Петрушка Рудометов (Кирпищикова) — ДО

ПЕТРУШКА РУДОМЕТОВЪ.

(Очерки горнозаводской жизни).

I.

Маленькое, невеселое поселеніе около рудника называлось Комарами. Оффиціально рудникъ, впрочемъ, былъ извѣстенъ подъ названіемъ Петровскаго, но въ народѣ это названіе рѣдко употреблялось. Комары какъ-то скорѣе подвертывались на языкъ. Да правда, въ лѣтнее время объ нихъ и забыть было никакъ нельзя: такъ много ихъ гудѣло около рудника. Чтобъ сколько-нибудь избавиться отъ нихъ, жители рудника держали въ избахъ курево. Даже отправляясь въ огородъ полоть, женщины брали съ собой курево или мазались дегтемъ. Въ одинъ изъ огородовъ и я поведу читателя. Сидѣвшіе въ огородѣ на межѣ дѣвушка, Орина Груздева, и молодой, очень еще молодой человѣкъ, почти мальчикъ, Петруша Рудометовъ, не были отъ нихъ заколдованы. Комары очень имъ надоѣдали, несмотря на курево, разведенное не подалеку, и Петруша, сорвавъ вѣтку рябины обмахивалъ ею себя и свою собесѣдницу, торопливо дошивавшую розовую ситцевую рубашку.

— И отколь ихъ столько взялося! сердился Петруша, оглядываясь кругомъ: — ужь и досажаютъ же они мнѣ на работѣ, а Еремка намѣднись даже взвылъ отъ нихъ.

— Небось взвоешь, сказала Орина, слегка передернувъ плечами, которыя плохо защищала отъ комаровъ старенькая бѣлая рубашка. — Стегни ты меня по плечамъ, Петруня!

Петруня исполнилъ ея желаніе. Орина была не хороша собой, но и не особенно дурна. Ея широкое румяное лицо красилось ласковымъ взглядомъ добрыхъ сѣрыхъ глазъ и привѣтливо! улыбкой. Она была средняго роста, широкоплечая, крѣпкаго сложенія дѣвушка. Ей было двадцать два года. Петруша, былъ мальчикъ семнадцати лѣтъ, но ростомъ выше Орины, только очень худощавъ и тонокъ. У него было красивое правильное лицо, носъ съ горбинкой и большіе, живые и умные черные глаза. Черные, волнистые волосы были сильно спущены и прикрыты обтрепанной фуражкой; сверхъ холщевой, старой рубашки наброшенъ былъ дырявый кафтанишко. Дѣвушка тоже была одѣта не лучше: бѣлая рубашка и синяя холщевая юпка составляли весь ея нарядъ.

— Ну, вотъ и дошила! сказала дѣвушка, подавая Петрушѣ рубашку: — это, знать, послѣднюю рубашку я тебѣ шила. Кто-то тебя, сиротинку, безъ меня приголубитъ? И Орина ласково и грустно посмотрѣла на Петрушу, засовывая въ пазуху нитки и наперстокъ.

— А ты куда дѣнешься? встрепенулся Петруша.

— Да меня хотятъ замужъ отдавать, сказала Орина такъ спокойно, какъ будто это и не касалось ея.

— Замужъ? А за кого? спросилъ Петруша дрогнувшимъ голосомъ.

— За Степана Деньшина въ заводъ; присылали ужь сватовъ.

— И ты пойдешь? спросилъ Петруша, впиваясь въ Орину глазами.

— И рада бы не пошла, да отецъ съ матерью велятъ. Больше ихъ не будешь.

Петруша вскочилъ съ мѣста, отошелъ въ сторону и сталъ смотрѣть черезъ огородъ, чтобы скрыть навернувшіяся слезы.

— Чего ты тамъ не видалъ? сказала Орина, подходя къ нему и заглядывая ему въ лицо. — Что загорюнился? Али меня жалко?

— Тебя, Орина, жалко, заговорилъ Петруша порывисто, дрожащимъ голосомъ. — Послушай, что я тебѣ скажу: не ходи ты замужъ! Пожалуйста, не ходи!

Орина глядѣла на него съ недоумѣніемъ.

— Да тебѣ-то что, глупый? Обшивать что ли тебя некому? Ну, такъ изъ-за этого мнѣ жениху отказывать не приходится. Женихъ хорошій, работящій, смирный; другого такого-то, пожалуй, и не дождешься. Нѣтъ ужь, Петрушенька, изъ-за тебя я въ дѣвкахъ вѣкъ вѣковать не стану.

— Зачѣмъ въ дѣвкахъ вѣкъ вѣковать? Да я бы… Петруша захлебнулся отъ волненія и замолчалъ.

— Ну, что бы ты? спросила Орина.

— Да я бы тебя за себя взялъ, выговорилъ, наконецъ, Петруша и отвернулся въ сторону. Орина громко расхохоталась.

— Ой, прокуратъ ты, парень! Право, прокуратъ! проговорила она сквозь смѣхъ. — Вотъ сказать ужо дѣвкамъ, такъ смѣху-то будетъ!

— Ты дѣвкамъ лучше не говори, угрюмо сказалъ Петруша: — смѣшного тутъ не много.

— Какъ не много. Какой ты женихъ! Вѣдь ты еще угланъ, ни кола ни двора у тебя нѣту. И Орина снова расхохоталась.

— Ты еще и дѣвокъ-то боишься! прибавила она, не переставая смѣяться. — Ну, нашутилъ!

Петруша до крови искусалъ себѣ губы, пока Орина смѣялась и, наконецъ, не выдержавъ, бросился бѣжать изъ огорода, не захвативъ даже своей обновы. Злость, тоска, любовь поперемѣнно волновали и мучили его весь вечеръ. Это было наканунѣ Петрова дня. Въ Петровъ день, Орина встала рано и, нарядившись, отправилась къ обѣднѣ въ заводъ, заказавъ матери отдать Петрушѣ рубаху, если онъ зайдетъ. Дорогой она не могла удержаться, чтобъ не разсказать подругамъ, шедшимъ вмѣстѣ съ ней, о прокуратѣ Петрушкѣ. Дѣвушки много смѣялись и, разумѣется, разсказали объ этомъ знакомымъ парнямъ.

II.

Петруша убѣжалъ въ лѣсъ и воротился домой только поздно вечеромъ въ Петровъ день. Онъ жилъ съ старухой матерью въ такой плохой избушкѣ, что надо было удивляться, какъ еще она стоитъ. Матери онъ не засталъ дома и, отыскавъ въ сѣнцахъ на полкѣ краюху чернаго хлѣба, сѣлъ подъ окошко и принялся усердно ѣсть ее, сильно проголодавшись за сутки. Онъ почти совсѣмъ успокоился; поѣвши, досталъ гармонику съ полки и сталъ что-то наигрывать. У Петруши были двѣ страсти: къ охотѣ и къ музыкѣ. Послѣдней онъ удовлетворялъ до нѣкоторой степени, имѣя гармонику и бандурку. Но первая оставалась пока неудовлетворенной. Ему страстно хотѣлось завести ружье, но до сихъ поръ онъ еще не могъ заработать на покупку его денегъ. Ружье можно было, въ крайнемъ случаѣ, купить и за рубль серебра, но и рубля свободнаго у Петруши не бывало. Онъ почелъ себя очень счастливымъ, когда одинъ изъ сосѣдей далъ ему однажды ружье на охоту. Но это было годъ тому назадъ и только одинъ единственный разъ, послѣ чего Петруша ходилъ на охоту только съ силками и тенетами. Иногда случалось ему убивать спокойно сидящую птицу камнемъ ига палкой, и тогда онъ торжествовалъ. Но и это было рѣдко. То ли бы дѣло, еслибъ было ружье, думалъ Петруша, вспугивая въ своихъ лѣсныхъ экскурсіяхъ большую стаю рябчиковъ или выслѣживая гдѣ-нибудь на озеркѣ утиный выводокъ. И въ этотъ разъ онъ видѣлъ птицы много и рѣшился, возвратясь, попросить ружья у того же мужика, который уже давалъ ему рать «Теперь онъ пьянъ, думалъ Петруша, поглядывая въ окно: — либо нѣтъ его дома, а завтра утромъ я къ нему и пойду. Неужто онъ не дастъ?»

Но и на другой день неудача преслѣдовала его. Мужикъ, къ которому онъ пришелъ, уже продалъ ружье. Въ досадѣ Петруша задумалъ было воротиться домой и, поѣвши, идти ставить силки, но повстрѣчался съ знакомымъ, который уговорилъ его идти съ нимъ вмѣстѣ въ хороводъ. У него была куплена новая гармоника, втрое лучше той, которую имѣлъ Петруша, а онъ слылъ лучшимъ игрокомъ на гармоникѣ нетолько во всемъ рудникѣ, но и во всемъ заводѣ. Былъ уже второй часъ дня, когда они подошли къ хороводу. Съ утра день былъ жаркій и ясный, но въ полдень потянулъ маленькій вѣтерокъ, и изъ-за сосѣдней горы поднялась тучка. Петруша съ товарищемъ подошли въ кучкѣ парней, стоявшихъ около хоровода.

— Здорово, женихъ! привѣтствовали Петрушу насмѣшливые возгласы: — съ нарѣченной невѣстой!

Петруша сконфузился. «Неужели Оринка разсказала?» думалъ онъ. Товарищъ Петруши, ничего не слыхавшій раньше, тоже удивленно смотрѣлъ на него.

— Когда будетъ свадьба? приставали назойливо парни, довольные представившимся случаемъ посмѣяться. — Чай, ужь и пиво сварено.

— Меня пригласи въ шафера, Петрованъ, вывернулся изъ толпы оборванный мальчишка лѣтъ двѣнадцати. — Я чудесный дружка буду: умѣю на головѣ стоять и на рукахъ ходить.

— А меня въ бояре, выискался другой изъ толпы: — я тоже на всѣ штуки гораздъ!

Петруша угрюмо молчалъ. Между тѣмъ, туча надвинулась совсѣмъ близко и началъ накрапывать крупный дождь, угрожавшій превратиться въ ливень.

— Пойдемте въ нашу новую избу! предложила одна изъ бывшихъ въ хороводѣ дѣвушекъ. — Неужели такъ и расходиться низа дождя, не поигравши.

Всѣ согласились и бѣгомъ направились къ новой, еще не совсѣмъ достроенной пбѣ. Въ ней не было печи и рамъ въ окнахъ, но полъ и лавки уже были сдѣланы. Изба была очень просторная, и собравшаяся публика осталась очень довольна помѣщеніемъ. Пригласили туда же войти парней съ гармониками и начались танцы. Петрушѣ предлагали играть на гармоникѣ, но онъ отказался и, прислонившись къ косяку, всталъ въ самыхъ дверяхъ.

— Пусти-ка насъ, милый, посторонись! сказалъ чей-то грубый голосъ сзади его, и двое молодыхъ людей въ сюртукахъ и шляпахъ вошли въ избу. Это были: сынъ заводскаго управляющаго и одинъ изъ служащихъ въ конторѣ.

— Гдѣ-то я тутъ Петрушку съ рудника видѣлъ? сказалъ сынъ управляющаго, высокій молодой человѣкъ, обращаясь къ кучкѣ музыкантовъ. — Отдайте ему новую гармонику и пусть играетъ кадриль…

— Ужъ мы его заставляли, да не играетъ, отвѣтили ему.

— Какъ же не играетъ! Зачѣмъ?

— Надо полагать все оттого, что жениться собрался.

— Жениться! такой то угланъ! Что за вранье! И молодой человѣкъ подошелъ къ Петрушѣ и жестомъ пригласилъ его играть.

— Я, Василій Алексѣичъ, играть не стану, угрюмо отвѣтилъ Петруша, упираясь, такъ какъ тотъ взялъ его за рукавъ и старался оттащить отъ двери.

— Ну, полно, не артачься, уговаривалъ его Василій Алексѣичъ: — съиграй хоть одну кадриль. Петруша началъ колебаться и уже отошелъ отъ дверей. Въ это время въ избу вошла Орина съ своей подругой и съ своимъ будущимъ женихомъ. Мальчишки снова обступили Петрушу и принялись дразнить, называя отставнымъ женихомъ. Василій Алексѣичъ отошелъ и всталъ на свое мѣсто, въ увѣренности, что Петрушка сейчасъ заиграетъ. Орина тоже помѣстилась въ число танцующихъ паръ съ своимъ женихомъ, не подалеку отъ Петрупга. Увидавъ его, она весело разсмѣялась. Петрушка вдругъ почувствовалъ, что у него мурашки забѣгали по спинѣ и задрожали колѣни.

— Не буду я играть! сказалъ онъ сердито и громко, изподлобья глядя на Орину, которая разговаривала съ женихомъ, повернувшись лицомъ къ Петрушѣ.

— Ну, такъ и убирайся къ чорту! закричалъ на него управительскій сынъ и, схвативъ его за плечи, вытолкалъ за дверь. Хотя это было сдѣлано быстро, но мальчишки все-таки успѣли послать въ догонку Петрушкѣ нѣсколько насмѣшекъ. Одинъ даже выскочилъ вслѣдъ за нимъ на крыльцо, кривляясь и величая его женихомъ. Петруша, все время сдерживавшійся, вдругъ разсвирѣпѣлъ. Онъ схватилъ мальчишку за волосы и сбросилъ съ крыльца на кучу стружекъ и щепъ съ такой силой, что мальчишка даже потерялъ способность кричать. Потомъ Петрушка пустился бѣжать вдоль улицы, не обращая вниманія на крупный и частый дождь, смочившій его до нитки въ одну минуту. Задыхаясь отъ злобы и горя, трясясь, какъ въ лихорадкѣ, онъ бѣжалъ, самъ не зная куда. Улицы были пусты, но въ домахъ слышались говоръ и пѣсни. Пробѣжавъ улицу, Петруша, наконецъ, опомнился. Чтобы попасть на дорогу въ рудникъ, онъ долженъ былъ или вернуться назадъ мимо дома, изъ котораго его такъ безцеремонно выгнали или пройти въ переулокъ и вернуться по другой улицѣ. Онъ предпочелъ послѣднее, и теперь ему приходилось пройти мимо дома управителя. Окна низенькаго флигеля, занимаемаго его сыномъ, были отворены настежь, хотя въ комнатахъ не было видно никого. Петруша взглянулъ въ окна какъ-то машинально, и первый предметъ, бросившійся ему въ глаза, было ружье, висѣвшее на стѣнѣ передъ окномъ. Петруша вдругъ будто приросъ къ мѣсту. Потомъ подошелъ къ окну вплоть и, какъ бы укрываясь отъ дождя подъ навѣсомъ крыши, заглянулъ въ комнату — никого! Онъ перешелъ къ другому окну, въ другую комнату, и тамъ тоже никого. Прислушиваясь, онъ нѣсколько времени въ раздумья глядѣлъ на ружье. Стоило только отодвинуть стоявшій у окна стулъ, шагнуть въ комнату, схватить ружье, выскочить обратно бѣжать прямо въ лѣсъ. Какъ только эта мысль выяснилась въ головѣ Петруши, онъ сейчасъ же и привелъ ее въ исполненіе, и, на счастье или несчастье, совершенно благополучно. Никто ничего не видалъ и не слыхалъ, и даже на встрѣчу Петрушѣ никто не попался, пока онъ бѣжалъ до лѣсу. А въ лѣсу Петруша чувствовалъ себя уже вполнѣ безопаснымъ въ это дождливое время. Оттуда, по знакомымъ тропинкамъ, далеко обойдя рудникъ, онъ прошелъ къ глухому, давно ему извѣстному мѣсту и, бережно обсушивъ ружье и полюбовавшись имъ нѣкоторое время, спряталъ его въ дупло.

III.

Черезъ двѣ недѣли послѣ Петрова дна, была свадьба Орины. Она нѣсколько разъ пыталась зазвать Петрушу къ себѣ на дѣвичникъ, но онъ упорно отказывался. Въ будни, онъ съ удивительнымъ прилежаніемъ рылъ свою гору, а праздники пропадалъ въ лѣсу. Несмотря на все желаніе употребить ружье въ дѣло, онъ еще не смѣлъ, боясь натолкнуться на кого нибудь. Еслибъ еще это было простое ружье, а то двустволка. «Никто не повѣрить, чтобы я купилъ», думалъ Петруша. Цѣлые дни и ночи ломалъ онъ голову надъ тѣмъ, какъ бы сдѣлать ружье неузнаваемымъ, и эта забота совсѣмъ вытѣснила изъ его головы мысль объ Оринѣ. Разъ онъ все-таки не утерпѣлъ, и крадучись, гдѣ ползкомъ, гдѣ какъ, пробрался съ ружьемъ въ самую глухую чащу лѣса, почти не посѣщаемую охотниками, и убилъ нѣсколько штукъ дичи, которую и продалъ въ заводѣ, отстоявшемъ отъ рудника за пятнадцать верстъ. Успѣхъ ободрилъ его, и, полагаясь на то, что всѣ тропинки въ лѣсу ему были такъ, извѣстны, какъ улицы родного селенія, онъ сталъ ходить на охоту такъ часто, какъ только могъ. Выручаемыя за убитую дичь деньги онъ копилъ на ружье. Онъ пріискалъ еще нѣсколько тайниковъ, гдѣ могъ прятать ружье; а для себя устроилъ изъ вѣтвей и древесной коры шалашъ, чтобъ отдыхать и укрываться отъ дождя. Еслибъ было можно, онъ совсѣмъ бы поселился въ лѣсу на время охоты, но страхъ привлечь на себя вниманіе не допустилъ его до этого. Какъ только у него набралось денегъ около трехъ рублей, онъ тотчасъ-же купилъ ружье, уже давно приторгованное имъ въ томъ заводѣ, гдѣ онъ продавалъ дичь.

Но Петрушѣ долго не представлялось возможности пользоваться своей покупкой, такъ какъ наступили непрерывные осенніе дожди, сопровождаемые суровымъ, холоднымъ вѣтромъ и слякотью. Весь октябрь стояла такая погода, и только къ концу подстыло и снѣжокъ запорошилъ и грязныя улицы, и дорогу съ ея глубокими колеями, и глыбы ржано-красной земли въ изрытой горѣ, и кучки добытой руды. Тяжелъ былъ этотъ мѣсяцъ для Петруши, такъ какъ у него не было теплой одежды. Хотя онъ сильно не любилъ работу въ шахтахъ, но все-таки недѣли двѣ работалъ тамъ, потому что тутъ было, по крайней мѣрѣ, тепло, и не мочилъ дождь. Но чуть запорошилъ снѣжокъ, какъ Петрушу опять потянуло въ лѣсъ и, бросивъ работу, онъ сталъ пропадать цѣлыми днями. Хотя ружье было далеко хуже того, изъ котораго Петруша привыкъ стрѣлять послѣднее время, однако, онъ предпочиталъ его, потому что съ нимъ не было надобности прятаться. Отправляясь въ лѣсъ, онъ запасался только краюхой хлѣба съ горстью соли и въ этомъ состояла вся его пища. Изрѣдка къ этому прибавлялось нѣсколько картофелинъ или луковицъ, и тогда Петруша уже считалъ свою трапезу обильной. Случалось, впрочемъ, что онъ пекъ какого нибудь рябчика или утку, которую слишкомъ сильно разнесло дробью, но это бывало рѣдко. Онъ былъ изумительно терпѣливъ, спокоенъ и выносливъ, привыкнувъ съ ранняго дѣтства ко всевозможнымъ невзгодамъ и лишеніямъ. Въ послѣднее время, однакожь, у него начинало появляться смутное желаніе улучшить свое положеніе, и онъ понялъ, что этого достичь можно только усиленнымъ трудомъ. Но вѣдь и къ труду тоже надо привыкать съ дѣтства. А его дѣтство прошло въ безтолковомъ шатаньи по улицамъ и окрестностямъ рудника, въ играхъ и дракахъ съ сверстниками. Въ заводѣ хотя и существовала школа, но въ нее попадалъ изъ десяти мальчиковъ одинъ; остальные же находили, что гору копать можно и не зная граматѣ. Петруша не попалъ въ школу, какъ потому, что самъ не имѣлъ охоты учиться, такъ и потому, что матери это какъ-то не вспало въ голову, а отца у него не было. Слабая и болѣзненная мать, получавшая отъ заводовладѣльца 1 руб. 20 коп. пенсіи, всегда и вполнѣ подчинялась всѣмъ желаніямъ своего сына. Въ рудникѣ начинали ужъ поговаривать, что изъ Петрушки не выйдетъ проку, какъ вдругъ парень самъ взялся за умъ и, года полтора назадъ, въ одно утро примкнулъ къ кучкѣ рабочихъ, копающихъ гору. Такъ какъ плата производилась задѣльно, а въ рабочихъ не было особеннаго избытка, то Петруша былъ принятъ безъ всякаго замедленія. Ему отвели мѣсто, дали лопату, кирку и тачку, огородили досками пространство земли, не іи чиной въ квадратную сажень, а вышиной въ полъ-аршина, для ссыпанія добытой руды, и онъ принялся за работу.

IV.

Такъ прошла вся осень: стояла оттепель, время передъ Рождествомъ. Сырой теплый вѣтеръ порывисто дулъ съ горы, стоналъ и завывалъ въ лѣсу, почти задувая пару пылающихъ головней, воткнутыхъ въ снѣжную пирамиду, возлѣ которой работалъ Петруша. Онъ принесъ себѣ огня изъ костра, разложеннаго рабочими по другую сторону того воронкообразнаго углубленія, на краю котораго онъ работалъ. Петруша сгребалъ съ большой кучи руды снѣгъ, покрывавшій ее толстымъ слоемъ, для того, чтобы вощикамъ, которые будутъ на другой день перевозить руду, не было задержки. Самая добыча руды въ этомъ открытомъ рудникѣ по зимамъ не производилась. По случаю оттепели и сырого, осѣвшаго снѣга, выгребаніе даже прежде добытой руды составляло довольно утомительную и медленную работу. Петруша сильно усталъ и, покуривши, сидя на глыбѣ, натянулъ унылую, однообразную пѣсню, напѣвъ и слова которой вполнѣ гармонировали съ окружающей мрачной природой. Въ пѣснѣ говорилось о томъ, что: «студена зима настала, а у молодца нѣтъ шубенки, нѣтъ тулупа, нѣтъ и теплыхъ сапоговъ, не въ чемъ жъ Сашѣ въ гости побывать». Пѣсню подхватили у костра, и вотъ она потянулась, сливаясь съ завываньемъ вѣтра. Но скоро и эти грустные звуки оборвались и умолкли, точно унесенные порывомъ вѣтра въ узкую сосѣднюю лощину, гдѣ и превратились въ долгій, протяжный стонъ. Рабочіе принялись за прерванную на время работу и работали долго, пока совершенно стемнѣло, и въ селеніи появились огни. Работа была взята на подрядъ и потому они спѣшили ее окончить скорѣе. Но какъ ни спѣшилъ Петруша, ему все-таки пришлось отстать отъ другихъ и поработать еще нѣсколько минутъ послѣ того, какъ голоса и шаги уходившихъ рабочихъ замолкли въ отдаленіи. Поздно возвращался онъ къ своей старенькой, плохой избушкѣ, совершенно почернѣвшей отъ дыма лучины, гдѣ ожидалъ его скудный ужинъ. Уныло повѣсивъ голову и вскинувъ лопату на плечо, онъ тихо шелъ по улицѣ, отдавшись тоскливой думѣ о своей бѣдности. Изъ воротъ ближайшаго къ рѣкѣ дома, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ Петруши, вышла женщина съ коромысломъ и ведрами и проворнымъ шагомъ направилась къ рѣкѣ. Наконецъ, женщина остановилась надъ прорубью и запѣла.

Петруша остановился; его поразилъ голосъ молодой и звучный и манера пѣть. «Кто это? думалъ онъ удивленный: — наши дѣвки такъ не поютъ. Кто это? Откуда?» Въ другое время онъ подошелъ бы ближе, чтобъ разсмотрѣть въ лицо, но тутъ на него напалъ какой-то страхъ, и онъ молча стоялъ на мѣстѣ. Поющая женщина, должно быть, не видала его; зачерпнувъ воды, она тихо пошла къ дому, и Петруша глядѣлъ ей вслѣдъ до тѣхъ поръ, пока ея фигура не слилась съ окружающимъ мракомъ. Придя домой, онъ не переставалъ думать объ этомъ необычайномъ явленіи весь вечеръ, стараясь съиграгь на гармоніи слышанный мотивъ. «Ни у кого нѣтъ такого голоса ни здѣсь, ни въ заводѣ, думалъ про себя Петруша: — я его въ первой слышу». Даже во снѣ Петрушѣ слышался этотъ голосъ и снились какіе-то невѣроятные, непонятные сны. Первый вопросъ Петруши, когда онъ встрѣтился днемъ съ знакомымъ парнемъ, былъ такой:

— Не знаешь, кто живетъ у Конёва?

— У Конёва? Да никого нѣту. Сами они и живутъ.

— Нѣтъ, у него есть кто то пріѣзжій.

— Никого пріѣзжихъ нѣту. Только Наташка пріѣхала третьёводни.,

— Это что за Наташка?

— А его дочь, что жила у мирового въ горничныхъ.

Наступили святки, и въ первый-же день на вечеринкѣ у Груздевыхъ, устроенной оставшейся въ старшихъ сестрой Орли, Анной, Петруша увидѣлъ Наталью Конёву. Это была хорошенькая, бѣлокурая дѣвушка съ насмѣшливыми голубыми глазажи, съ нѣсколько толстыми, часто складывающимися въ пренебрежительную усмѣшку губами. По одеждѣ и манерамъ, она рѣзко отличалась отъ жительницъ рудника. Ея свѣтло-зеленое шерстяное платье съ паньё и оборками ловко охватывало стройную тоненькую талію. Серебряный медальонъ на красной ленточкѣ, длинными концами ниспадавшей по спинѣ, служилъ предметовъ зависти и удивленія ея сверстницъ. Въ началѣ вечера, она очень важничала и почти не вмѣшивалась въ игры подругъ, сидя и единственномъ стулѣ въ избѣ, въ позѣ скучающей барышни, и слѣдя за прибывающими въ избу кавалерами. А кавалеры, какъ нарочно, почти всѣ были изъ числа рудничныхъ рабочихъ. Ни одного сюртука, ни одного сколько нибудь заслуживающаго ея вниманія. Короткіе, изъ дешеваго драпа или трико пальто, изъ подъ которыхъ виднѣлись выпущенныя сверхъ брюкъ ситцевая рубашки, грубыя лица, красныя, большія и жесткія руки и совершенное отсутствіе галантности лакеевъ и писарей, съ которыми Наталья до сихъ поръ водила свои знакомства. Но вотъ составился кружокъ, и Наталія, обладавшая очень недурнымъ голосомъ, встала въ кругъ и присоединила свой голосъ въ хору. Петруша сидѣлъ на лавкѣ съ гармоникой, машинально подыгрывая поющимъ, и не сводилъ своихъ разгорѣвшихся глазъ съ дѣвушки, очаровавшей его своей красотой и голосомъ. Наталья вскорѣ замѣтила эти большіе, черные глаза, упорно уставленные на нее и, хотя ей поправилось красивое лицо, которому появлявшіеся усики придавали видъ возмужалости, но слишкомъ простой и даже бѣдный костюмъ Петруши заставилъ ее презрительно отвернуться отъ него. Между тѣмъ, вечеръ пошелъ веселѣе и оживленнѣе, потому что появилось двое заводскихъ франтовъ, одѣтыхъ ужь совсѣмъ по европейски. Блестящія цѣпочки новаго золота и красивые, съ лакированными носками штиблеты производили ослѣпительный эффектъ. Но, къ сожалѣнію и тайной досадѣ Натальи, они не пригласили ее танцевать, и ей пришлось просидѣть первую кадриль. Петруша сидѣлъ, какъ ни иголкахъ и, къ общему удивленію, игралъ крайне вяло. Ему вдругъ пришла охота танцовать, показать, что онъ не хуже этихъ франтовъ знаетъ фигуры кадрили, и что вообще онъ ничѣмъ не хуже ихъ, хотя и одѣтъ бѣдно. По окончаніи кадрили, онъ вручилъ свою гармонику молоденькому парню, и присоединился къ кучкѣ танцоровъ, отиравшихъ вспотѣвшіе лбы. Снова составилась кадриль, и хотя Петруша не успѣлъ пригласить Наталью, на этотъ разъ танцовавшую съ однимъ изъ франтовъ, но пригласилъ какую-то другую знакомую дѣвушку и танцовалъ съ увлеченіемъ. Большая и высокая изба Груздева, парадно освѣщенная двумя сальными свѣчками, все таки слишкомъ много поглощала свѣту, и потому въ ней царствовалъ полумракъ, но танцующіе не находили въ этомъ никакого неудобства. Кадрили быстро слѣдовали одна за другой, чередуясь съ святочными играми, и балъ кончился только въ пять часовъ утра. Петрушѣ удалось попасть въ число провожавшихъ Наталью, и дорогой онъ выказалъ все свое искуство въ игрѣ на гармоникѣ. Съ этого времени, Петруша сдѣлался однимъ изъ самыхъ прилежныхъ работниковъ. Самые старые, годами пріобрѣвшіе навыкъ въ работѣ рудокопы удивлялись его неутомимости и ловкости. Тахъ какъ плату рудокопы получали за извѣстное количество добытой руды, то онъ скоро достигъ самой высокой цифры заработной платы, какую только можно было получить. Его рвеніе, веселье и бодрость сообщились и артели, и онъ скоро сталъ на дружеской ногѣ со всѣми рудокопами. Всѣ свои заработки Петруша тратилъ на костюмъ и скоро одѣлся не хуже другихъ рудничныхъ франтовъ. Воскресные вечера онъ опять сталъ проводить въ домѣ Груздева, потому что тутъ всегда бывала Наталья, которую сердитый отецъ почти никуда не пускалъ, кромѣ Груздевыхъ, приходившихся ей родней.

V.

Такъ прошла вся зима и наступила весна, ранняя и теплая. Высыпали на улицу насидѣвшіеся за зиму въ душныхъ и тѣсныхъ избахъ ребятишки, а за ними и взрослые стали выходить посидѣть на заваленкѣ и скамеечкѣ у воротъ. Дѣвушки съ рукодѣльемъ и парни съ гармониками тоже стали собираться кучками и долго засиживались по вечерамъ. Въ одинъ изъ теплыхъ вечеровъ, Петруша сидѣлъ на бревнѣ напротивъ Натальи, довязывавшей чулокъ.

Между молодыми людьми за зиму установилась нѣкоторая короткость. Наталья садилась къ Петрушѣ на колѣни и разбирала и разглаживала его волнистые волосы. Она постоянно звала его Петей и Петинькой, но онъ ее всегда звалъ Натальей Васильевной. Иногда она трепала его по щекѣ или хлопала по плечу и смѣялась надъ его краской и смущеніемъ. Петруша бывалъ въ это время на верху блаженства и у него являлась смѣлость обнять и поцѣловать Наталью, что и ей не было непріятно. Однакожъ, дальше этого, вслѣдствіе робости Петруши и вслѣдствіе постояннаго надвора за молодежью со стороны старшихъ, ихъ отношенія не заходили.

— А вѣдь у насъ весной хорошо, Наталья Васильевна, началъ Петруша.

— А что хорошаго?

— Тепло, полянка зеленѣетъ, на черемухѣ листья распустились, птица прилетѣла…

— Да вѣдь теперь и вездѣ тепло. Нѣтъ, у меня и зимой, и весной все одна дума: какъ бы отсюда уѣхать!

Не разъ въ теченіи зимы Наталья жаловалась на скуку и на бѣдность отца. Живя въ горничныхъ, она привыкла къ хорошей пищѣ, привыкла пить чай. Семейство у Василья Конёва было большое, а работниковъ только онъ одинъ; въ послѣднее время, правда, начиналъ помогать отцу двѣнадцатилѣтній сынъ, но эта помощь была еще слишкомъ ничтожна. Наталья занималась шитьемъ и вязаньемъ, но этой работой можно было заработать, какъ говорится, только изъ-за хлѣба на квасъ. Мать уже давно ворчала, чтобъ Наталья шла вмѣстѣ съ отцомъ въ шахту, какъ дѣлали другія рудничныя дѣвушки, но избалованной трехлѣтнимъ хорошимъ житьемъ Натальѣ эта работа казалась и тяжелой и грязной. Она упорно отказывалась и просилась, чтобы ее отпустили опять куда нибудь на сторону въ горничныя или даже въ кухарки.

— Это у тебя одно баловство на умѣ, возражалъ ей отецъ, и не отпускалъ. Въ послѣднее время семейство его еще увеличилось вновь явившимся на свѣтъ членомъ и тягость стала еще замѣтнѣе. Мать чаще ворчала, Наталья огрызалась и упрекала и отца и мать, что, живя у нихъ, она замерла съ голоду и обносилась, и настоятельно просилась въ городъ, гдѣ давно уже жила ея тетка, неоднократно наказывавшая, чтобъ Наталья ѣхала въ городъ, что она найдетъ ей хорошее мѣсто. Отецъ молчалъ и думалъ, а мать, хотя въ душѣ и была согласна отпустить Наталью, не рѣшалась говорить, зная, что пока отецъ не надумается самъ, то не послушаетъ никакихъ резоновъ. Петруша зналъ все это и не разъ его сердце больно сжималось при мысли, что вотъ Наталья куда-нибудь уѣдетъ, и онъ опять останется одинъ, какъ перстъ. При новомъ напоминаніи дѣвушки объ отъѣздѣ, Петруша повѣсилъ голову.

— И тебѣ никого, не жаль здѣсь? спросилъ онъ, помолчавши и опять заглядывая Натальѣ въ глаза.

— Кого мнѣ жалѣть? Отца съ матерью жалѣть не причитается, потому они сами меня не жалѣють. Мать гонитъ въ шахту руду добывать, отецъ никуда не отпускаетъ. Самъ видитъ, что жить мнѣ здѣсь не у чего, и все не отпускаетъ.

— Ну, можетъ быть, женихъ найдется и ты выйдешь замужъ?

— За кого я выйду? Богатый не посватается, а за бѣднаго я сама не пойду, отрѣзала Наталья, и, помолчавъ прибавила: — за бѣднаго выйти — опять тоже будетъ: либо или съ нимъ въ шахту робить, либо сиди надъ одними щами изъ крупъ.

— А знаешь что, Наталья Васильевна, не смѣло проговорилъ Петруша: — вѣдь это только такъ кажется, что въ шахтѣ тяжело робить. Я прежде самъ не любилъ, а нынѣ привыкъ и ничего. Вотъ кабы ты въ нашу артель попала, такъ я бы за тебя половину работы робилъ, а ты бы только деньги получай… Наталья весело разсмѣялась.

— Однако, ты прокуратъ, Петруша! сказала она: — и ужь, какъ погляжу я, больно до дѣвокъ-то охочъ!

— Ну, это ты напрасно, Наталья Васильевна, обиженно заговорилъ Петруша: — это я не для всякой, а для тебя только.

Наталья оглянулась кругомъ и, снова разсмѣявшись, сказала;

— Кабы не народъ на улицѣ, поцѣловала бы я тебя… Ужь такъ бы поцѣловала!

На другой вечеръ, когда Петруша, пріодѣвшись послѣ дневной работы, вышелъ изъ избы, чтобы идти къ дому Конёва, его окликнула въ окно Анна Груздева: — Слышалъ про Наталью?

— Не слыхалъ, отвѣтилъ онъ, съ безпокойствомъ взглянувъ на Анну.

— Письмо ей пришло изъ города отъ тетки: мѣсто, пишетъ, предоставлю.

— Можетъ, отецъ не отпуститъ, проговорилъ Петруша, упавшимъ голосомъ.

— Отпускаетъ отецъ, надумалъ ужь. Завтра хочетъ билетъ выправлять въ волостномъ. Наталья ушла въ заводъ искать попутчиковъ.

Петруша повѣсилъ голову и молча пошелъ по дорогѣ въ заводъ, надѣясь встрѣтить Наталью. И точно, онъ встрѣтилъ ее почти у самаго рудника.

— Прощай, Петинька! еще издали закричала Наталья, весело прыгая съ камня на камень, чтобы какъ можно сберечь свои ботинки. Ея лицо разгорѣлось отъ ходьбы, глаза сіяли удовольствіемъ. Съ невыразимымъ волненіемъ глядѣлъ Петруша на эту дѣвушку, казавшуюся ему такой несказанной красавицей. Когда Наталья подошла къ нему совсѣмъ близко, онъ вдругъ схватилъ ее въ свои объятія и сталъ цѣловать ея раскраснѣвшіяся щеки и раскрывшіяся отъ испуга алыя губы.

— Что ты! что ты! сначала ласково отбивалась Наталья: — съ ума ты сошелъ никакъ! Середи дороги напалъ! Пусти! И она сердито рванулась и отошла въ сторону, оправляя свой костюмъ. Петруша молча, съ виноватымъ видомъ, шелъ за ней.

— Хотя бы ты на минуточку зашла со мной въ лѣсокъ, хоть бы побаяли, простились бы, умолялъ Петруша. Но Наталья проворно шла, не обращая на него вниманія. У воротъ она остановилась и обернулась.

— Ну, прощай, вѣдь еще увидимся, я еще дня черезъ три поѣду, сказала она съ лаской во взглядѣ и голосѣ.

Петруша молча глядѣлъ на нее, въ глазахъ у него стояли слезы.

— Охъ, парень, парень, бѣда мнѣ съ тобой! вздохнула Наталья и скрылась за воротами. Долго въ ту ночь она не могла заснуть, ей все мерещилось молодое, красивое лицо Петруши, его то горящіе страстью, то ласковые и грустные глаза, его жаркіе поцѣлуи.

— И хорошо, что я ѣду, а то, пожалуй, не долго и до бѣды, усмѣхнулась про себя Наталья, укутывая себѣ плечи старой кофточкой и стараясь заснуть поскорѣе.

Черезъ три дня, Наталья уѣхала. Петруша не пришелъ проститься, когда она отправлялась изъ дому, но уже за заводомъ онъ вдругъ вышелъ съ тропинки изъ-за кладбища съ ружьемъ за плечами и подошелъ къ подвигавшейся шагомъ телегѣ. Наталья весело спрыгнула и пошла съ нимъ рядомъ. Но тщетно старалась она вовлечь Петрушу въ какой-нибудь пустой разговоръ; онъ упорно молчалъ, уныло повѣсивъ голову. Даже лицо у него за эти дни какъ будто похудѣло и осунулось. Такъ шелъ онъ верстъ шесть и, наконецъ, сказалъ глухимъ голосомъ, указывая на узенькую тропинку, ведущую въ лѣсъ:

— Мнѣ сюда надо. Прощай, Наталья Васильевна, не поминай лихомъ!

VI.

Въ день Александра Невскаго, въ заводѣ былъ, храмовой праздникъ и къ вечеру, всѣ рабочіе, которые пили водку, были ил пьяны или навеселѣ. Въ числѣ послѣднихъ былъ и Петрушка. По отъѣздѣ Натальи, онъ сталъ заглушать виномъ чувство тоски, становившееся все сильнѣе и сильнѣе. Раньше онъ вина почти не пробовалъ, но когда попробовалъ, то ему очень понравилось его дѣйствіе. Послѣ двухъ трехъ стакановъ, языкъ развязывался, тяжести и горя на сердцѣ какъ не бывало, даже движенія и жесты становились живѣе и вольнѣе. Успѣхъ Петруши у женщинъ навлекъ на него вражду завистниковъ, но тѣ, которые схватывались съ нимъ одинъ на одинъ, были всегда побиваемы. Въ этотъ день, противъ Петруши составился заговоръ между самыми отчаянными кутилами, наиболѣе недовольными возрастающими успѣхами и популярностью Петруши.

— Надо ему обломать бока, говорилъ Яковъ Плотниковъ, болѣе извѣстный въ заводѣ подъ именемъ Яшки Гвоздилы: — совсѣмъ зазнался парень! Я говорю ему вчера: давай, молъ, завтра съ утра гулять вмѣстѣ. Нѣтъ, баетъ, у меня и кромѣ васъ есть съ кѣмъ гулять. Захожу теперича къ Грушкѣ, смотрю, барышня наша передъ зеркаломъ такъ и вертится. Я полштофа на столъ: Аграфена, молъ, Егоровна, побесѣдуемте! Некогда, говоритъ, иду въ хороводъ играть!

— Ну, ее въ хороводъ не примутъ, заговорила слушавшая Гвоздилу молодежь.

— Принимаютъ! выскочилъ изъ толпы низенькій рябой мальчишка, всего еще лѣтъ четырнадцати. — Слышь, Петрушка сказалъ дѣвкамъ, что ежели онѣ Груньку не примутъ въ хороводъ, то онъ и самъ не придетъ и парней не пуститъ. Онъ для дѣвокъ теперича все равно, что начальство: что прикажетъ — все исполняютъ.

Между тѣмъ, Петрушка смѣшилъ прибаутками толпу дѣвушекъ, собравшуюся играть на полянкѣ. Вскорѣ на перекресткѣ показались Аграфена Егоровна Мурашева, запросто извѣстная подъ именемъ Груньки Мурашевны, красавица, благосклонностью которой пользовался въ послѣднее время Петрушка. Когда-то, лѣтъ шесть, семь тому назадъ, это была скромная и работящая дѣвушка, но съ ней случилось несчастье, о которомъ поется и въ пѣснѣ:

Любилъ парень дѣвушку,

Любилъ да покинулъ…

У Груни не было матери, и когда, въ виду неизбѣжной огласки ея любви, она повалилась въ ноги отцу, онъ, въ отвѣть на мольбы и слезы, схватилъ ее за косу и вытащилъ за ворота съ строгимъ наказомъ не казать ему больше безстыжихъ глазъ. Груня такъ и сдѣлала. Она нашла пріютъ у одной солдатки, пользовавшейся весьма дурной репутаціей и скоро сама прослыла за самую отчаянную въ заводѣ. Но года три тому назадъ, ея отецъ внезапно умеръ, а такъ какъ у мачихи ея не было дѣтей, то Груня вдругъ оказалась единственной наслѣдницей отцова имущества, состоящаго изъ дома, коровы и кой-какой рухляди. Такъ же безжалостно, какъ когда-то ее выгнали, выгнала она свою мачиху и поселилась въ домѣ отца. Сначала она хотѣла повести честную трудовую жизнь, но старые пріятели и безпорядочныя привычки помѣшали осуществиться этому намѣренію. Положеніе Груни было таково, что ее каждый могъ обижать и оскорблять безнаказанно. Ея домишко часто противъ ея желанія былъ театромъ буйствъ и дракъ, и она все сильнѣе начала сознавать надобность въ прочной защитѣ. «Хоть худъ мужичишко, да огородишко», думала Груня и таила въ душѣ все сильнѣе и сильнѣе желаніе выйдти замужъ. Когда она сошлась съ Петрушей, надежда, что онъ, какъ молодой, неопытный, не имѣющій гроша за душой парень, возьметъ ее за себя, была почти единственной причиной этого сближенія.