В. О. Ключевский как социолог и политический мыслитель

В. О. Ключевский как социолог и политический мыслитель*

В. О. Ключевский: pro et contra, антология

СПб., НП «Апос­тольский город — Невская перспектива», 2013.

Доклад, читанный в Историческом кружке имени А. С. Лаппо-Данилевского 2 ноября 1920 г.

Тема моего доклада может показаться рискованной. Может показаться, что с моей стороны слишком смело говорить о Ключевском как социологе и политическом мыслителе, — потому что я лично никогда не знал, не слышал и даже не видел покойного ученого. Ведь Ключевский не оставил сочинений, специально посвященных социологии и политике; и поэтому, казалось бы, только личное, интимное общение с ним могло бы дать достаточный материал для суждения о его социологических и особенно политических взглядах. Конечно, это так. Лучше всего осветить Ключевского с этой стороны может тот, кто его знал лично — и многие из присутствующих сделали бы это, разумеется, лучше меня. Однако мне кажется, что и другой подход в этой теме, подход чисто-исторический, суждение не по личным впечатлениям, а по документам, является научно вполне законным и может быть плодотворным.

В подтверждение этой мысли позвольте мне сослаться на самого Ключевского. В одной из своих речей о Соловьеве он говорит, что главные биографические факты в жизни ученого и писателя — это книги. И добавлю — именно в книгах, посвященных специальности данного писателя, полнее и лучше всего отражается весь его духовный облик, все его миросозерцание. И здесь позвольте опять сослаться на Ключевского. В статье, посвященной Пушкину, он говорит, что Пушкина нельзя обойти в нашей историографии, хотя он и не был историком по ремеслу. «Пушкин был историком там, где не думал быть и где часто не удается стать им настоящему историку. „Капитанская Дочка“ была написана им между делом, среди работ над пугачевщиной; но в ней больше истории, чем в „Истории Пугачевского бунта“, которая кажется длинным историческим примечанием к ней».

И то же можно сказать о самом Ключевском: его нельзя обойти в истории русской общественной мысли, хотя он не был ни социологом, ни политиком по ремеслу.

Правда, относительно социологии это положение нуждается в оговорке: для Ключевского социология была очень тесно связана с историей. В «Курсе русской истории» он различает два главных направления в исторической науке — историю культуры, или цивилизации, и «историческую социологию»; содержание первой составляют «результаты исторического процесса», а второй — «силы и средства его движения», «исторические силы, строящие общежитие». Своим призванием он считал именно вторую, говоря, что при изучении всякой местной истории (следовательно, и русской в частности) «целый ряд соображений побуждает историка быть по преимуществу социологом». История должна быть подготовительной стадией к социологии, которая возникнет в результате массы исторических обобщений и явится, таким образом, «торжеством исторической наука». И поэтому первые две лекции его «Курса» посвящены специально социологическим вопросам об «основных силах общежития». К содержанию их я сейчас и перейду; но уже заранее скажу свой вывод: не они представляют главный интерес для социолога в сочинениях Ключевского. Мысль автора выражена тут довольно туманно, многое очень спорно — словом, чувствуется, что тут автор не в своей стихии. Гораздо интереснее для социолога те места того же «Курса», где Ключевский остается историком — применяемый им на практике метод исследования (иногда, быть может, — бессознательно) одинаково поучителен и для историка, и для социолога.

Точно так же, когда мы хотим узнать и оценить Ключевского как политического мыслителя, мы должны обратиться не к речам его в Комиссии о печати Д. Ф. Кобеко1 или в Петергофских совещаниях, предшествовавших «Учреждению Государственной думы» 6 августа 1905 г.2, — но к его историческим трудам. В упомянутых политических речах Ключевского много гражданского мужества и здравые теоретические и практические соображения. Но ничего особенного мы в них не найдем — они звучат довольно шаблонно, даже труизмами (хотя тогда, в той обстановке, они звучали, конечно, иначе). Гораздо ярче проявляется политическое миросозерцание Ключевского в его «Курсе русской истории», в мимолетных замечаниях и метках эпитетах, как-то незаметно вплетающихся в изложение и придающих ему такую живость и красочность. Ключевский не был бесстрастным летописцем типа пушкинского Пимена. Он прямо заявлял, что не видит научного греха в «моралистике» (которую он отметил у Соловьева), потому что «моралистика» — «та же прагматика, только обращенная к сознанию своей нравственной стороны». Ключевский не только излагал события и деяния прошлого, но и оценивал их с абсолютной точки зрения своего этического идеала. Например, говоря о том, что в XVI веке в Москве правительство государственное и церковное всего требовало от народа и ничего, или почти ничего, не давало ему взамен, он прибавляет: «Может быть, ожидать от того и другого чего-либо большего в XVI веке значило бы предварять время; но установить отсутствие того, чего желательно было бы ожидать от них, бесспорно, значит определить их политический возраст, как и меру их внутренней нравственно-общественной силы». При этом оценка прошлого часто превращалась у него в самую недвусмысленную оценку настоящего, — что, конечно, много помогает выяснению политических взглядов Ключевского. Когда он называет опричников «легитимизованными мундирными анархистами», возмущавшими нравственное чувство христианского общества, которое, однако, терпело и молчало, а Малюту — «как бы шефом этого корпуса», и замечает, что опричники, «выводя крамолу, вводили анархию», то эти слова звучат в его устах определением политического возраста не только прошлого, но и современного ему русского общества.

Значение Ключевского в русской исторической науке давно оценено и бесспорно. Мне об этом говорить незачем. Целые поколения русской интеллигенция воспитались на чтении его сочинений по русской истории. Отсюда ясен и тот интерес, который имеет выяснение социологических и политических взглядов Ключевского, поскольку они отразились в его исторических трудах.

I

Самым крупным «биографическим фактом» в жизни Ключевского как историка было появление знаменитой «Боярской думы», печатавшейся первоначально в «Русской мысли»3. Она была встречена восторженно; в ней увидели воплощение новых взглядов, пришедших на смену старым в исторической науке. Еще недавно ее назвали даже «манифестом новой исторической школы».

В предисловии к «Боярской думе» автор сам постарался выяснить, в чем заключается новизна, особенность его исследования. До сих пор, говорил он, историки наших учреждений — историки-юристы, по преимуществу — изображали исключительно их «техническую сторону», их строй и действие. Но «изучение их не следует ограничивать вопросами правительственной механики… Перед нами еще социальный материал, из которого они построены», а «в истории политических учреждений строительный материал часто важнее самого строя». С социальным составом учреждений тесно связан вопрос об интересах тех общественных классов, в руках которых находятся эти учреждения. Очередной задачей историков наших древних учреждений Ключевский признал поэтому выяснение тех общественных классов и интересов, «которые за ними скрывались и через них действовали». Та же мысль была суммарно выражена в подзаголовке «Боярской думы»: «Опыт истории правительственного учреждения в связи с историей общества».

Все это как нельзя более соответствовало духу времени, когда в русском образованном обществе царили социологи и экономисты, от Конта до Маркса4. Но тогда же появилась и критика. Так, киевский профессор Владимирский-Буданов5 почувствовал себя задетым как историк-юрист и в рецензии на первые главы «Боярской думы» указал, что метод Ключевского вовсе не нов, что уже Градовский и Дитятин6 изучали историю учреждений в связи с историей общества. Действительно, если мы возьмем, например, «Историю местного управления в России» Градовского7, то увидим, что автор (следуя тому направлению, которое установилось в государственной науке с Лоренца ф. Штейна8) связывает судьбы местного управления на Западе и в России с составом местного общества, причем исторически «различие административного организма» у него «является только следствием перемен, происшедших в провинциальном обществе». Его книга (после теоретического вступления «Государство и провинция») состоит из двух разделов; первый (и притом больший по объему) озаглавлен: «Общественные классы в России XVI и XVII вв.», и только второй говорит собственно об «административном делении и местном управлении в России XVI и XVII вв.».

В своем ответе Владимирскому-Буданову Ключевский скромно заявил, что он не считает своего метода за «новое направление в науке», за «открытие», что мысль его «не нова»; напротив, он боялся, что его направление покажется очень узким, а узость направления, конечно, «не открытие, а очень старая старина». Историки-юристы хорошо решали свои задачи; теперь очередь за историками неюристами, — к которым он причислял и себя, — осветить те стороны в истории наших учреждений, которые остались на их долю.

Однако в этих словах больше скромности, чем истины. В «Боярской думе» было, несомненно, нечто «новое» в исторической науке. Между методом Градовского (и его ученика Дитятина) и методом Ключевского, кроме сходства, есть и существенное различие. Градовский говорит о классе в довольно неопределенном смысле, отождествляя его чаще всего с сословием. Если у него и проскальзывают иногда намеки на экономические интересы — этот главный, конституирующий признак класса, — то делается это как бы невольно, и автор на них не задерживается. Напротив, Ключевский сознательно подчеркивает момент экономических интересов и экономики вообще; центр тяжести «Боярской думы», ее лучшие страницы, заключается в чрезвычайно ярком, конкретном воссоздании хозяйственного быта удельного княжества в верхнем Поволжье, на почве которого выросли своеобразные политические учреждения.

Однако экономическая точка зрения для Ключевского, историка и социолога, не была доминирующей. Правда, у него есть работы, специально посвященные экономической истории: «Хозяйственная деятельность Соловецкого монастыря в Беломорском крае» и весьма замечательная статья — «Русский рубль XVI—XVIII вв. в его отношении к нынешнему»9. Но экономический момент интересовал его не сам по себе, а лишь в связи с общественными классами. Эта черта была уже отмечена критикой, и на этом основании была сделана попытка охарактеризовать Ключевского как «историка общественных классов». Однако эта характеристика не может быть признана вполне точным и правильным выражением историко-социологических взглядов Ключевского.

Ключевский был большой мастер вскрывать подчас замаскированные материальные интересы, являвшиеся действительными стимулами массовых движений; при этом он безжалостно разрушал всякие иллюзии и сложившиеся традиции. Так, характеризуя малороссийское казачество в период польского владычества, он указывает, что ранние казацкие восстания против Речи Посполитой носили чисто-социальный характер без всякого религиозного или национального оттенка: главной целью их был просто грабеж. Но обстоятельства (гл. обр. — Брестская уния 1596 г.) навязали «этой продажной сабле без Бога и отечества» «религиозно-национальное знамя, судили высокую роль стать оплотом западно-русского православия». Ключевский дает тут тонкий психологический анализ социального движения низов — казаков и хлопов — против высших классов. «Церковная уния не объединила этих классов, но дала им новый стимул их совместной борьбе и помогла им лучше понимать друг друга: и казаку, и хлопу легко было растолковать, что церковная уния — это есть союз ляшского короля, пана, ксендза и их общего агента жида против русского Бога, которого обязан защищать каждый русский. Сказать загнанному хлопу или своевольному казаку, помышлявшим о погроме пана, на земле которого они жили, что они этим погромом поборают по обижаемом русском Боге, значило облегчить их совесть, придавленную шевелившимся где-то на дне ее чувством, что как никак, а погром, но есть доброе дело».

Особенно беспощаден Ключевский в IV части своего «Курса» по отношению к русскому дворянству. Уже в Смутное время, низложив царя Василия, дворянское ополчение объявило себя всей землей: «Игнорируя остальные классы населения, но заботливо ограждая свои интересы, и под предлогом стояния за дом Пресвятой Богородицы и за православную христианскую веру, провозгласило себя владыкой русской земли. Крепостное право, осуществившее эту лагерную затею… внесло в него объединяющий интерес и помогло разнородным слоям его сомкнуться в одну сословную массу». В дворянском ополчении, говорит он далее, «какой-то инстинктивной похотью сказалась мысль завоевать Россию под предлогом ее обороны от внешних врагов». В деле освобождения крестьян решающее значение имели не филантропические побуждения верхов, а стихийные возмущения низов, не желавших нести иго крепостного права. И «если бы народ терпеливо вынес такой порядок, — прибавляет Ключевский, — Россия выбыла бы из числа европейских стран».

Ключевский умел также выпукло изобразить роль общественных классов в политическом строе страны. Так, основной причиной падения земских соборов он считал тот факт, что в русском обществе не образовалось влиятельного класса, для которого соборное представительство было бы настоятельной политически-осознанной потребностью. Власть в XVIII веке он изображает орудием одного класса; правительство стало дворянским — сословие, доселе бывшее привычным орудием правительства, само стало управлять обществом посредством правительства. Власть стала слугою «своего окружения», общественного класса, которого она боялась и в котором искала опоры.

В этих и других, подобных им, выражениях, рассыпанных в сочинениях Ключевского, нам слышатся чисто-марксистские ноты. И наши ученые марксисты охотно ими пользуются. Однако Ключевский очень далек от «материалистического понимания истории».

Во-первых, Ключевский едва ли даже читал Маркса. Мы нигде не видим у него даже следов знакомства с марксистской терминологией. Капитал для него есть «сочетание труда и природы», или «средства работы»; классы «различаются между собой родом капитала, которым работает каждый». Эти фразы звучат непривычно, дико для марксиста {«Методология истории» 10 (литограф, курс, изданный в Петербурге с раз-реш. проф. Середонина), стр. 17; «Боярская дума», изд.4-е, М., 1909, стр. 10 и 7. Приведя слова Ключевского, что капитал есть «средства для работы», Плеханов замечает, что «понятия наших исследователей о капитализме довольно своеобразны». См. его «Историю рус. обществ, мысли», т. I (СПб., 1914), стр. 57, прим. 4. По экономическим вопросам Ключевский, по-видимому, черпал сведения, гл. обр., из сочинений Чичерина, который был для него авторитетом в вопросах юридических. Ср. определение Чичерина: «Капитал есть произведение, обращенное на новое производство. В нем сочетаются природа и труд» — «Курс госуд. науки», ч. II, М., 1896, стр. 122.

Предыдущие строки были уже написаны, когда проф. И. М. Гревс11 сообщил мне очень интересные сведения, подтвердившие мои предположения. Ключевский никогда Маркса не читал; и общий друг их А. В. Гизетти12, сам марксист, пытался «просветить» Ключевского, посылая ему произведения Н. И. Зибера13, известного популяризатора Маркса в России, хотя И. М. Гревс убеждал его, что Ключевский, если бы захотел, прочел бы самого Маркса, а «изложений» Маркса читать не станет.}.

Во-вторых, общественная группировка, по Ключевскому, происходит не только на экономической основе. Во введении к «Боярской думе» и затем в «Истории сословий» «он устанавливает два возможных пути возникновения общественных классов. Иногда политические факты вытекают из экономических, как их следствия — тут экономические классы превращаются в политические сословия. Но возможен иной порядок: в случае завоевания экономические факты могут оказаться следствиями предшествовавших им фактов политических. Именно таким путем, думает Ключевский, создавались многие государства средневековой Европы; в истории же русского общества „господствовали, по-видимому, смешанные процессы“.

Этот второй путь возникновения общественных классов, очевидно, противоречит марксистскому догмату об „ экономическом фундаменте“ и „политической надстройке“. И в своей „Истории русской общественной мысли“ основатель и признанный вождь русского марксизма, Плеханов, широко заимствуя материал у Ключевского, в этом пункте постарался его опровергнуть и доказать, что такого процесса, в котором момент политической предшествовал бы экономическому, вообще не может быть, а может быть „лишь обратное влияние следствия на вызвавшую его причину“.

Я не буду сейчас вдаваться в рассмотрение этого спора по существу — кто из них прав, и правильна ли самая постановка вопроса. Для меня важно сейчас отметить, что Плеханов не признал Ключевского своим единомышленником. Но разногласие между ними не ограничивается вышеприведенным пунктом о соотношении политических и экономических фактов, а идет гораздо глубже. Тут — коренное расхождение в историческом миросозерцании.

Свое понимание задач и метода истории Ключевский изложил сначала в „Методологии истории“ (к сожалению, оставшейся ненапечатанной) и затем во вступительных лекциях „Курса русской истории“. Из сравнения этих двух курсов мы можем видеть, как развивались и изменялись его взгляды.

Предмет истории, говорит Ключевский в своей „Методологии“, есть происхождение, развитие и свойство людских союзов. Людские союзы разделяются на два вида: первичные, или естественные, и вторичные, или искусственные. Естественных союзов он насчитывает 6: первобытное бессемейное общество, материнская семья, патриархальная семья, род, триба, племя. Два „главных искусственных союза, которыми живет в настоящее время культурное человечество“, — это государство и церковь. Естественные союзы строятся на инстинктах, искусственные — на целях. Особенное внимание Ключевский уделяет государству. „Когда встречаем ряд союзов, в которых нет естественных признаков, но которые чувствуют себя соединенными для цели общего блага, то это — государство… Как скоро племя становится на это новое основание единения, его следует называть государством. Итак, народ есть племя, которое стало государством“. Под покровом двух главных союзов — государства и церкви — развиваются союзы частные, „из которых каждый примыкает к цели того или другого главного союза“; поэтому одни из них частные союзы государственные, другие духовные. „Сословие, например, союз частно-государственный“.

В этом перечислении „людских союзов“ мы не находим класса; можно только догадываться, что место его среди „частно-государственных“ союзов. И на страницах „Методологии истории“, которая все время трактует социологические вопросы — об „элементах“ и „основных силах“ общежития, об историческом процессе, о законах общежития, — нигде нет ни слова о классе.

В „Курсе русской истории“, являющемся завершением научного творчества Ключевского, он выявляет свое историческое credo гораздо определеннее и ярче, чем в „Методологии истории“. Предмет его изучения — народность, ставшая в государстве особой исторической личностью. Нарисовать „хотя бы в общих очертаниях образ русского народа как исторической личности“ — вот какую „научную цель“ ставит себе Ключевский. Тут он считает себя историком русского народа, а не историком русских общественных классов. Но та же точка зрения, хотя и не получившая такой отчетливой формулировки, доминирует и в „Боярской думе“. Устройство и значение боярской думы имело опору в обычае, созданном историей самого Московского государства. Это государство было народным лагерем, образовавшимся в Великороссии, боровшейся на три фронта. „Оно родилось на Куликовом поле, а не в скопидомном сундуке Ивана Калиты“. „Московская боярская дума по своему устройству и характеру деятельности была созданием того же факта, который послужил исходной точкой истории самого Московского государства. Это государство началось военным союзом местных государей Великороссии под руководством самого центрального из них, союзом, вызванным образованием великорусской народности и ее борьбой за свое бытие и самостоятельность. Дума стала во главе этого союза со значением военно-законодательного совета местных союзных государей с их вольными слугами-боярами, собравшихся в Москве под председательством своего вождя“. Так, начав изучать боярскую думу в связи с историей одного класса Московского общества, Ключевский в конце концов связал ее „устройство и значение“ с судьбами великорусской народности и государства.

Ключевский знает, что в истории постоянно идет борьба классов; но он умеет выдвинуть и факторы, ей противодействующие. Так, при Грозном социальные несогласия умолкали перед лицом религиозных и национальных опасностей — „как будто какой-то высший интерес парил над общее том, над счетами и дрязгами враждовавших общественных сил“. Точно так же, в Смутное время „спасли общество крепкие национальные и религиозные связи“. „Казацкие и польские отряды, медленно, но постепенно вразумляя разоряемое ими население, заставили, наконец, враждующие классы общества соединиться не во имя какого-либо государственного порядка, а во имя национальной, религиозной и простой гражданской безопасности, которой угрожали казаки и ляхи“. И вообще Московское общество, по мнению Ключевского, в противоположность обществу послепетровскому, составляло „однородную нравственную массу“, в которой было „некоторое духовное согласие вопреки социальной розни“.

Итак, Ключевский брал общество в целом, старался, как увидим дальше, определить для каждого данного момента „уровень общежития“ всего народа как исторической личности. Ясно, что для этой цели противоречивые экономические интересы различных общественных классов не могли дать ему руководящей нити. Что же, спрашивается, может послужить этой руководящей нитью для историка и социолога, изучающего строение и развитие данного общежития?

„Факторами общежития“ и источниками его „элементов“ (т. е. общественных связей: элементами общежития являются язык, кровное родство, пол, возраст, труд, капитал, право и т. д.) в „Методологии истории“ Ключевский признает четыре силы: 1) природу страны, 2) физическую природу человека, 3) личность и 4) общество. Первые две силы относятся к природе, вторые две являются проявлением „человеческого духа“. При этом „общество“ понимается просто как „потребность общения“, а отнюдь не как „социальный организм“. Кроме того, Ключевский склонен допустить („об этом, впрочем, надо еще подумать“, замечает он) еще пятую силу. „Факты, часто вызванные временной необходимостью, превращаются в привычки, в предание, девствующее даже, когда минет эта временная потребность“. Это „бремя предков“ передается следующим поколениям, и от него трудно, а иногда невозможно освободиться. Эта пятая сила, в которой проявляется (как и в личности и в обществе) „человеческий дух“, может быть названа „историческим преемством“. Каждая из этих первичных сил создает особые „элементы“ общежития. Так, источником пола, возраста, инстинкта кровного родства является физическая природа человека; личность проявляется „в функциях мысли и чувства“; источник права, обмена, порядка надо искать в обществе; сила исторического преемства проявляется в обычае, в предании. Некоторые элементы являются продуктами совместного действия нескольких сил: таковы, например, труд и капитал, являющиеся результатом совместной деятельности личности и природы. Результат взаимодействия всех этих сил и называется „историческим процессом“. Эта схема факторов общежития как „первичных сил, создающих и движущих совместную жизнь людей“, повторяется в „Курсе русской истории“ в несколько измененном и сокращенном виде. Природа не подразделяется на природу страны и физическую природу человека. Пятая сила — историческое преемство — исчезает. Противоставление личности и общества поясняется и углубляется другим: противоставлением политических и экономических фактов тому, что Ключевский своеобразно называет „идеями“. В план „Курса“, говорит Ключевский, входит изложение политических и экономических фактов — и только. „Идеи“, т. е., домашний быт, нравы, успехи знания и искусства, литература, духовные интересы, факты умственной и нравственной жизни — исключаются. Не потому, что они будто бы не факторы исторического процесса. „Я не знаю общества, свободного от идей, как бы мало оно ни было развито. Само общество — это уже идея, потому что общество начинает существовать с той минуты, как люди, его составляющие, начинают сознавать, что они — общество“. Разделяя, таким образом, т. н. „психологическое“ понимание общества, Ключевский не мог отрицать роли „идей“ в истории. „Умственный труд и нравственный подвиг всегда останутся лучшими строителями общества, самыми могущественными двигателями человеческого развития“. Если тем не менее в основу курса Ключевский клал факты политические и экономические, то по соображениям методологическим.

История имеет дело не с человеком, а с людьми; она изучает людские отношения. Но идеи — это плоды личного творчества; и только будучи переработаны в общественные отношения, сделавшись общим достоянием, правилом, они становятся предметом истории. Политические и экономические факты — это те же идеи, но получившие надлежащую „обработку“; они „ проявляются в актах не единоличного, а коллективного характера, в законодательстве, в деятельности разных учреждений, в юридических сделках, в промышленных предприятиях — в обороте политическом, гражданском, хозяйственном“. Конечно, „не одними канцеляриями и рынками движется историческая жизнь, но с них удобнее начинать изучение этой жизни“. Тут „мы входим в круг тех умственных и нравственных понятий и интересов, которые уже перестали быть делом отдельных умов“ и стали „достоянием всего общества“. И поэтому „политический и экономический порядок известного времени можно признать показателем его умственной и нравственной жизни“.

Затем Ключевский устанавливает различие между политическими и экономическими фактами, чтобы показать необходимость совместного их изучения для всестороннего понимания общества. Жизнь политическая и жизнь экономическая — это две различные области жизни, где „господствуют полярно-противоположные начала: в политической — общее благо, в экономической — личный материальный интерес; одно начало требует постоянных жертв, другое питает ненасытный эгоизм“. „Человеческое общежитие строится взаимодействием обоих вечно борющихся начал“. Но как возможно это взаимодействие столь противоположных начал? Оно возможно потому, что „в составе частного интереса есть элементы, которые обуздывают его эгоистические увлечения“. Действительно, „в отличие от государственного порядка, основанного на власти и повиновении, экономическая жизнь есть область личной свободы и личной инициативы, как выражения свободной воли. Но эти силы, одушевляющие и направляющие экономическую деятельность, составляют душу и деятельности духовной. Да и энергия личного материального интереса возбуждается не самим этим интересом, а стремлением обеспечить личную свободу, как внешнюю, так и внутреннюю“, — а внутренняя, умственная и нравственная, свобода „на высшей ступени своего развития“ вырабатывает сознание нравственного долга действовать на пользу общую. Вот на этой-то нравственной почве и устанавливается соглашение вечно борющихся начал: „развивающееся нравственное сознание сдерживает личный интерес во имя общей пользы…, не стесняя законного простора, требуемого личным интересом. Следовательно, взаимным отношением обоих начал, политического и экономического, торжеством одного из них над другим или справедливым равновесием обоих измеряется уровень общежития“.

Тут мы имеем перед собою стройную систему, целую политическую философию, которая говорит не только о том, что фактически бывает, но и что должно быть, что является „законным“ и „справедливым“… Источник этой философии совершенно ясен: это гегельянство в той его формулировке, какую дал учитель Ключевского — Чичерин {Ключевский слушал лекции Чичерина уже по окончании университетского курса, будучи оставленным при университете; он сам не раз говорил впоследствии, что Чичерин оказал на него большое влияние. См. „В. О. Ключевский. Характ. и воспом.“, стр. 31. Б. Сыромятников17, склонный противоставлять Ключевского как „реалиста“ метафизику Чичерину, признает, что „в умственном складе Ключевского есть что-то чичеринское“ (там же, стр. 76). Правильнее было бы сказать, что глубоко-философский ум Чичерина, с его ясной и непреклонной логикой, дал Ключевскому, который отнюдь не был философом, некоторые основные логические схемы, которые иногда бледнели в его сознании, но никогда уже не исчезали. Что касается „умственного склада“, то Ключевский был прямой противоположностью Чичерину. Чичерин был непреклонный догматик, с удивительным постоянством и утомительным однообразием повторявшим одни и те же мысли в течение нескольких десятков лет. Напротив, „коренной чертой“ всего духовного склада Ключевского признается „полная свобода от всякого догматизма“. „Как очень чувствительный измерительный аппарат, его психика находится в вечном колебании“ (Милюков — в сборнике: „В. О. Ключевский. Характ. и воспомин.“, стр. 200). Для иллюстрации зависимости изложенных в тексте взглядов Ключевского от Чичерина я приведу несколько цитат из сочинений последнего.

„От племени народность отличается тем, что в первом преобладает связь, основанная на происхождении, а во второй — сознание духовного единства“ („Курс госуд. науки“, т. I, М., 1894. стр. 80-81). „Народность становится личностью в государстве“ („Философия права“, стр. 75). Определение капитала и понятие „элементов общества“ — см. выше, прим. на стр. 158 и 161. Противопоставление государства, где господствует цель „общего блага“, гражданскому обществу, „области частных отношений и частных интересов“ — „Курс госуд. науки“, т. 1, стр. 84-89. О значении личной свободы как движущей силы не только экономического, но и духовного развития и о примирении начал нравственности и личного интереса: „Между экономическими отношениями и нравственными требованиями есть та общая черта, что те и другие суть явления свободы“ („Философия права“, стр. 264). „Улучшая свой материальный быт, человек заботится и о благосостоянии семейства, он хочет обеспечить своих детей, и это составляет одно из высших нравственных побуждений. Не лишенный нравственного чувства человек уделяет и другим часть своего избытка. Так. обр., преследование личного интереса служит вместе с тем источником нравственной деятельности“. Но промышленное предприятие, основанное не на расчете, а на любви, будет разорительно. „Высшая задача человеческой жизни заключается не в замене одних начал другими, а в их соглашении… Это соглашение достигается тем, что в общем порядке человеческой жизни каждый элемент получает принадлежащее ему место“ („Собственность и государство“. Т. I. М., 1882, стр. 277—278).}.

Любопытно сравнить это место у Ключевского с одной из ранних статей Маркса — „К еврейскому вопросу“16. Исходя из гегелевского противоставления государства и гражданского общества, Маркс говорит, что современный человек ведет двойную жизнь — небесную и земную: „Жизнь в политическом обществе, где он является существом по преимуществу общественным, и жизнь в буржуазном обществе“ (оно, в другом месте, называется „сферой эгоизма, войны всех против всех“. С. Т.), в котором он участвует как человек частный. Но из одной и той же гегелевской схемы делаются совершенно различные выводы. Маркс видел исход из этого противоречия между государством и гражданским („буржуазным“) обществом в уничтожении этой двойственности путем поглощения частного начала общественным, так что человек должен стать „настоящим родовым существом“ во всех отношениях, „в своей эмпирической жизни, в своем индивидуальном труде“, когда он „познает и организует свои личные силы как общественные силы“. Ключевский же остается верен своему учителю. Подобно Чичерину, он, указывая и историческую возможность торжества то политического, то экономического начала, нормальным считает „справедливое равновесие обоих“.

Но каким способом, по каким уловимым признакам можно определить этот „уровень общежития“, устанавливаемый взаимными отношениями политического и экономического начал? Во-первых, отвечает Ключевский, он выясняется „самим ходом событий политической жизни и связью явлений экономических“. Это — одна из тех темных, мало понятных фраз, которые, надо это признать, попадаются-таки у Ключевского. В данном случае, как бы чувствуя недостаточность первого указанного им способа, он спешит сейчас же указать и другой: „Во-вторых, наблюдения над этими событиями и явлениями находит себе проверку в законодательстве, в практике управления и суда“.

Таким образом, показателем „уровня общежития“ Ключевский признает действующее в нем право, находящее себе выражение в законодательстве и в практике управления и суда. Еще определеннее свой взгляд на значение юридических памятников для историка Ключевский формулировал в „Истории сословий“ (читанной в 1886 г.) и затем при разборе „Русской Правды“ в „Курсе русской истории“.

„Общество, как живое и мыслящее существо“, читаем в „Истории сословий“, говорит своим особым языком, не похожим на тот, каким выражается индивидуальный ум. Последний выражает свои идеи логическими понятиями или художественными образами, а первое говорит юридическими нормами». Поэтому в истории сословий памятники права являются «единственно надежными источниками».

Разбирая содержание «Русской Правды», Ключевский развивает ту же мысль в применении к частным, гражданским отношениям. «Гражданское общество складывается из очень сложных отношений юридических, экономических, семейных, нравственных. Эти отношения строятся и приводятся в действие личными интересами, чувствами и понятиями. Это по преимуществу область личности». Но эти отношения постепенно складываются в известный порядок, «вырабатываются рамки, которыми сдерживаются частные отношения, правила, коими регулируется игра и борьба личных интересов, чувств и понятий. Совокупность этих рамок и правил составляет право», которое получает выражение в обычае или законе. «Личные стремления обыкновенно произвольны, личные чувства и понятия всегда случайны, те и другие — неуловимы, по ним нельзя определить общего настроения, уровня общественного развития. Мерилом для этого могут быть только отношения, признаваемые нормальными и общеобязательными, а они формулируются в праве и через то становятся доступными изучению… Таким образом, памятники права дают изучающему нить к самым глубоким основам изучаемой жизни».

Тут есть некоторое логическое противоречие: юридические отношения ставятся наряду с экономическими и семейными, тогда как из дальнейшего изложения ясно, что последние получают свое общеобязательное выражение в праве, т. е. становясь юридическими отношениями. Но основная мысль Ключевского ясна: историку-социологу, желающему проследить развитие данного общества, руководящую нить дает история права.

Очень характерным в этом отношении является курс Ключевского, читанный им в 1884/1885 акад. году под названием «Терминология русской истории». Задачей его было «изучение бытовых терминов, встречающихся в наших исторических источниках», смысл которых стал уже неясным, — терминов политических, юридических и экономических. Но фактически тут разобраны только «политические» термины, и получилось сочинение, по своим задачам, по методу изложения и по содержанию, очень похожее на сочинение нашего виднейшего историка-юриста, во многом бывшего антагонистом Ключевского: я говорю о «Древностях русского права» В. И. Сергеевича, первый том которых появился в 1890 году {По мысли Сергеевича, три тома «Древностей» вместе с его «Лекциями и исследованиями по древней истории русского права» должны были послужить «материалом для будущего исторического словаря русских юридических понятий и терминов» — см. предисловие к 3-му изд. «Лекций и исследований» 1903 года. Таков же характер и «Терминологии русской истории» Ключевского; программа ее очень похожа на обычные программы по истории русского права.

Пользуюсь случаем, чтобы принести глубокую благодарность С. Ф. Платонову, предоставившему мне свой экземпляр литограф, изд. «Лекций» Ключевского, где содержатся его курсы «Методология истории», «Терминология» и «Дополнения к общему курсу рус. истории».}. Предметы практических занятий, которые велись Ключевским в университете в 80-х годах, тоже указывают на преобладающий интерес его к вопросам истории права. Они заключались в разборе Русской Правды, Псковской Судной Грамоты, Судебника 1550 года, Котошихина, договоров Олега и Игоря с греками, Новгородской Судной Грамоты. Все это — памятники юридические (сочинение Котошихина18 представляет собой, в сущности, комментарий юриста-практика XVII века, приказного подъячего, к Уложению 1649 года); на них Ключевский считал нужным сосредоточить внимание занимающихся русской историей.

Ключевский пришел к тому выводу, к которому приходят разными путями многие современные мыслители. Так, известный французский социолог Вормс19 заметил, что «там, где успехи социологии были наиболее быстры и надежны, она опиралась на историю права и сравнительное правоведение», потому что юридические учреждения — это известная форма, которая обществом налагается на действия отдельных лиц. И эта форма, эти правила могут распространяться, охватывая их в большей или меньшей степени, на все явления совместной жизни людей: экономические, половые, нравственные и религиозные, эстетические, политические и т. д. Ту же мысль, но в разной словесной оболочке, развивают в настоящее время и юристы: в Германии Штаммлер и у нас Петражицкий20.