ собиралъ вокругъ себя гимназистовъ, разсказывалъ имъ скабрезные анекдоты и велъ циничные разговоры о женщинахъ… Утромъ на занятія пансіонеры являлись вялые, съ мутными глазами…

Хотя этотъ педагогъ и воспитатель юношества пользовался особымъ покровительствомъ со стороны Альбіонова, однако трагическая исторія съ одной гимназисткой, заставила его прекратить свою «плодотворную» педагогическую дѣятельность и перейти на службу, кажется, въ акцизъ…

Были учителя, которые на урокъ являлись пьяные. Были абсолютно не знавшіе своего предмета. Напримѣръ, учителю географіи Звѣрькову, когда онъ что-нибудь показывалъ на картѣ, ученики кричали:

— Выше, Александръ Васильевичъ, ниже!

А. С. Поповичъ, золотушный господинъ съ развинченными манерами, входя въ классъ, обыкновенно начиналъ издѣваться надъ учениками. Онъ передразнивалъ ихъ, вышучивалъ манеры и наружность, обзывалъ обидными кличками. Въ своихъ издѣвательствахъ онъ ни съ чѣмъ не считался, затрагивалъ національность и религію ученика, его родныхъ и знакомыхъ.

Вотъ онъ сидитъ небрежно развалившись въ стулѣ. Передъ нимъ ученикъ стоя переводитъ Ксенофонта. Ученикъ-заика; отъ волненія этотъ недостатокъ выступаетъ ярче.

— В-вотъ г-грек-кн и-перешли ч-черезъ ммостъ…

— Н-ну-съ, — передразниваетъ учитель, — ч-черезъ м-мостъ!.. А ч-что, твоя м-мамаша т-тоже и-переходитъ ч-черезъ м-остъ?..

Мнѣ трудно теперь объяснить, откуда у юношей являлось такое адское терпѣніе, выносливость, что они могли довольно хладнокровно переносить всѣ эти униженія и истязанія. Правда, случалось, что у такого учителя, какъ Поповичъ, ночью кѣмъ-то были перебиты окна. Какой-нибудь воспитатель, вродѣ Хохлача, внезапно получалъ хромоту ноги, но эти странные случаи скоро забывались, и развѣ только шопотомъ говорили о нихъ трое-четверо гимназистовъ старшихъ классовъ.

Поголовно всѣ учителя брали взятки. Иначе никакъ нельзя назвать тѣ частные уроки, которые давали они ученикамъ своего класса за довольно высокую плату: не меньше трехъ-пяти рублей за урокъ. Менѣе выгодные уроки предоставлялись учителями своимъ любимчикамъ-гимназистамъ.

Репетиторство, это крайнее зло школы, въ конецъ отнимающее способность самостоятельно заниматься всячески поощрялось педагогами и даже многіе хорошіе ученики, въ угоду начальству, приглашали себѣ репетиторовъ.

Методы преподаванія ограничивались исключительно зубреніемъ скверныхъ учебниковъ. Какія-либо объясненія преподавателя, наглядныя пособія — отсутствовали. Во время урока вызывались къ отвѣту часто одного и того же вопроса столько-то учениковъ, и въ классный журналъ заносилось соотвѣтственное количество отмѣтокъ.

Естественныя науки, этотъ красный призракъ толстовщины, отсутствовали. Преподаваніе математики и физики было сведено на нѣтъ. Одинъ мой товарищъ при окончаніи гимназіи получилъ серебряную медаль, хотя сокращалъ въ числителѣ и знаменателѣ слагаемыя въ экзаменаціонной задачѣ на аттестатъ зрѣлости. Ученики кончали гимназію и не умѣли читать по французски и по-нѣмецки, не говоря уже о правильномъ правописаніи въ этихъ языкахъ. Отечественная литература заканчивалась вступленіемъ въ пушкинскій періодъ. Въ школѣ, намъ не давали никакого понятія о Лермонтовѣ, Тургеневѣ, Гончаровѣ. Темы для сочиненій, задаваемыя въ VIII классѣ, были такія: «Почему русскіе могутъ гордиться своимъ именемъ?» «Ломоносовъ, какъ отецъ литературы», «Трудъ расширяетъ кругъ наслажденій» и т. п. Въ качествѣ источника убѣжденно рекомендовался Смайльсъ и ему подобные авторы. Все сводилось только къ одному зубренію мертвыхъ языковъ. Латинскій и греческій языкъ поглощали все время гимназиста, и только нужно удивляться тому, что и ихъ, какъ слѣдуетъ, не знали ни сами преподаватели ни тѣмъ болѣе ученики. Безсознательное заучиваніе мертвыхъ формъ грамматики и синтаксиса отвлекало вниманіе не только отъ красотъ стиля классическихъ писателей, но и отъ настоящаго смысла текста.

Кончая гимназію я съ трудомъ переводилъ Тита Ливія, совершенно его не понимая и слѣдя только за формой и за согласованіемъ. Четыре года спустя мнѣ надо было готовить по латинскому языку для поступленія въ медицинскій институтъ одну окончившую гимназистку. Въ яти четыре года мнѣ пришлось очень мало упражняться въ латинскомъ языкѣ, а между тѣмъ я приготовилъ дѣвушку въ нѣсколько мѣсяцевъ, причемъ Тита Ливія переводилъ довольно свободно. Объясняю я это тѣмъ, что за четыре года я успѣлъ отвыкнуть обращать исключительно вниманіе на форму латинскаго текста, а старался уяснить мысль автора.

Стремясь преподать учащимся какъ можно больше въ количественномъ отношеніи матеріала, преподаватели вовсе не слѣдили за качественнымъ его усвоеніемъ. Въ такомъ-то классѣ надо пройти столько-то, не меньше, иначе обратное будетъ отнесено насчетъ нерадѣнія преподавателя. Но этому учителя гнали и гнали впередъ, выпуская нерѣдко весьма существенныя части курса. Конечно, при такой постановкѣ учебнаго дѣла экзамены являлись какъ бы необходимостью. Они должны были дать возможность преподавателю повторить весь пройденный курсъ, провѣрить знанія учениковъ и профильтровать ихъ для слѣдующаго класса. Въ это время экзамены были для всѣхъ, и даже лучшіе ученики не освобождались отъ нихъ, хотя бы по болѣзни. Въ четвертомъ, шестомъ и восьмомъ классахъ было около семнадцати экзаменовъ письменныхъ и устныхъ. Въ продолженіе цѣлаго мѣсяца, а иногда и болѣе, дѣти и юноши находились въ крайне нервномъ, напряженномъ состояніи, и не даромъ наше поколѣніе страдаетъ различными нервными заболѣваніями, малокровіемъ и худосочіемъ: физическія и нравственныя силы были подорваны еще въ юные годы.

Я помню съ какимъ трудомъ мнѣ дались экзамены въ четвертомъ классѣ.

Казалось природа, люди и мой собственный молодой организмъ, — все ополчилось противъ меня. Весна была прекрасная. Неудержимо тянуло сѣсть въ лодку и отправиться на рыбалку за Каму или убѣжать въ лѣсъ, почти со всѣхъ сторонъ окружавшій И — ь. Разговоры родныхъ и знакомыхъ — имъ не нужно было держать экзамены — раздражали меня своей восторженностью передъ обновившейся послѣ сѣверной суровой зимы природой. Солнце ярко свѣтило. Ароматъ расцвѣтшей черемухи и рябины туманилъ голову. Хотѣлъ смѣяться, пѣть, бѣгать, рвать цвѣты, лежать въ душистой травѣ и смотрѣть въ небо…

Авторъ книги о «долгѣ», столь любезный сердцу педагоговъ-рептилій, Смайльсъ былъ бы очень доволенъ усердіемъ четырнадцатилѣтняго здороваго мальчугана: я на чердакѣ устроилъ себѣ временное помѣщеніе и здѣсь среди пыли и грязи, пользуясь скуднымъ освѣщеніемъ слухового окна или стеариноваго огарка, отчаянно вслухъ зубрилъ и зубрилъ латинскую грамматику.

Семнадцать экзаменовъ! Причемъ всѣ эти экзамены устраивались въ самой торжественной, пугающей душу ребенка, обстановкѣ. Не мудрено, что во время ихъ случались трагическіе инциденты.

Такъ однажды десятилѣтній мальчикъ, сынъ начальницы мѣстной прогимназіи, получивши на латинскомъ устномъ двойку, кинулся въ пролетъ каменной лѣстницы. Сломавъ нѣсколько реберъ, бѣдняжка заболѣлъ сотрясеніемъ мозга, и умирая, бредилъ латинскими предлогами:

ante, apud, ad, adversus,

circum, circa, citra, cis…

Что думалъ въ это время инспекторъ, посѣтившій больного, сидя съ бабьимъ лицомъ и ничего не выражающими глазами у изголовья умирающаго? Снилась-ли ему потомъ по ночамъ эта маленькая, напрасная жертва латинской грамматики?..

Естественно, что преподаватели и ученики раздѣлялись на два враждующихъ вѣчно лагеря. Съ обѣихъ сторонъ въ этой неравной борьбѣ между дѣтьми и вооруженными всѣми средствами казеннаго формализма и многочисленныхъ регламентацій педагогами допускались всевозможные пріемы. Девизъ: «a la guerre comme a la guerre» дѣйствовалъ во всю…

Родители, разумѣется, держали сторону своихъ дѣтей и, когда нужно было, снабжали ихъ деньгами для подкупа чиновниковъ канцеляріи попечителя округа, доставлявшихъ гимназистамъ экзаменаціонныя темы.

Про мелкіе случаи лжи и подлоговъ говорить не приходится — они достаточно хорошо извѣстны всѣмъ…

Какъ-то студентомъ мнѣ пришлось сидѣть въ тюрьмѣ. Конечно, въ первое мгновеніе она меня испугала. Но вдругъ я замѣтилъ, что вызванныя ею ощущенія для меня не новы, и я въ первый разъ, кажется, и въ послѣдній вспомнилъ съ благодарностью свои гимназическіе годы: тюрьма и гимназія оказались весьма сходны между собой. То же насиліе и произволъ со стороны начальства, та же ложь и изворотливость со стороны заключенныхъ, та же мелкая, опошляющая душу, борьба…

Тюрьма и школа! Какое глубокое разногласіе въ самой сущности этихъ понятій, и какое печальное сходство въ современномъ ихъ положеніи и въ ихъ назначеніи. Невольно вспоминаются торжественно сказанныя съ думской трибуны слова министра народнаго просвѣщенія: "Основная задача педагогики обуздывать дикіе инстинкты природы человѣка!..

Всякіе коментаріи къ этой «дикой» фразѣ совершенно излишни..

Гимназія не давала возможности развиваться отдѣльнымъ способностямъ, Особое увлеченіе какимъ-нибудь предметомъ считалось недопустимымъ. Всякое проявленіе самостоятельности, оригинальности, влеченія къ какому нибудь искусству не находили, положительно, никакой поддержки. Одного ученика, напримѣръ, который въ настоящее время состоитъ приватъ-доцентомъ казанскаго университета, едва не исключили изъ VIII класса за увлеченіе естественными науками. Насмѣшки и издѣвательства учителей надъ другимъ мальчикомъ, увлекавшимся вырѣзываніемъ изъ мѣла фигурокъ и бюстовъ, довели бѣднягу до крайняго нервнаго разстройства. Проявленіе индивидуальности начальствомъ подавлялось. Учащіеся обезличивались.

Всякіе виды спорта: катанье на лодкахъ, купанье, охота, верховая ѣзда жестоко преслѣдовались и считались большимъ проступкомъ, тѣмъ не менѣе несчастные случаи въ этихъ областяхъ спорта были очень часты.

Ученіе кончалось обыкновенно въ началѣ іюня и начиналось 16 августа. За исключеніемъ ваката, когда учащимся разрѣшалось ходить по улицамъ до десяти часовъ, въ остальное время они уже съ шести часовъ должны были быть дома.

Посѣщеніе гимназической церкви было обязательно. Послѣ всенощной и обѣдни учащихся собирали въ классы и дѣлали имъ перекличку, строго наказывая уклонявшихся отъ посѣщенія церковной службы.

Одинъ законоучитель гимназіи, нѣкто Г—ій, страшно нервировалъ учащихся за обѣдней, читая евангеліе съ истерическими выкриками и слезами. Между прочимъ этотъ іерей, окончившій духовную академію, былъ причастенъ нѣсколько къ литературѣ. Онъ выпустилъ какую-то богословскую брошюру, на одной страницѣ которой такъ-таки и напечатана, чернымъ по бѣлому, слѣдующая курьезная фраза: «Нашъ извѣстный русскій соціалъ-демократъ Л. Н. Толстой». Кстати, этотъ академикъ очень любилъ скабрезные анекдоты и частенько разсказывалъ ихъ во время урока ученикамъ старшихъ классовъ…

Гимназическое начальство слѣдило въ высшей степени строго за исполненіемъ религіозныхъ обязанностей учащимися. Всѣ гимназисты на Страстной недѣлѣ обязаны были говѣть и именно въ гимназической церкви, какъ бы далеко не жили они отъ зданія гимназіи. Назойливый контроль, холодъ казенной обстановки, присутствіе нелюбимыхъ педагоговъ и возможность ежеминутныхъ съ ними столкновеній, неуваженіе и даже презрѣніе къ своему законоучителю-духовнику — все это, конечно, не могло создать хотя бы самый слабый намекъ на религіозное настроеніе говѣющихъ. Молиться и каяться изъ-подъ палки не хотѣлось даже самимъ вѣрующимъ… и религіозность постепенно терялась.

Нѣсколько моихъ товарищей, вмѣстѣ съ ними и я, пользуясь тѣмъ, что въ день, назначенный для причастія, вслѣдствіе наплыва постороннихъ посѣтителей, контроль со стороны администраціи былъ очень слабъ, съ V класса прекратили совершать таинства причащенія…

Воспитываясь въ подобныхъ условіяхъ, дѣти и юноши, естественно, ненавидѣли свою школу, и эта ненависть къ общему врагу заставляла ихъ сплачиваться и, несмотря на всѣ усилія начальства изгнать духъ товарищества и внести въ среду учащихся духъ розни національной и сословной, въ большинствѣ случаевъ царило единодушіе и стойкость въ борьбѣ съ педагогическимъ персоналомъ.

Въ стѣнахъ школы гимназисты были чистенькіе воспитанные юноши, приличные и сдержанные. Въ свободное же время, несмотря на усиленный внѣшкольный надзоръ, которому могли бы позавидовать самые ретивые полицейскіе чиновники, гимназисты пьянствовали, развратничали, играли въ карты, пріучаясь къ этому чуть ли не съ младшихъ классовъ. Что касается пьянства и ухаживанія за женщинами, то это иногда даже поощрялось начальствомъ, особенно, когда замѣчался въ студенчествѣ или обществѣ хотя бы слабый признакъ политическаго движенія.

Тяжелое положеніе въ школѣ и заглушенное протестующее негодованіе противъ ея режима, естественно, искали себѣ выходъ особенно у болѣе сильныхъ натуръ и, Боже, въ какія уродливыя формы все это выливалось!

Кружки самообразованія, въ которыхъ юноши могли бы находить удовлетвореніе своимъ умственнымъ запросамъ, или совсѣмъ не существовали или были крайне рѣдки и замкнуты. Мѣстныхъ газетъ не было. Общественныя библіотеки и читальни подъ страхомъ самаго тяжелаго наказанія запрещалось посѣщать, — и гимназисты, за рѣдкимъ исключеніемъ, были неразвиты и невѣжественны.

Поступилъ я въ первый классъ въ числѣ другихъ пятидесяти мальчиковъ. Изъ нихъ, нигдѣ не оставаясь, дошли до VIII класса только трое; весь же выпускъ состоялъ изъ двадцати человѣкъ.

Заканчивая свои печальныя воспоминанія о П—ой гимназіи, я долженъ указать на то, что всѣ приведенныя мною отрицательныя явленія присущи въ большей или меньшей степени вообще всякой казенной школѣ и сохраняются почти въ трогательной чистотѣ, развѣ только нѣсколько варьируя и мѣняя внѣшнюю форму, до настоящаго времени, въ чемъ я убѣдился, будучи самъ преподавателемъ средне-учебныхъ заведеній.