Лаача (Симонова) — ДО

Front matter

Лаача

Очерки изъ быта вогуличей.

Л. Симоновой.

I.

ВЪ ЛѢСУ.

То было лѣтомъ. У насъ, въ Петербургѣ, наступала тихая, ясная ночь, а тамъ… далеко-далеко, на границѣ Россіи съ Сибирью, надъ Уральскими горами — бушевала гроза; въ горахъ раскаты грома повторялись эхомъ; въ темномъ, дремучемъ лѣсу — блескъ молніи, скрипъ деревьевъ и вой вѣтра наводили ужасъ на дикихъ звѣрей. Медвѣди, волки, лисицы, олени и сахатые давно попрятались: кто юркнулъ въ берлогу, а кто притаился въ пещерѣ, или подъ вѣтвями кедровъ, сосенъ и елей. Мелкіе пушные звѣри: соболи, куницы, горностаи и бѣлки еще раньше, при первыхъ капляхъ дождя, забились въ норки да въ дупла деревьевъ; въ гнѣздахъ пріютились рябчики и тетерева, а въ высокой травѣ на берегахъ рѣкъ спрятались гуси, утки, лебеди. Въ лѣсу — хоть шаромъ покати: ни души человѣческой не видно, ни звѣрька, ни птички, темень кругомъ. Деревья качаются и шумятъ верхушками; вѣтеръ, забившись въ ущелья горъ, воетъ и взвизгиваетъ, точно разомъ десять малютокъ заблудились въ лѣсу. А молнія блеснетъ въ небѣ, освѣтитъ темный лѣсъ, да и спрячется снова. Лѣсъ этотъ, по переходѣ Уральскихъ горъ, тянется на сотни верстъ во всѣ стороны, а отъ городовъ и русскихъ селеній онъ отдѣленъ болотами. Въ немъ живутъ инородцы «вогуличи».

На берегу рѣки Лозвы, что вытекаетъ изъ Уральскихъ горъ и бѣжитъ черезъ лѣсъ, стоятъ двѣ юрты или; лучше сказать, двѣ избы вогуличей; въ тридцати верстахъ отъ нихъ — еще три юрты, а далѣе въ пятнадцати верстахъ — одна юрта. Такимъ образомъ, избушки эти разбросаны по всему лѣсу.

Пустынно около избушекъ; куда ни взглянешь — только лѣсъ густой, да дикіе звѣри по немъ рыскаютъ. Намъ было бы скучно и страшно жить тутъ въ одинокихъ юртахъ, а вогуличи привыкли. Они дикари, родились въ лѣсу, выросли въ лѣсу и существуютъ тѣмъ, что охотятся на звѣрей и птицъ. Частію, они сами поѣдаютъ свою добычу, а частію, мѣняютъ ее у русскихъ купцовъ и крестьянъ на хлѣбъ, бѣлье и платье. Кстати сказать, они идолопоклонники и ужасно суевѣрны.

На берегу той же Лозвы, верстахъ въ трехъ отъ первыхъ вогуличьихъ юртъ, возвышаются каменистыя, известковыя горы. Онѣ и въ сумракѣ ночи бѣлѣютъ, а при блескѣ молніи дѣлаются на мгновеніе какъ бы серебряными. Въ одной изъ этихъ горъ есть углубленіе — небольшая пещера, обращенная къ водѣ. Вотъ въ этой-то пещерѣ, во всемя грозы, забившись въ самый уголъ и прижавшись къ холодной, мокрой стѣнѣ, сидѣлъ маленькій вогуличъ, Лаача, мальчикъ лѣтъ семи. На немъ была только одна рубашонка, такъ что смуглое тѣльце ребенка дрожало отъ холода. Босыя ножки, грязныя и посинѣвшія, никакъ не могли спрятаться въ подолъ рубашки, а рученки вылѣзли изъ рукавовъ и крѣпко прижались къ груди. Черные, курчавые волосы покрывали голову Лаачи, какъ шапкой. Лицо ребенка выражало страхъ и отчаяніе; изъ черныхъ глазъ катились слезы. Темная ночь, которую ему пришлось проводить въ пещерѣ, далеко отъ жилища, сама по себѣ была страшна для него; громовые же раскаты и блескъ молніи еще увеличивали его ужасъ. Мальчикъ зналъ, что ночью въ лѣсу ходитъ злое божество Мейкъ, которое похищаетъ людей, потерявшихъ дорогу къ дому, и что грозу посылаетъ главный богъ Тарымъ, въ знакъ того, что онъ недоволенъ вогуличами, и вотъ ребенку то чудилось, что Мейкъ крадется въ пещеру, чтобы похитить его, то думалось, что Тарымъ нарочно шлетъ громовые удары, чтобы убить его, Лаачу. Эти нравственныя мученія усиливались ощущеніемъ ночного холода, сырости и голода. Съ самаго полудня мальчикъ ничего не ѣлъ. Онъ отправился съ отцомъ на охоту, и въ то время, какъ они отошли довольно далеко отъ юрты, имъ попался оленъ; отецъ выстрѣлилъ, но окровавленное животное кинулось въ лѣсную чащу и исчезло. Тогда отецъ сказалъ сыну:

— Лаача, подожди меня здѣсь! и съ этими словами бросился догонять оленя. Но Лаача, вмѣсто того, чтобы остаться на мѣстѣ, вздумалъ побѣжать навстрѣчу отцу окольнымъ путемъ — и сбился съ дороги.

Долго бѣжалъ Лаача, смѣясь и радуясь своей выдумкѣ, а лѣсъ становился все темнѣе и гуще.

Гдѣ-то вдали онъ услышалъ новый выстрѣлъ и подумалъ: «вотъ тамъ отецъ». Но отыскать его не могъ. Мало-по-малу, смѣхъ ребенка прекратился, пропала и улыбка съ лица и замѣнилась выраженіемъ тревоги.

Лаача сталъ звать отца, но отвѣта не было. Онъ испугался и побѣжалъ быстрѣе. Долго бѣгалъ Лаача то вправо, то влѣво, то кидался впередъ, то возвращался назадъ, крича во все горло, а ни отца, ни своей юрты найти не могъ. Измученный, со слезами на глазахъ, онъ упалъ подъ развѣсистымъ деревомъ и громко зарыдалъ; постепенно его рыданія и вопли становились все слабѣе и, наконецъ, со всѣмъ стихли: усталость взяла свое — ребенокъ заснулъ. А между тѣмъ, солнце закатилось, наступили сумерки, небо обложилось тучами, брызнули первыя капли дождя.

Крѣпко спалъ Лаача и видѣлъ во снѣ, что будто онъ дома, въ юртѣ, и что мама кормитъ его «салымомъ» — похлебкой изъ рыбьихъ хребтовъ, заправленной ржаною мукой съ рыбьимъ жиромъ. Эта похлебка была любимымъ, лакомымъ блюдомъ Лаачи. Въ то время, когда онъ съѣлъ уже весь свой салымъ и облизывалъ дно чашки, поднявшійся вѣтеръ прошумѣлъ между верхушками деревьевъ и такъ качнулъ то дерево, подъ которымъ спалъ ребенокъ, что съ вѣтвей его упала крошечная бѣлка. Не понимая, что съ нею случилось, и сильно озябнувъ, она заметалась сначала на одномъ мѣстѣ, а потомъ юркнула подъ рубашонку Лаачи и, почувствовавъ, что тутъ тепло, прижалась къ его тѣлу. Это разбудило ребенка. Онъ схватилъ маленькое созданьице — чуть-чуть побольше мыши, — улыбнулся ему и началъ его качать изъ стороны въ сторону. Но за всоимъ дѣтищемъ съ дерева слѣдила мать. Увидавъ его въ рукахъ Лаачи и сообразивъ, что ему гро.зитъ опасность, старая бѣлка соскочила съ дерева и начала прыгать около Лаачи, причемъ раза два такъ куснула его острыми зубками, что мальчикъ вскрикнулъ и выпустилъ свою плѣнницу. Въ это время раздался первый ударъ грома; тутъ только Лаача вспомнилъ, что онъ заблудился и въ ужасѣ вскочилъ на ноги.

Первою мыслію его было бѣжать, но куда? Мальчикъ осмотрѣлся и увидѣлъ, что не вдалекѣ, сквозь вѣтви деревьевъ мелькаютъ сѣрыя волны рѣки, Онъ очень обрадовался, полагая, что тутъ близко ихъ юрта, такъ какъ она стояла на берегу рѣки. Но Лаача ошибся: никакого жилья не оказалось, а возвышались только бѣлыя скалы. Въ эту минуту страшный раскатъ грома разразился надъ самой головой Лаачи, и молнія извилинами пробѣжала по сѣрому небу; деревья зашумѣли и закачались, гребни волнъ на рѣкѣ покрылись бѣлой пѣной и, вслѣдъ за тѣмъ, дождь хлынулъ какъ изъ ведра. Мальчикъ заплакалъ отъ страха, не зная, что дѣлать, но вдругъ вспомнилъ, что когда, однажды, его съ мамой застала гроза въ лѣсу, далеко отъ юрты, то они спрятались въ пещерѣ бѣлыхъ скалъ и тамъ переждали грозу. Онъ кинулся къ горамъ, прыгнулъ въ углубленіе и прижался къ сырой, холодной стѣнѣ пещеры. А громъ, между тѣмъ, гремѣлъ безъ умолку, молнія то и дѣло блистала въ небѣ, обдавая всю окрестность яркимъ свѣтомъ.

Уже часа полтора Лаача сидѣлъ въ пещерѣ, а гроза все продолжалась. Онъ пересталъ кричать, такъ какъ зналъ, что теперь онъ далеко отъ юрты. и никто его не услышитъ. Дрожа отъ холода и страха, спрятавъ на груди рученки, ребенокъ смотрѣлъ, какъ волны разбивались о лежавшій посреди рѣки огромный камень, около котораго скопилась пѣна, и летѣли во всѣ стороны брызги, и какъ вся поверхность воды покрывалась пузырьками отъ наденія дождевыхъ капель. Изъ глазъ его текли слезы; ему думалось, что теперь дома мать, отецъ и братья, можетъ быть, поужинали свѣжимъ оленемъ, котораго застрѣлилъ отецъ, и легли спать въ теплой юртѣ, прикрывшись оленьими шкурами. Отъ этихъ мыслей мальчику сдѣлалось еще холоднѣе, а голодъ отозвался спазмами въ желудкѣ.

На этомъ застаетъ Лаачу нашъ разсказъ.

Вѣтеръ забрался въ какую-то щель, у самой пещеры, и тянулъ тамъ заунывный вой, по временамъ взвизгивая. Мальчикъ съ боязнію прислушивался къ нему, полагая, что это голосъ Мейка. Вдругъ разразился громъ, въ горахъ разъ пять повторились его раскаты, затѣмъ глухо отозвалисъ въ лѣсу; въ то же мгновеніе молнія, сверкая, пронеслась по небу, мелькнулъ огонекъ въ группѣ деревьевъ на небольшомъ островѣ, прямо противъ пещеры, и огненные языки забѣгали по стволамъ и вѣтвямъ деревьевъ. Мальчикъ съ любопытствомъ смотрѣлъ на лѣсной пожаръ; но чувство это тотчасъ же смѣнилось чувствомъ ужаса: съ островка раздался протяжный ревъ какого-то животнаго, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ горящихъ деревьевъ поднялась какая-то темная масса, клубомъ покатилась къ рѣкѣ и съ шумомъ грохнулась въ воду. Сердце ребенка усиленно забилось, глазенки расширились, онъ встрепенулся и съ лихорадочнымъ вниманіемъ сталъ смотрѣть, какъ темная масса, разсѣкая волны, плыла въ его сторону. «Это Мейкъ!» думалъ мальчикъ и хотѣлъ закричать, но крикнуть не могъ. А между тѣмъ, огромное животное, пыхтя, вышло на берегъ, отряхнулось и, вставъ на заднія лапы, направилось къ пещерѣ. Теперь Лаача ясно увидѣлъ, что то былъ не Мейкъ, а огромной величины медвѣдь. Ужасъ ребенка не уменьшился отъ этого. Съ полузакрытыми глазами, не помня себя, онъ скорѣе чувствовалъ, чѣмъ видѣлъ, какъ медвѣдь остановился у входа въ пещеру и потянулъ въ себя воздухъ. Сердце ребенка готово было выскочить изъ груди, въ глазахъ помутилось, когда медвѣдь опустился на четыре лапы, медленно приблизился къ нему и сталъ его обнюхивать, затѣмъ ткнулъ раза два мордой, однимъ, едва замѣтнымъ, движеніемъ лапы перевернулъ съ одного бока на другой и съ какимъ-то благодушнымъ бормотаньемъ отодвинулся. Медвѣдъ былъ сытъ; онъ только что поужиналъ теленкомъ сахатаго, да къ тому-жъ не слышалъ раздражающаго запаха пороха, видѣлъ, что при мальчикѣ нѣтъ и оружія, и потому спокойно улегся возлѣ него, занявъ чуть не всю пещеру.

Зарево пожара освѣщало островокъ, рѣку и берегъ ея. Несмотря на дождь, огонь перебѣгалъ съ дерева на дерево до тѣхъ поръ, пока не сгорѣла послѣдняя ель. Затѣмъ, уничтоживъ всю группу деревьевъ, онъ лизнулъ раза два влажную почву и погасъ; дождь залилъ послѣдніе тлѣвшіе уголья. И вскорѣ островокъ оказался совсѣмъ обнаженнымъ — съ чернѣющими рядами обгорѣлыхъ пней вмѣсто деревьевъ. Гигантовъ кедровъ и елей какъ не бывало! Какія-то птицы съ крикомъ носились надъ обгорѣлымъ мѣстомъ. Вѣтеръ усилился и погналъ черныя тучи къ западу; на востокѣ показались клочки голубаго неба. Когда Лаача окончательно пришелъ въ себя и осмѣлился взглянуть на своего сосѣда, то увидѣлъ, что медвѣдь лежитъ врастяжку и преспокойно дремлетъ. Ну, а когда проснется? Вѣдь, довольно одного удара его мохнатой лапы, чтобы погибнуть. Лаачѣ хотѣлось бы убѣжать отъ страшнаго звѣря, но онъ не смѣлъ двинуться съ мѣста. Одмако, эта борьба длилась только нѣсколько минутъ: мальчикъ рѣшился. Сначала онъ чуть замѣтно приподнялъ голову, потомъ осторожно присѣлъ на корточки, а вслѣдъ затѣмъ, быстро вскочилъ на ноги и какъ стрѣла вылетѣлъ изъ пещеры. Онъ несся вдоль берега до тѣхъ доръ, пока было силъ, остановился на нѣсколько секундъ, чтобы перевести духъ и прислушаться, нѣтъ-ли погони, а тамъ снова полетѣлъ впередъ. Берегъ круто заворачивалъ, образуя мысъ; Лаача обѣжалъ его, завернулъ за густо растущій кустарникъ и оглянулся. Пещеръ ужъ не было видно, и онъ былъ увѣренъ, что онѣ остались далеко позади и что медвѣдю теперь никакъ не догнать его. Погони, дѣйствительно, не было; но только что ребенокъ успокоился и присѣлъ отдохнуть, какъ со стороны лѣса услышалъ трескъ ломавшихся сучьевъ и чьи-то тяжелые шаги.

— Это онъ! подумалъ Лаача, живо представивъ себѣ своего страшнаго сосѣда.

Въ ужасѣ, онъ инстинктивно кинулся къ первому попавшемуся дереву и съ проворствомъ бѣлки вскарабкался на него. Обхвативъ верхушку сосны и прицѣпившись къ одной изъ гибкихъ вѣтвей. Лаача крѣпко прижался къ стволу и затаилъ дыханіе. А тяжелые шаги, между тѣмъ, все приближались. Взглядъ мальчика невольно обратился въ ту сторону, откуда слышался трескъ сучьевъ. Онъ уже ждалъ, что вотъ сейчасъ появится страшная фигура медвѣдя, остановится, потянетъ въ себя воздухъ и полѣзетъ на дерево, гдѣ онъ сидитъ. Сердчишко ребенка снова забилось какъ пойманная птичка, глаза напряженно устремились въ темноту, секунды тянулись точно часы. Вдругъ, вблизи вѣтви съ шумомъ раздвинулись, и показалось какое-то животное; оно шло медленно, пыхтя, задѣло бокомъ о то дерево, на которомъ сидѣлъ ребенокъ, и сильно качнуло его. Лаача закрьтлъ глаза и еще крѣпче прижался къ стволу, ежеминутно ожидая появленія врага около себя, на деревѣ. Но животное продолжало итти все далѣе и далѣе и черезъ нѣсколько шаговъ было уже на берегу. Лаача открылъ глаза, взглянулъ въ ту сторону и невольно улыбнулся. Въ сумракѣ ночи, на открытомъ мысу ясно обозначилась фигура сахатаго. Огромное животное съ сучковатыми рогами спокойно шло себѣ на водопой. Лаача мигомъ спустился на землю и побѣжалъ вдоль берега, самъ не зная куда, лишь бы только быть подальше отъ пещеръ.

А между тѣмъ, тучи ушли къ западу, небо, мало-по-малу, очистилось, и на востокѣ показалась изъ-за лѣса розовая полоса утренней зари. Какъ измѣнилась вдругъ природа! Вода точно окрасилась розовымъ цвѣтомъ, стволы деревъ заблистали, кругомъ послышалось пѣніе птицъ и жужжаніе насѣкомыхъ. Лаача раза два присаживался на мокрой травѣ и подкрѣплялъ свои силы то земляникой, то княженикой. Съ появленіемъ утренняго свѣта страхъ его миновалъ; онъ уже не бѣжалъ, а шелъ, не торопясь, срывая по пути попадавшіяся ягоды. Въ одномъ мѣстѣ онъ даже усѣлся среди кустовъ черной смородины и до тѣхъ поръ ѣлъ ее, пока почувствовалъ, что заглушенъ голодъ. Яркіе лучи солнца оживили природу и, вмѣстѣ съ тѣмъ, согрѣли Лаачу. Ребенку было бы совсѣмъ хорошо, если бы его не безпокоили комары да мошки, которые, съ прекращеніемъ дождя, зароились въ воздухѣ. Отъ этихъ назойливыхъ спутниковъ Лаача отмахивался вѣткою и, медленно подвигаясь впередъ, посматривалъ, нѣтъ-ли еще чего-нибудь, чѣмъ бы онъ могъ закусить. Высокій кедръ обратилъ на себя его вниманіе. Онъ влѣзъ на его вершину, нарвалъ въ подолъ рубашонки шишекъ и сталъ лакомиться молочными, недозрѣлыми зернами кедровыхъ орѣховъ. Занятіе это, конечно, поглотило бы на время все вниманіе Лаачи, если бы случайно онъ не увидѣлъ недалеко отъ себя нѣчто такое, что заставило его встрепенуться. Онъ повернулся всѣмъ туловищемъ и, сдѣлавъ рукою щитъ надъ глазами, чтобы солнышко не мѣшало, сталъ вглядываться. Внутри лѣса, на небольшой полянѣ была группа деревьевъ, состоявшая изъ семи кудрявыхъ березъ. Ихъ яркая зелень и бѣлые стволы рѣзко выдѣлялись изъ окружающей темной хвои. Но не красота картины вызвала улыбку Лаачи, а предметъ, очень ему знакомый. Въ тѣни березъ онъ увидѣлъ бога Мейка. То былъ идолъ, или изображеніе злаго лѣснаго божества, которому долженъ былъ молиться каждый заблудившійся въ лѣсу. Тому; кто обѣщалъ принести Мейку жертву, онъ указывалъ дорогу домой. Деревянный идолъ этотъ представлялъ статую человѣка выше обыкновеннаго роста. Голова у него была остроконечная, лицо оловянное, глаза стеклянные. Мейкъ былъ одѣтъ въ красный кафтанъ, обшитый золотымъ позументомъ; на головѣ его, вмѣсто шапки, лежала небольшая шкурка, на золотомъ поясѣ висѣлъ охотничій ножъ, въ рукахъ было копье, за спиною лукъ и стрѣлы. Вокругъ, на вѣтвяхъ деревьевъ, были развѣшаны шкуры различныхъ животныхъ, принесенныхъ въ жертву идолу. Солнце обдавало статую яркимъ свѣтомъ, а стеклянные глаза ея такъ блестѣли, что казалось, это не глаза, а два крошечныхъ солнышка.

Когда Лаача ясно разглядѣлъ, что это Мейкъ, то такъ обрадовался, что забилъ въ ладоши и разронялъ всѣ кедровыя шишки. Онъ обрадовался не потому, чтобы любилъ Мейка — напротивъ, онъ боялся и не любилъ этого злаго бога, до милости котораго люди могли заблудиться въ лѣсу: нѣтъ, Лаача обрадовался потому, что отъ статуи была не далеко ихъ юрта и онъ зналъ хорошо эту дорогу, такъ какъ много разъ ходилъ сюда съ матерью, для принесенія жертвоприношеній богу, когда бывало отецъ отправлялся на охоту и долго не возвращался домой. Отъ радости Лаача спрыгнулъ съ дерева и побѣжалъ уже мимо идола по знакомой тропинкѣ, которая вилась между березками, да вспомнилъ, что нужно помолиться, и вернулся назадъ. Онъ степенно подошелъ къ Мейку и началъ молиться по своему: сперва поднялъ вверхъ обѣ руки, потомъ опустилъ ихъ и сталъ перепрыгивать съ ноги на ногу, покачиваясь изъ стороны въ сторону; попрыгавъ немного, Лаача завертѣлся на одномъ мѣстѣ, затѣмъ, принялся бѣгать кругомъ идола. Слѣдовало сдѣлать три круга; но не успѣлъ Лаача обѣжать одинъ разъ, какъ новая картина обратила на себя его вниманіе. Позади Мейка, на одной изъ березъ, свѣжая медвѣжья шкура висѣла такъ низко, что почти касалась травы. Тутъ на корточкахъ сидѣлъ медвѣжонокъ мѣсяцевъ трехъ. Передними лапами онъ держалъ конецъ шкуры и сосалъ ее, громко чмокая. Лаача расхохотался, подошелъ къ нему и ударилъ по щекѣ; медвѣжонокъ приподнялся на заднія лапки, замахнулся и отвѣтилъ Лаачѣ довольно сильнымъ ударомъ по плечу. Между ними завязалась не то драка, не то игра, причемъ перевѣсъ оказался на сторонѣ Лаачи, такъ какъ онъ былъ на полъ-головы выше медвѣжонка и гораздо проворнѣе его. Это длилось всего нѣсколько. минутъ; вдругъ медвѣжонокъ опустилъ лапы, поднялъ морду и заревѣлъ во все горло. Воздухъ огласился его жалобнымъ воплемъ, эхо повторило его въ лѣсу и, въ то же мгновеніе, шагахъ въ пятидесяти отъ Лаачи, изъ кустовъ малины поднялся огромный медвѣдь и заревѣлъ сердито. Лаача струсилъ и кинулся къ знакомой ему тропинкѣ; животное побѣжало за нимъ. Это была мать медвѣжонка; она спокойно ѣла малину, а теперь, озлобленная, гналась за своей жертвой, чтобы отомстить за сына. Глядя на нее издали, можно было подумать, что это катится огромный клубокъ — такъ быстро она бѣжала. Лаача летѣлъ какъ стрѣла, но, несмотря на это, чувствовалъ, что медвѣдица приближается. Онъ совсѣмъ задохнулся, готовъ упасть; вотъ онъ слышитъ уже тяжелое дыханіе своего врага; надъ его головой поднялась мохнатая лапа… но на этотъ разъ ударъ миновалъ: мальчикъ проворно отскочилъ въ сторону и въ изнеможеніи упалъ на траву. Кончено… Но вдругъ въ воздухѣ просвистѣло что-то и окровавленное животное, хрипя, растянулось въ двухъ шагахъ отъ Лаачи; глаза его помутились, лапы дрогнули — страшный врагъ не существовалъ болѣе. Стрѣла пронзила ему голову. Въ то же мгновеніе, изъ лѣсу выбѣжалъ вогуличъ и остановился на тропинкѣ, подлѣ Лаачи. То былъ пожилой человѣкъ высокаго роста, худощавый, съ черными глазами и черными, кудрявыми волосами. На головѣ его была золотая шапочка, на плечахъ, поверхъ длинной холщевой рубахи, былъ накинутъ зеленый суконный кафтанъ съ бубенчиками; на ногахъ были сапоги изъ оленьей шкуры, шерстью вверхъ. Въ рукахъ этотъ человѣкъ держалъ лукъ, за спиною у него торчала связка стрѣлъ. Лаача узналъ жреца или шамана Чакчу, улыбнулся ему и быстро вскочилъ на ноги. Жрецъ шелъ къ богу Мейку, чтобы осмотрѣть, все ли около него въ порядкѣ, увидѣлъ, что медвѣдица гонится за вогуленкомъ, и удачнымъ выстрѣломъ изъ лука положилъ звѣря на мѣстѣ.

Встрѣтить вогульскаго мальчика одного въ лѣсу — было не диво. Мало-ли Чакча видалъ ихъ собирающихъ ягоды, орѣхи, разоряющихъ гнѣзда птицъ, ищущихъ молодыхъ лисенятъ или соболей. Но то были мальчики лѣтъ десяти, не менѣе, вооруженные и умѣющіе защищаться, въ случаѣ надобности. Семилѣтній же Лаача не имѣлъ оружія, поэтому жрецъ чувствовалъ особенное удовольствіе, что ему удалось во-время спасти ребенка. Собственно Чакча не былъ охотникомъ по ремеслу; онъ не имѣлъ надобности охотиться ради прокормленія себя, такъ какъ въ жертву разнымъ идоламъ, разставленнымъ въ лѣсу, вогуличи-охотники приносили столько звѣрей и птицъ, что Чакча не только питался самъ, но и кормилъ знакомыхъ ему бѣдняковъ; шкуры же пушныхъ звѣрей продавалъ русскимъ купцамъ или вымѣнивалъ ихъ на вещи, нужныя для одежды. Если Чакча и носилъ съ собою лукъ и стрѣлы, то единственно для защиты отъ дикихъ звѣрей, и былъ, какъ всѣ вогуличи, превосходный стрѣлокъ. Много разъ ему случалось оказывать помощь самимъ охотникамъ.

Лаача прыгалъ около жреца, выражая тѣмъ свою радость, а Чакча погладилъ его по курчавымъ волосамъ и ласково произнесъ:

— Молодецъ, скоро бѣгаешь! Молодецъ, ловко увернулся! Охотникъ будешь хорошій!

У мальчика глаза заблистали отъ удовольствія. Лучшей похвалы онъ не могъ бы и ожидать. Да къ тому же, похвала жреца показалась ребенку пророчествомъ, потому что жрецъ считался вогуличами за пророка и его словамъ вѣрили безусловно. Лаача всталъ на колѣни, опустилъ голову и положилъ руку жреца на свой затылокъ. Это выражало почтеніе мальчика къ шаману. Что же дѣлалъ въ это время медвѣженокъ, виновникъ катастрофы? Онъ убѣжалъ въ тѣ кусты, гдѣ его мать ѣла малину и усердно обсасывалъ ягоды, не подозрѣвая своей утраты. Къ вечеру, можетъ быть, онъ хватится своей матки и пореветъ объ ней дня два, а тамъ привыкнетъ, станетъ питаться малиной, влѣзать на деревья, сперва за кедровыми шишками, потомъ и за птичьими яйцами, а къ осени уже сдѣлается опаснымъ врагомъ для мелкихъ звѣрей и для такихъ дѣтей, какъ Лаача.

— Давно ты изъ юрты? спросилъ жрецъ у Лаачи.

— Со вчерашняго дня.

— Ѣсть хочешь?

Тутъ Лаача почувствовалъ, что заглушенный ягодами голодъ снова пробудился. Вмѣсто отвѣта, онъ положилъ обѣ руки на животикъ и нажалъ его, чтобы показать, что у него тамъ нусто.

— Ну, сейчасъ мы будемъ пировать! сказалъ Чакча, — только сперва нужно принести жертву Мейку: погляди, какъ у него глаза горятъ.

А глаза Мейка, дѣйствительно, свѣтились, продолжая отражать солнечные лучи. Лаача недалеко успѣлъ убѣжать и статуя злого божества виднѣлась еще изъ-за высокихъ, ровныхъ стволовъ хвойнаго лѣса. Чакча вынулъ стрѣлу изъ головы убитаго имъ медвѣдя и принялся сдирать съ него кожу. Лаача помогалъ ему, какъ помогалъ въ такомъ же дѣлѣ дома, своей матери. Затѣмъ, жрецъ и ребенокъ подошли къ Мейку, помолились предъ нимъ, т. е. попрыгали, повертѣлись, послѣ чего Чакча повѣсилъ новую шкуру на вѣтвяхъ березы, помазалъ медвѣжьей кровью губы злого божества и положилъ у его ногъ лучшій кусокъ мяса. Наконецъ, когда всѣ религіозныя обязанности были исполнены, жрецъ и мальчикъ присѣли на корточки около свѣжаго, теплаго мяса убитаго животнаго. Жрецъ вынулъ изъ-за пояса острый ножъ и сталъ отрѣзывать длинные, тонкіе ломтики, самъ ихъ ѣлъ и давалъ Лаачѣ, а тотъ съ наслажденіемъ, почти не жуя, проглатывалъ.

Всего съ версту отъ того мѣста, гдѣ подкрѣпляли свои силы Чакча съ Лаачей, на берегу Лозвы стояли, недалеко одна отъ другой, двѣ юрты. Та изъ нихъ, которая была ближе къ берегу, принадлежала Куксѣ, отцу Лаачи.

Это была обыкновенная крестьянская изба, только безъ оконъ въ стѣнахъ и безъ крыши, съ единственнымъ окномъ, прорубленнымъ въ потолкѣ. Зимою въ него вкладывалась льдина вмѣсто стекла, а лѣтомъ оно оставалось открытымъ, только во время дождя закрывалось сверху оленьей шкурой и досками. Въ углу юрты, налѣво отъ входа, вмѣсто русской печи, былъ устроенъ каминъ изъ глины. Отъ него шла сплетенная изъ древесныхъ вѣтокъ и обмазанная снаружи и внутри глиною труба, которая чрезъ отверстіе въ потолкѣ выходила наружу. Въ юртѣ, вокругъ стѣнъ тянулась широкая лавка. служившая кроватью для всей семьи. На ней лежали оленьи кожи, замѣнявшія постели, подушки и одѣяла.

Возвратясь съ охоты, отецъ Лаачи не особенно обезпокоился, что не нашелъ сына дома. Случалось и прежде, что мальчикъ, преслѣдуя какого-нибудь маленькаго звѣрька, или соблазнившись вкусными ягодами, оставался на цѣлую ночь въ лѣсу, недалеко отъ юрты. Мать и отецъ не запрещали ему этого, такъ какъ Лаача долженъ былъ привыкать къ лѣсу, а тотъ съ радостью пользовался данною ему свободой, тѣмъ болѣе, что около своего жилища онъ не боялся Мейка. Злое божество страшно для тѣхъ, кто заблудится. Если бы Лаача и совсѣмъ не вернулся домой, то, конечно, отецъ съ матерью погоревали бы о немъ, но не посмѣли бы роптать, изъ боязни прогнѣвить лѣсного бога, будучи вполнѣ убѣждены, что все на свѣтѣ совершается такъ, какъ угодно ему.

Утромъ, отецъ и мать, позавтракавъ съ остальными дѣтьми свѣжей, сырой олениной, пожалѣли, что съ иими нѣтъ Лаачи; затѣмъ, отецъ растянулся на лавкѣ — онъ не хотѣлъ итти на охоту до тѣхъ поръ, пока есть запасъ пищи, — а мать занялась хозяйствомъ и объ отсутствующемъ сынѣ долго не вспоминали: онъ наслаждался покоемъ, запихивая нюхательный табакъ цѣлыми щепотками за щеки и за нижнюю губу; а она, разрѣзавъ на тонкіе ломти оленье мясо, въ каждомъ кускѣ прорѣзала небольшое отверстіе, продѣла сквозь нихъ веревку и повѣсила на солнцѣ, привязавъ концы веревки къ двумъ деревьямъ. Это дѣлалось для того, чтобы нанизанная и развѣшанная оленина провялилась, иначе она испортилась бы лѣтомъ. Солнце было уже высоко, когда мать Лаачи окончила свое занятіе и затопила каминъ, чтобы варить похлебку. По этому случаю она вспомнила, что мальчикъ любилъ похлебку.

— А Лаачи все нѣтъ! проговорила она. Обѣщаю принести Мейку жертву, если онъ отпуститъ нашего сына домой.

— Ладно! отвѣтилъ споконью отецъ и положилъ за губу новую щепотку табаку.

Въ это самое время, Лаача; наѣвшись до-сыта медвѣжьяго мяса, стрѣлою летѣлъ по тропинкѣ, и только что отецъ согласился на принесеніе жертвы Мейку, какъ мальчикъ, съ сіяющимъ личикомъ, предсталъ передъ родителями.

Ничего не сказали ему ни отецъ, ни мать. Оба они остались на своихъ мѣстахъ и съ любопытствомъ смотрѣли на сына. Только мать чуть замѣтно улыбнулась. Лаача, полный разнообразныхъ внечатлѣній, остановился среди юрты и началъ бойко разсказывать, какъ и гдѣ онъ провелъ ночь и что видѣлъ. Разсказъ его былъ непослѣдователенъ, онъ часто сбивался, путался, но все-таки ничего не забылъ; а отецъ съ матерью поняли, что въ эту ночь онъ много пережилъ и перечувствовалъ. Они обрадовалисъ тому, что теперь ихъ сынъ пріобрѣлъ опытность и рѣшили, что Лаача больше не ребенокъ, что онъ все знаетъ, что нужно знать настоящему вогуличу, а главное, что онъ знаетъ, откуда можетъ грозить бѣда, и что поэтому пора ему учиться защищать себя отъ дикихъ звѣрей и ходить на охоту,

Отецъ Лаачи давно уже вымѣнялъ себѣ на соболиныя шкуры ружье у одного русскаго купца и призналъ, что это оружіе всего лучше и удобнѣе для охоты; но такъ какъ ружья по силамъ Лаачи достать было невозможно, то Кукса сдѣлалъ для него небольшой лукъ и стрѣлы, и мальчикъ началъ старательно учиться стрѣлять. Сначала онъ никакъ не могъ попасть въ намѣченную цѣль: стрѣлы, почти не взлетая, падали въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него; но, мало-по-малу, онъ сталъ привыкать и совершеыствоваться въ стрѣльбѣ. Отецъ наблюдалъ за сыномъ. Это была своего рода школа. Наконецъ, въ одинъ счастливый день, Лаачѣ удалось подстрѣлить ворону. День этотъ былъ праздникомъ для семьи. Отецъ и мать увидѣли въ сынѣ будущаго кормильца семьи, добраго помощника отцу. И дѣйствительно, пятнадцатилѣтній Лаача сдѣлался лучшимъ охотникомъ и, подобно жрецу Чакчѣ, поражалъ звѣря на смерть одною стрѣлой.

II.

ОРТИКЪ.

Га берегу рѣки Лозвы, въ тѣхъ самыхъ известковыхъ горахъ, гдѣ маленькій Лаача прятался отъ грозы, было капище добраго божества вогуличей, Ортика. Лаача залѣзалъ въ небольшое углубленіе, выходящее на берегъ, а капище находилось со стороны лѣса. Прошло много лѣтъ съ той ночи, какъ Лаача заблудился въ лѣсу; онъ уже не ребенокъ, ему семнадцать лѣтъ. Онъ высокъ, красивъ и строенъ, а главное, онъ первый стрѣлокъ, первый охотникъ на звѣрей и птицъ и самый искусный рыболовъ. Къ тому же Лаача добръ и помогаетъ семьямъ менѣе счастливыхъ охотниковъ. Каждая молодая вогульская дѣвушка рада бы имѣть такого жениха, а старики и старухи завидуютъ отцу и матери Лаачи и, указывая на него своимъ сыновьямъ, говорятъ: «какъ бы мы желали, чтобъ вы были такіе же, какъ онъ».

Была осень, только не такая, какъ наша осень — дождливая да грязная: тамъ, за Уральскими горами осень была сухая и холодная. Хвойный лѣсъ стоялъ такимъ зеленымъ, какъ и лѣтомъ; но птицы улетѣли въ болѣе теплыя страны; рѣки еще не замерзли, но рыба перестала ловиться въ изобиліи; отъ ночныхъ морозовъ земля сдѣлалась сухою и жесткою, а болота замерзли. Солнце свѣтило еще ярко, но уже не грѣло. Вотъ, въ одинъ изъ такихъ ясныхъ, холодныхъ дней, Лаача шелъ тѣмъ же лѣсомъ, тою же тропинкой, по которой онъ, десять лѣтъ назадъ, стрѣлою летѣлъ отъ догонявшаго его медвѣдя. Лаача шелъ къ известковымъ горамъ, въ капище бога Ортика, гдѣ надѣялся повидаться съ жрецомъ Чакчей. Вогуличи привыкли къ морозамъ и не боятся холода даже зимой, а потому осенью Лаача ходилъ въ той же одеждѣ, какъ и лѣтомъ. На немъ была рубаха и панталоны изъ холста, сотканнаго изъ волоконъ крапивы; на ногахъ, вмѣсто сапогъ, были надѣты оленьи шкуры, цѣликомъ содранныя съ ногъ животнаго. Подпоясанъ былъ Лаача ремнемъ; за спиною у него висѣло прекрасное, новенькое ружье, за поясомъ торчали копье и охотничій ножъ. Черные, волнистые волосы на непокрытой головѣ его были закинуты назадъ и вились по плечамъ; черные глаза смотрѣли впередъ смѣло и рѣшительно. Онъ шелъ быстро, твердою походкой; онъ никого и ничего не боялся, не боялся даже злого божества Мейка, потому что хорошо зналъ свой лѣсъ, отлично изучилъ всѣ его тропинки, ручьи и болотца. Онъ былъ въ лѣсу, какъ дома и заблудиться не могъ.

Съ наступленіемъ осени кончилась охота на птицъ, кончилось и рыболовство: скоро должна начаться охота на мелкихъ пушныхъ звѣрей: на соболей, горностаевъ, куницъ, бѣлокъ и лисицъ, такъ какъ съ первымъ снѣгомъ они перестанутъ линять и шерсть у нихъ сдѣлается пушистой, мягкой, серебристой, а отъ этого и шкурки будутъ дорого цѣниться. Вогуличи потому и не стрѣляютъ пушныхъ звѣрей лѣтомъ и весной, что шерсть у нихъ въ это время не ровная. пятнистая, съ лысинами, и что шкурки цѣнятся очень дешево. Съ наступленіемъ осени, вогуличи благодарятъ своихъ боговъ за все то, что они имъ даровали лѣтомъ, и молятъ ихъ о ниспосланіи счастливой охоты на звѣрей въ теченіе зимы. Въ этотъ день приносятъ жертвы богамъ, что составляетъ для вогуличей большой праздникъ. Лаача шелъ теперь къ жрецу Чакчѣ, чтобы узнать отъ него, когда богу Ортику угодно принять общее жертвоприношеніе. Лаачѣ хотѣлось повеселиться съ товарищами и молодыми дѣвицами, и онъ ждалъ праздника нетерпѣливо. Съ веселыми мечтами о пѣсняхъ и пляскахъ, молодой человѣкъ подошелъ къ известковымъ горамъ. У одной изъ этихъ горъ, саженъ въ шесть вышины и саженъ двѣнадцать длины, на верху виднѣлось четырехъ-угольное отверстіе въ родѣ окна, а внизу чернѣлъ входъ на подобіе устья русской печи, такой величины, что войти внутрь горы можно было только одному человѣку, и то ползкомъ. Передъ входомъ въ пещеру, саженяхъ въ двухъ отъ нея, лежала груда костей разныхъ животныхъ, принесенныхъ въ жертву богу Ортику. Лаача почтительно обошелъ эти признаки жертвенныхъ приношеній и подошелъ къ пещерѣ. У входа молодой вогуличъ сперва присѣлъ на корточки, потомъ нагнулся впередъ и поползъ въ отверстіе горы. Стѣнки длиннаго, темнаго и узкаго корридора были совсѣмъ влажны. Лаача ползъ ощупью сажени полторы по прежнему направленію; затѣмъ, корридоръ поворачивалъ вправо и поднимался нѣсколько вверхъ; проползши еще сажени двѣ, ему пришлось поворотить влѣво; тогда корридоръ началъ постепенно расширяться и дѣлаться свѣтлѣе, потому что въ концѣ его виднѣлось свѣтлое пятно, точно открытая дверь въ освѣщенную комнату. Лаача поднялся на ноги и побѣжалъ къ свѣтлому пятну. То было большое отверстіе, въ видѣ арки, а далѣе шла пещера, въ формѣ комнаты, сажени въ четыре длины и сажени въ три ширины. Въ потолкѣ этой пещеры было прорублено четырехъ-угольное отверстіе, аршина въ полтора ширины и аршина въ два длины. Оно служило окномъ. Хотя Лаача пробылъ въ темнотѣ и недолго, но принужденъ былъ закрыть глаза отъ блеска солнечныхъ лучей, освѣщавшихъ пещеру сверху. Бѣлыя известковыя стѣны ея и полъ, покрытые мѣстами ржавыми пятнами и водяными каплями, блестѣли и искрились на солнцѣ. Посреди пещеры, на небольшомъ деревянномъ пьедесталѣ стоялъ богъ Ортикъ — идолъ въ ростъ человѣка. Голова Орт.ика была деревянная, лицо серебряное, туловище состояло изъ мѣшка, набитаго шкурами дорогихъ пушныхъ звѣрей. Рукъ и ногъ Ортикъ не имѣлъ: руки ему замѣняли рукава голубого суконнаго кафтана, полы котораго спускались до пьедестала. Стеклянные глаза Ортика и серебряное лицо его сверкали на солнцѣ. Передъ идоломъ стоялъ жрецъ Чакча и разсматривалъ надѣтый на него праздничный кафтанъ, малиновый бархатный, вышитый золотомъ и убранный серебряною бахромою. Лаача началъ съ того, что палъ ницъ передъ добрымъ богомъ, а потомъ скромно подошелъ къ Чакчѣ.

— Я пришелъ къ тебѣ, отецъ нашъ, узнать, сказалъ Лаача, — когда волею великаго нашего бога Ортика, соберутся вогуличи, чтобы принести ему благодарственную жертву за великія милости, ниспосланныя имъ въ нынѣшнее лѣто, и когда угодно ему будетъ принять наши молитвы о дарованіи удачной зимней охоты?

— Богъ Ортикъ открылъ мнѣ сегодня во снѣ свою волю, отвѣчалъ жрецъ. Онъ сказалъ мнѣ, что тогда только зимняя охота будетъ удачна для вогуличей, когда они принесутъ ему обильную жертву, не пожалѣютъ оленей, рыбъ и птицъ, не пожалѣютъ денегъ, холста и краснаго сукна. Великій нашъ Ортикъ требуетъ, чтобы на праздникъ его были приглашены боги другихъ юртъ, для того, чтобы они видѣли, какъ почитаютъ вогуличи своего Ортика. Добрый богъ нашъ назначилъ праздновать жертвоприношеніе чрезъ десять дней и, по обыкновенію, въ ночное время. Къ этому сроку соберутся наши сосѣди и принесутъ свои божества, Я послалъ сегодня утромъ дать знать въ дальнія юрты; тебѣ же поручаю обойти близкихъ сосѣдей и сообщить имъ волю Ортика. Черезъ десять дней у меня все будетъ приготовлено.