Что-то будет? (Симонова) — ДО

I.

Пасмурно, сыро…

Тяжело становится нервному человѣку въ такой день. Голова точно въ тискахъ; мысли настроиваются на печальный мотивъ; всѣ члены какъ-будто сжимаются и дѣлаются менѣе подвижными; никакая работа на умъ нейдетъ. Тщетно глазъ ищетъ какого-нибудь толчка извнѣ: подходишь къ окну — тамъ сѣрое, грязное небо виднѣется; мелкій дождь мороситъ, застилая всѣ предметы точно прозрачной дымкой; по шосейной дорогѣ лѣниво тянутся ломовые, повизгивая несмазанными колесами. У самыхъ оконъ, въ палисадникѣ, на кустахъ бузины еще висятъ красные, сочные гроздья, а береза ужь давно сыплетъ желтыми листьями вокругъ себя. Все, — и перила балкона, и эта полуобнаженная береза, и бузина съ своими яркими кистями, — все унизано дождевыми каплями, все — точно плачетъ.

Скучно! Нѣтъ, лучше подальше отъ этого извнѣ, гдѣ и холодно, и сыро, и пасмурно, и грустно.

Я рѣшаюсь совсѣмъ не заглядывать въ окно.

А внутри? Не веселѣе! И тутъ пустота и сумракъ.

Гдѣ-то теперь она, моя Нюта? Думаю, далеко. Поѣздъ отходитъ въ половивѣ перваго…

Вотъ въ эту самую комнату она зашла ко мнѣ сегодня проститься. Лицо было блѣдно, а голубые глаза грустны и красны, точно отъ слезъ.

— Ты не спала сегодня, Нюта? спросила я, смотря въ ея красные глазки.

— Да… нѣтъ… спала… но часа два не болѣе… голова болитъ! отвѣтила она въ волненіи и приложила крошечную ручку, въ черной лайковой перчаткѣ, ко лбу.

— Ну, и сердцебіеніе есть! замѣтила я, прислушиваясь, какъ она задыхается.

— Да, и сердцебіеніе!

Она сѣла, поправила сперва изящныя складки сѣраго дорожнаго платья, а потомъ надвинула почти на самые глаза соломенную шляпу, перевязанную чернымъ бархатомъ какъ-то особенно просто, но съ присущимъ ей вкусомъ.

— Когда-же вернешься?

— Не знаю! она пожала плечамя. — Можетъ быть, черезъ мѣсяцъ.

— Будешь писать?

— Еще-бы, а мой адресъ могу тебѣ оставить хоть теперь.

Я записала ея адресъ и еще разъ взглянула на ея грустное лицо.

Ея печаль сообщилась мнѣ и охватила меня какъ-то разомъ.

— Какъ мнѣ жаль, что ты уѣзжаешь! вырвалось у меня невольно, и эти слова точно разрѣшили то напряженное состояніе, въ которомъ она находилась. Она вдругъ порывисто обняла меня, горько заплакала и начала крѣпко цѣловать меня. Горячимъ участіемъ отвѣчала я на ея слезы, совершенно ясно, безъ словъ, понимая всю серьезную причину ихъ. Да, конечно, она плакала не потому, что разстается со мной, что уѣзжаетъ, какъ говоритъ, на мѣсяцъ. Нѣтъ! Тутъ было нѣчто другое, глубоко-скрытое.

— Прощай!.. Спасибо!.. Прощай!.. говорила она отрывисто и такимъ голосомъ, какъ-будто прощалась навсегда.

— Мамочка, карета ждетъ! проговорилъ онъ, появляясь на порогѣ, въ синемъ длинномъ пальто и чорной шелковой шляпѣ. Въ рукахъ его былъ черный «автука» и какой-то маленькій сакъ-вояжъ. Его лицо, съ всегдашнимъ добродушнынъ выраженіемъ, было озарено широкою ласковою улыбкою.

Онъ былъ ея мужъ, Григорій Ивановичъ Бугятинъ, бывшій чиновникъ интендантства, затѣмъ бывшій повѣренный по торговыхъ дѣламъ одной большой компаніи, а нынѣ человѣкъ, состоящій не у дѣлъ. Онъ не уѣзжалъ, а только провожалъ жену. Провожалъ ее погостить къ своему дядѣ, въ виду соблюденія экономіи въ домашвемъ хозяйствѣ.

— Идемъ, повторялъ онъ, — карета готова!

Она молча послѣдовала за нимъ.

Я проводила ее до экипажа и, движимая мыслью, что мы не скоро, очень не скоро увидимся, впрыгнула за нею въ карету, чтобы еще разъ крѣпко обнять ее…

Вонъ дверь въ ея комнату осталась отворенною… Запахъ фруктовъ и какихъ-то духовъ стоялъ еще въ комнатѣ. Этими фруктами онъ засыпалъ ее каждый день, съ добрѣйшею улыбкою на лицѣ и въ полномъ убѣжденіи, что дѣлаетъ ее этимъ счастливою.

А она! Того-ли желала она, относясь къ этимъ приношеніямь почти равнодушно?..

Все въ этой комнатѣ было въ прежнемъ видѣ, именго все оставалось такъ, какъ онъ, своими собственными руками, для нея, убралъ и уставилъ. Какъ-будто никто и не уѣзжалъ отсюда, а хозяйка только вышла за дверь. Вотъ цвѣты, которые она такъ любила, застилаютъ свѣтъ въ окнахъ. Вотъ ея кресло, подвинутое немного наискось, именно такъ, какъ она всегда въ немъ сидѣла. Какъ часто я видѣла ее молчаливо сидящею въ этомъ креслѣ, съ блѣднымъ, грустнымъ лицомъ, съ чуть-чуть сдвинутыми бровями, между которыми за послѣднее время появились двѣ едва замѣтныя тоненькія полоски, а неопытные пальцы въ то-же время медленно, неумѣло перебирали иглы чулка. Вчера я не была въ этой комнатѣ и днемъ ее не видала, но вечеромъ Нюта сама вошла ко мнѣ, какъ всегда граціозвая, съ вѣчно запутанными черными кружевами въ волосахъ, почти въ неизмѣнной, съ длиннымъ шлейфомъ, свѣтло-голубой блузѣ, дѣлавшей нѣжный цвѣтъ ея лица еще бѣлѣе и нѣжвѣе.

— Я, можетъ быть, завтра ѣду, сказала она грустно.

— Отчего это можетъ быть и отчего грустный тонъ? спросила я ее. Мнѣ кажется, это отъ тебя зависитъ и… если-бы мнѣ не хотѣлось, я бы не поѣхала!

— Нѣтъ, я не могу, я должна. Мнѣ и не хочется, но я ѣду. Онъ мнѣ сказалъ, что я ему руки связываю, стѣсняю, мѣшаю мѣста искать, что, наконецъ, наши средства вынуждаютъ на эту кратковремееную разлуку.

— Фи, какой вздоръ! Это, должно быть, слова, сказанняя имъ въ минуту раздраженія, и они не должны имѣть серьезнаго значенія, говорю я, возмутившись. — Онъ всякій день съ утра и до вечера въ отлучкахъ. Кто-же его въ чемъ стѣсняетъ?

Она пожала плечами, раздѣляя мое жнѣніе, и потомъ пояснила:

— Онъ говоритъ, что ему необходимо выѣзжать какъ можно ранѣе по утрамъ, а возня съ чаяни и кофеями его задерживаетъ.

— Такъ и пусть-бы его выѣзжалъ, избѣгая этой возни.

Она снова пожала плечами. Мы помолчали, а потомъ она продолжала:

— Мнѣ, главное, то непріятно, что я не знаю, надолго-ли и ѣду и какъ я тамъ буду? Вообще эти люди, этотъ дядя, къ которому онъ меня посылаетъ… я съ нии никогда ничего общаго не имѣла, и даже когда мнѣ случалось проѣзжать черезъ X. (мѣсто резиденціи дяди), я останавливалась не у него, а въ гостинницѣ. Теперь вдругъ гостить… и, главное, не знаю, надолго-ли? Ничего не могла разузнать опредѣленно. Говоритъ: на мѣсяцъ, а вѣдь ты знаешь его характеръ: сегодня — одно, завтра — другое.

Она снова замолчала.

— Да, мое положеніе ужасно неопредѣленно, заговорила она опять черезъ нѣсколько минутъ. — Знаешь? Я не могу поручиться за то, что со мною завтра будетъ, какое завтра! — за часъ, за полчаса!.. Вотъ теперь жду его. Обѣщалъ пріѣхать сегодня поранѣе — въ семь часовъ, чтобы вмѣстѣ укладываться… хотѣла было безъ него сама все уложить — не согласился. «Нѣтъ, говоритъ, ужь лучше я самъ».

И при послѣднихъ словахъ губы ея сложились въ насмѣшливую улыбку.

— Что-же, не такъ? спросила я, смѣясь.

— Не такъ! отвѣчала она, тоже засмѣявшись такимъ смѣхомъ, какимъ большіе смѣются надъ мнѣніями дѣтей. Вѣдь бивала-же я въ дорогѣ до замужества и сколько разъ, ты знаешь! Никто никогда меня не собиралъ, сама все устроивала, а теперь вдругъ оказывается, что не съумѣю, что сдѣлаю не такъ! Ха, ха, ха! она опять засмѣялась тѣмъ-же смѣхомъ.

— Ну, тебѣ-же лучше, весело говорю я, — безъ хлопотъ!

— Да, ты думаешь онъ меня оставитъ въ покоѣ? заговорила она уже серьезнымъ тономъ, съ оттѣнкомъ раздраженія. — Нѣтъ! Онъ меня просто измучаетъ, не дастъ спать всю ночь. Сядетъ у чемодана и будетъ сидѣть на корточкахъ, а мнѣ порученіе за порученіемъ: «подай, мамочка, то, сдѣлай это, сложи вотъ такъ, а не этакъ…» а то, пожалуй, и безъ всякихъ порученій, можетъ быть, просто скажетъ: «ложись, мамочка, спать, я всѣ самъ!» Но что это будетъ за сонъ? Только-что закроешь глаза — вопросъ: «мамочка, нужно тебѣ это? А ты возьмешь съ собой то?» или: «посмотри, вотъ это будетъ тутъ лежать, а тамъ то! Да ты взгляни-же, не забудь!» И такъ всю ночь…

По мѣрѣ того, какъ Нюта говорила это, голосъ ея становился все болѣе и болѣе раздраженнымъ, а при послѣдней фразѣ глаза блеснули нехорошимъ блескомъ… Потомъ, дѣйствительно, оказалось, что все случилось такъ, какъ она предполагала, — они оба почти не спали всю ночь. А укладывать приходилось всего два-три платья, да столько же перемѣнъ бѣлья. Но онъ любитъ посмотрѣть на самую вещъ, облюбовать для нея мѣсто, положить, потомъ передвинуть въ другой уголокъ, примѣрить — и, окликнувъ жену, рѣшить окончательно, послѣ приведенія нѣкоторыхъ доводовъ и поясненій, гдѣ лучше лежать носовому платку и гдѣ чулкамъ… При началѣ этой операціи я присутствовала. Онъ возвратился не въ семь, какъ обѣщалъ, а въ десятомъ часу. Весь измученный, голодный, но веселый и ласковый, какъ всегда, и, какъ всегда, со свертками покупокъ въ рукахъ. Пока разогрѣвался обѣдъ и готовился чай, онъ сталъ развертывать покупки.

— Вотъ это, мамочка, тебѣ теплые чулки на дорогу.

Съ этими словами онъ подалъ женѣ великолѣпные, тончайшей шерсти, французской работы чулки.

— Но вѣдь ты знаешь, голубчикъ, что я никогда не носила и не ношу шерстяныхъ чулокъ.

— Ничего! Въ дорожкѣ теплѣе будетъ. Ну-ка, надѣнь, возразилъ онъ съ счастливой улыбкой.

— Да вѣдь они будутъ щекотать ноги, я не могу этого переносить.

— Ничего! Не будутъ! Ну-ка, примѣрь! говорилъ онъ еще болѣе блаженнымъ товомъ.

Она молча исполнила его желаніе, но я знала, что ей это непріятно и что она затаила неудовольствіе. Онъ-же не замѣчалъ ничего, а искренно любовался голубымъ узоромъ ловко сидѣвшаго чулка.

— А это вотъ, мамочва, тебѣ пирожви на дорогу.

Она приняла корзину съ пирожнымъ, состоявшимъ изъ слоеныхъ пирожковъ и бисквитовъ, и, заглянувъ туда, проговорила сухо:

— Эхъ, голубчикъ! Вѣдь ты знаешь, что я этого никогда не ѣмъ. У нихъ въ бисквитахъ вѣчно тухлыя яйца, а въ слойкѣ горькое масло.

Я знала, что, дѣйствительно, она кромѣ миндальнаго пирожнаго никакого другаго не ѣстъ, и удивлялась его забывчивости и даромъ брошеннымъ деньгамъ.

— Ничего, заговорилъ онъ мягкимъ, веселымъ голосомъ, — въ дорожкѣ все пригодится. Проголодаешься — скушаешь.

И, какъ-то заискивающе смотря въ ея глаза, онъ крѣпко обнялъ ее и поцѣловалъ въ лобъ. Она холодно приняла его ласки и холодно поставила корзивку на столъ.

Это происходило вчера вечеромъ въ этой самой комнатѣ, а теперь тутъ пусто; Нюты, дорогой подруги моего дѣтства, ужь нѣтъ. Она уѣхала, не зная, что съ нею будетъ и когда она вернется, — уѣхала, печально смотря впередъ. Грустно! Да, и я не знаю, что съ ней будетъ, и боюсь чего-нибудь тяжелаго, даже трагическаго. Въ ваше время что ни шагъ, то драма. Револьверы, хлороформъ, рельсы!

Другая на твоемъ мѣстѣ, Нюта, попробовала бы взглянуть на дѣло попроще, поближе, постаралась-бы понять добрѣйшаго, простаго человѣка и простить ему. Можетъ быть, тогда еще одна чета не близилась-бы такъ быстро къ неминуемой развязкѣ. Но ты не можешь этого, ты не въ состояніи простить, потому что тутъ былъ обманъ. Твоя гордость страдаетъ, самолюбіе оскорблено, надежды, планы н, жизнь разбита. И съ твоей точки зрѣнія, все это такъ и должно быть!

Я помню, какъ все это было. Да, помню. " Ужь эти воспоминаыія, дай !!!!!только имъ волю — и пойдутъ они плыть одно за другимъ!

Я возвращаюсь въ свою комнату, стараюсь подавить встающія передо меою картины прошлаго Нюты и смотрю въ окно. Тамъ сѣрое небо стало еще болѣе сѣрымъ, мелкій дождь превратился въ ливень и даже ломовыхъ ужь не видно — тишина и пустота, только струйки воды, бѣгущей съ крыши по металическимъ желобамъ, какъ-то звенятъ и шлепаютъ.

Скучно! А образъ Нюты такъ и пробивается сквозъ наступающіе сумерки и неотступно преслѣдуетъ, а мысль противъ воли такъ и бѣжитъ назадъ и заглядываетъ въ тѣ уголки ея прошлаго, что уже начинаютъ казаться далекими.

II.

Роскошная гостиная освѣщена только одной свѣчей и тонетъ въ полумракѣ; густая тѣнь широколиственныхъ растеній и мебели стелется по полу. Тишина. Слышится только мѣрный стукъ каблуковъ молодой дѣвушки, точно задавшейся мыслью вымѣрить наиточнѣйшимъ образомъ длину комнаты. Фигура ея высока и стройна; походка плавная. Она задумалась. Пальцы рукъ переплелись за спиною, голова немного нагнулась впередъ.

Темносѣрое платье, по самое горло, мягкими складками ложится у ногъ и небольшой тренъ безъ звука скользитъ по паркету. Черные волосы, связанные на затылкѣ лиловою лентою, пышными взбитыми локонами лежатъ на плечахъ и вьются прихотливыми воздушными колечками кругомъ лба. Она не была красавицей, но — вотъ теперь она подошла къ столу и стала въ полосу свѣта — можно было залюбоваться ея нѣжнымъ, симпатичнымъ лицомъ съ голубыми задумчивыми глазами.

— Скучно, слышится мнѣ и теперь ея грустный голосъ и видится ясно, какъ бѣлые ровные зубы мелькнули при этомъ.

— Скучно! А вѣдь я совсѣмъ не того ждала. Я думала, что папа… повеселитъ меня, вознаградатъ за шестилѣтнее институтское заключеніе. Мнѣ такъ хочется послушать хорошей музыкя, потанцовать!

Голосъ ея при послѣднемъ словѣ звучитъ горячо и искренне, но лицо вдругъ покрывается краскою и черныя, тонкія брови конфузливо приподнимаются, какъ будто-бы она вдругъ испугалась мысли быть обвиненною въ легкомысліи.

Молчаніе.

— Но папа! Ему не до меня! звучатъ опять грустныя нотки. — Днемъ дѣла, вечеромъ… но я, право, не знаю, гдѣ онъ бываетъ по вечерамъ… только я постоянно одна… Еслибы мама была жива! Она, вѣрно, любила-бы меня больше…

Большая, закоптѣлая комната съ толстыми стѣнами и двумя окнами на дворъ. Видъ противоположной высокой стѣны нѣсколько затемняетъ свѣтъ.

Передъ конторкой, на высокомъ табуретѣ, у самаго окна, профилемъ къ нему, сидитъ Нюта. Черное, простое платье ловко охватываетъ ея талью. Узенькія полоски воротничка и рукаковъ блестятъ безукоризненною бѣлизною; гладко зачесанные волосы висятъ двумя косами. Лицо ея спокойно и серьезно, вниманіе сосредоточено на раскрытой книгѣ, тонкіе бѣлые пальчики проворно щелкаютъ костями счетовъ. Перевернута страница — тамъ еще нѣсколько цифровыхъ группъ. Глаза быстро перебѣгаютъ отъ книги съ счетамъ и обратно. Итогъ! Все вѣрно — до послѣдней трети копейки.

Книга отодвинута, улыбка самодовольствія разлилась по лицу. Нюта весело смотритъ кругомъ.

— Ну что, вылечилась-ли отъ хандры?

— Еще-бы! Видишь, какъ я весела. Мнѣ нравится, что я лицо служащее… т. е. нѣтъ, не то… нравится, что у меня есть дѣло, есть обязанности, что я каждое утро въ извѣстное время должна встать и быть на своемъ мѣстѣ. Я бѣгу сюда съ удовольствіемъ, зная, что я ужь теперь не одна, что вотъ и вы, — она оглянула человѣкъ двадцать работающихъ женщинъ, — также здѣсь, что я васъ всѣхъ непремѣнно встрѣчу, а вѣдь я люблю…

Нюта запнулась, немного покраснѣла и добавила, засмѣявшись:

— Я люблю даже нашего швейцара, что каждый день съ ласковою улыбкою снимаетъ и подаетъ мою шубку… Я даже завтракаю здѣсь съ такимъ апетитомъ, какъ никогда дома.

И при этихъ словахъ замокъ маленькаго сакъ-вояжа щелкнулъ и изъ салфетки вывернулась булка съ сыромъ.

— Но… все-таки скажу, что одного дѣла мало, вздохнула она.

Торопливо прожевывая свой завтракъ, Нюта повторяетъ и тутъ свои желанія и сѣтованія на отца, но уже далеко не такимъ грустнымъ тономъ, какъ прежде.

Затѣмъ еще два-три слова съ сосѣдками, тоненькая, изящная папироска и снова молчаніе. Слышенъ только шелестъ переворачиваемыхъ страницъ и щелканье костями счетовъ.

Нюта передъ трюмо той-же гостиной, гдѣ нѣсколько времени тому назадъ она уныло считала свои шаги. Лицо ея горитъ, глаза сіяютъ и счастіемъ, и какимъ-то боязливымъ трепетомъ.

— Посмотри! Это платье я сдѣлала на свои средства, говоритъ она, съ гордостью указывая на какое-то бѣлое облако, усыпанное зелеными и розовыми бутонами.

Въ пышной прическѣ, съ такими-же бутонами въ волосахъ, она была прелестна и, кажется, сама сознавала это, восторженно поворачиваясь передъ зеркаломъ, въ ожиданіи тетки, обѣщавшей заѣхать за нею.

Да, Нюта была совершенно счастлива въ тотъ вечеръ. Это былъ ея первый выѣздъ на балъ. Я это видѣла въ выраженіи ея лица, да она и сама подтвердила мнѣ это, сказавъ:

— Вотъ теперь я могу сказать, что живу!.. дѣло и изрѣдка удовольствія, развлеченія… а то съ одной конторой въ объятіяхъ было какъ-то суховато.

Она засмѣялась сознательно-радостно и прошлась по комнатѣ, оглядываясь на волны тюля, катившіяся за нею.

— Хорошо?

— Да, хорошо! отвѣчала она. — этотъ костюмъ мы придумали вмѣстѣ съ теткой!.. И какъ это мнѣ раньше не приходило въ голову разыскать эту тетку и поручить себя ея покровительству?.. А то всего ждать отъ отца, а самой ни шагу?.. Смѣшно!..

Маленькая ручка ея въ бѣлой лайковой перчаткѣ, протянувшаяся въ это время къ букету изъ однихъ розовыхъ, пахучихъ бутоновъ, вздрогнула при звукѣ звонка.

— Тётя! вскрикнула Нюта и бросилась въ прихожую.

Вотъ такою-то вспоминается мнѣ Нюта въ первый годъ послѣ выхода ея изъ института, когда она жила въ Сергіевской улицѣ, у отца, въ огромной, роскошной квартирѣ съ великолѣпной обстановкой, швейцаромъ и многочисленной прислугой.

Отецъ ея Иванъ Алексѣевичъ Черновъ, отставной генералъ, стоявшій тогда во главѣ управленія какого-то торговаго общества въ Петербургѣ, былъ человѣкъ лѣтъ пятидесяти, очень красивый, высокаго роста, плотно сложенный, съ сановитою наружностью. Годы, конечно, оставили на немъ свое вліяніе, но онъ храбро боролся съ дѣйствіемъ времени и протестъ свой ему заявилъ уже давно въ видѣ отличныхъ, бѣлыхъ вставныхъ зубовъ и темнорусаго парика превосходной парижской работы, прикрывавтаго лысину, окруженную сѣдымъ пухомъ. Генералъ любилъ хорошо покушать, выпить въ англійскомъ клубѣ бокалъ шампанскаго и сидѣть во время балета въ первомъ ряду креселъ, вооружась огромнымъ биноклемъ. Дома, отдавъ экономкѣ нужныя распоряженія по хозяйству и заказавъ портнихѣ платье для дочери, онъ считалъ себя ужь совершенно расквитавшимся съ своими обязанностями отца и хозяина, и, стало быть, въ правѣ посвящать все, остающееся отъ немногочисленныхъ занятій, время своей собственной особѣ. Правда, грустное лицо дочери и ея молчаливые вздохи нѣсколько щекотали генерала или, вѣрнѣе сказать, раздражали его и наводили на смутную идею о необходимости что-нибудь сдѣлать для дочери, что-то такое дать ей кромѣ обѣда и платья, но онъ постоянно откладывалъ это что то, даже не давалъ себѣ труда уяснить его, такъ-какъ оно мѣшало ему, безпокоило его.

При такомъ равнодушіи отца къ дочери, другая-бы изныла на ея мѣстѣ, зачахла отъ ропота на судьбу, Нюта-же нашлась. Прождавъ напрасно чего-то отъ судьбы или отца, что для нея тогда было одно и то-же, она сама взялась за дѣло и устроила свою жизнь по своему вкусу. Сама нашла себѣ занятія, сама-же пріобрѣла и возможность имѣть развлеченія. Да, тогда въ молоденькой дѣвушкѣ, по наружности изнѣженной и неспособной къ серьезной мысли, сказались ужь сила и энергія, проявился характеръ.

Когда Нюта пришла сказать отцу о томъ, что она не можетъ жить такъ, какъ живетъ, что скука и пустота ее одолѣваютъ и что она нашла, какъ исходъ, занятія въ конторѣ, генералъ немного сконфузился, но поспѣшилъ отвѣтить:

— Mais oui, mon enfant, нужно-же отдать долгъ времени, дань этому, такъ-называемому, женскому вопросу!

И выговоривъ это, отецъ вдругъ почувствовалъ, что ему стало почему-то легче, спокойнѣе.

Когда-же мѣсяца черезъ три послѣ этого дочь вошла въ его кабинетъ веселая и радостно заявила касательно намѣренія тетки вывозить ее, отецъ окончательно обрадовался, ощутивъ, что тяжесть, время отъ времени дававшая ему себя чувствовать, совсѣмъ исчезла, и онъ почувствовалъ себя совершенно легко и свободно. Неизвѣстно, насколько Нюта оказалась-бы сильна, еслибы встрѣтяла противодѣйствіе отца, но, къ счастію, онъ самъ способствовалъ первымъ шагамъ ея самостоятельной жизни. Какъ-бы то ни было, но — помнится — съ этихъ поръ, съ самыхъ первыхъ дней поступленія ея въ контору, она иначе не говорила ужь какъ: я хочу, я пойду, я сдѣлаю, я куплю, я не поѣду… Припомнивъ теперь эти лаконическія самостоятельныя рѣшенія тогдашней восемнадцатилѣтней Нюты, я невольно сопоставллю ихъ съ теперешними грустными, кроткими отвѣтами двадцатичетырехлѣтней женщины: «я не хочу ѣхать, но должна, онъ велѣлъ, онъ сказалъ»… Сравниваю, удивляюсь и не вѣрю. Мнѣ все кажется, что это покорное, молчаливое повиновеніе волѣ другого, — положимъ, мужа, но такого, котораго она не уважаетъ, неестественно, а потому временно. Оно похоже на затишъе передъ бурей…

А сумерки сгустились, дождь льетъ по-прежнему и вѣтеръ поднялся, да какой! Такъ и воетъ въ трубѣ, такъ и гудитъ по желѣзной крышѣ.

Вотъ въ такой точно вечеръ, — вечеръ гнилой и холодный, нѣсколько осеней тому назадъ, когда, помнится, и дождь билъ точно такъ-же въ стекла и вѣтеръ, какъ и теперь, съ визгомъ заглядывалъ во всѣ закоулки и щели, — у меня въ этой самой комнатѣ было тепло и уютно (или, можетъ быть, это мнѣ такъ только казалось подъ вліяніемъ расположенія духа), ярко горѣла лампа и, несмотря на начало сентября, дрова уже потрескивали въ печи. Помню, что я была тогда въ веселомъ настроеніи и перелистывала только-что прочитанный дневникъ Нюты, — дневникъ, теперь уже несуществующій и, увы, покончившій свое существованіе именно въ тотъ вечеръ, о которомъ я начала говорить, а потому я и не могу привести его весь дословно. Помню только. что онъ былъ испещренъ отрывочными словами и фразами, отдѣленными другъ отъ друга множествомъ восклицательныхъ знаковъ, коротенькими увѣреніями себя и тутъ-же разочарованіями. Словомъ, это былъ настоящій дневникъ молоденькой институтки — не изложеніе какихъ-нибудь выдающихся происшествій или фактовъ, а вѣрное отраженіе ея собственныхъ тогдашнихъ чувствъ, взволнованныхъ, быстро мѣняющихся и противорѣчащихъ другъ другу. Нюта была влюблена тогда. Помнится, что тамъ было нѣчто въ родѣ слѣдующаго:

«Въ воскресенье на мнѣ ни одного цвѣтка не будетъ. Всѣ волосы зачесаны кверху и перевиты тончайшею золотою цѣпью! Я думаю, ему это покажется оригинальнымъ!!!

«Онъ сказалъ мнѣ, что ни одна женщина въ мірѣ не обладаетъ такимъ вкусомъ, какъ я!..

«Интересво-бы угадать, что ему болѣе нравится: локоны и въ нихъ разбросанныя незабудки, или всѣ волосы, собраные на темени, съ запутанными въ нихъ двумя-тремя цвѣтками краснаго мака.

«Онъ скрытенъ?! Онъ говоритъ, что мой костюмъ всегда восхитителенъ!

«Я люблю его! Я не могла дождаться сегодня окончанія занятій въ конторѣ, такъ-какъ знала, что онъ у насъ обѣдаетъ! Наши съ удивленіемъ посмотрѣли на меня, когда я, швырнувъ книгу, пятью минутами ранѣе срока убѣжала домой.

«Нѣтъ! Онъ не любитъ меня! Это видно ужь изъ того, что онъ къ папѣ внимательнѣе, чѣмъ ко мнѣ.

«Онъ обожаетъ меня! Я въ этомъ увѣрена! Глазъ съ меня не сводилъ вчера, а упавшій листокъ изъ моего букета выпросилъ себѣ на память и назвалъ святынею…

„Какъ онъ хорошъ! Строенъ! уменъ! А какъ танцуетъ? Въ мазуркѣ мнѣ всѣ завидуютъ!“

Да, въ противоположноеть моему теперешнему настроенію, я сидѣла въ тотъ вечеръ передъ печью, въ покойномъ креслѣ, веселая и спокойная за участь Нюты. Тетрадка ея, этотъ дневникъ, какъ раскрытое сердце, лежалъ передо мною. Мнѣ мерещилось, повидимому, близившаяся счастливая развязка ея любви, ихъ любви, еще, впрочемъ, невысказанной.

— Онъ — совершенная противоположность мнѣ: глаза черные, волосы бѣлокурые, говорила мнѣ Нюта, вся пунцовая, какъ піонъ, въ началѣ своего краткаго романа, начавшагося съ мазурки на какомъ-то балѣ. И съ тѣхъ поръ при каждомъ свиданіи не переставала сообщать свои дѣвичьи мечты, планы, надежды и крошечные секреты.

„Ясно, что любовь ихъ быстро идетъ впередъ, что признаніе готово сорваться съ языка его“, думала я и была увѣрена, что на предложеніе свое онъ услышитъ отъ Нюты страстное, восторженное „да“.

Конечно, онъ сдѣлаетъ предложеніе не сегодня, завтра. Генералъ на знакомство съ нимъ взглянулъ благосклонно и принимаетъ его радушно, остановки или тормаза съ этой стороны не предвидится; въ самой Нютѣ онъ, вѣроятно, увѣренъ. Стало-быть, все отъ него зависитъ. А Нюта ждетъ этихъ послѣднихъ, зависящихъ отъ него, словъ, ждетъ съ минуты на минуту и съ увѣренностію. Увѣренность замѣнила въ ней надежду, съ тѣхъ поръ, какъ онъ просилъ позволенія быть представленнымъ ея отцу.

Все говорило за счастливую развязку. Мысленно я подводила итогь; свадьба и счастье Нюты были рѣшены, какъ вдругъ сильный порывъ вѣтра прогудѣлъ по крышѣ, рванулъ ее, и, глухо звеня, сорванный желѣзный листъ тяжело шлепнулся передъ окнами. Тяжелая дверь коридора сильно хлопнула вслѣдъ за этимъ. „Тоже отъ вѣтра“, подумала я, но ошиблась: этотъ послѣдній звукъ сопровождался быстрымъ топотомъ ногъ. Не успѣла еще я сообразить: кто-бы это могъ посѣтить меня, живущую за городомъ въ глуши, на еле освѣщаемой улицѣ, въ такую погоду, какъ раздался скрипъ двери въ прихожей, торопливые шаги въ сосѣдвихъ комнатахъ. и передо много очутилась высокая фигура Нюты, вся закутанная въ черномъ. На ней, какъ говорится, лица не было. Блѣдная, дрожащая, взволнованная, съ холодными, какъ ледъ, руками, она въ изнеможеніи опустилась на стулъ передъ огнемъ.

— Устала! произнесла она тихо и, тяжело переводя духъ, закрыла вѣки отъ утомленія.

Молча позволила она стащить съ себя промокшую верхнюю одежду и молча взяла чашку горячаго чаю. Я никогда не видала ее такого, была поражена, но тоже молчала, понимая, что произошло что-то особенное, что она переживала тяжелыя минуты, и зная напередъ, что, и безъ всякихъ участливыхъ воаросовъ, она сама все скажетъ, что она именно и пришла затѣмъ, чтобы высказаться.

Такъ прошло съ четверть часа. Нюта сидѣла, откинувшись съ спинкѣ кресла и протянувъ ноги къ огню; рука ея машинально помѣшивала ложечкой въ чашкѣ; глаза были устремлены на обуглившіяся дрова и, казалось, внимательно разсматривали причудливыя формы пепла. Мало-по-малу она перестала дрожать, дыханіе стало ровнѣе, блѣдныя щекя окрасились яркимъ румянцемъ.

Но по мѣрѣ того, какъ она успокоивалась, лицо дѣлалось серьезнѣе и брови сдвигались тѣснѣе и тѣснѣе. Первое, что вывело ее изъ этой сосредоточенности, былъ ея-же дневникъ. Онъ лежалъ на столѣ, какъ разъ около того мѣста, гдѣ она сидѣла; можно было, даже не перемѣняя положенія, только протянуть немного руку, чтобы взять его со стола. Нюта замѣтила его, встрепенулась, расхохоталась какъ-то напряженно и неестественно громко, и тетрадка, прошелестѣвъ, въ одно мгновенье перелетѣла пространство отъ стола къ грудѣ горячихъ углей. Нѣкоторые листы покоробились, другіе свернулись причудливыми трубочками, вся бумага посѣрѣла, пожелтѣла и вдругъ вспыхнула яраимъ пламенемъ.

„Разочарованіе!“ промелькнуло у меня въ головѣ.

— Кончено, все кончено! сказала Нюта, дунувъ на черный легкій пепелъ, уже разлетавшійся въ печкѣ. — Ты знаешь! Вѣдь это все былъ обманъ, оскорбленіе моего искренняго чувства, заговорила Нюта, вдругъ возбудившись и остановивъ блестящіе глаза на моемъ лицѣ. — Все было лесть, притворство, гадость! Онъ гадкій, низкій человѣкъ! Смѣялся надо мною! А я… вѣдь ему вѣрила, я его любила горячо, искренно!…

Она вдругъ зарыдала, но на мои усилія успокоить ее отвѣтила:

— Нѣтъ, ты не утѣшай меня — это не горе, не тоска по немъ, не любовь къ нему, — я его теперь ненавижу, презираю! Эти слезы — оскорбленное самолюбіе, досада!

Слезы и рыданія ея такъ-же внезапно прекратились, какъ начались, она помахала носовымъ платкомъ на свое заплаканное лицо и продолжала:

— Слушай, онъ меня никогда не любилъ!.. Когда онъ смотрѣлъ въ мои глаза съ такою любовью и нѣжностью, что я душу свою готова была положить за него, — онъ имѣлъ въ виду не меня, а деньги! Когда онъ, усаживая меня въ карету, чуть-чуть пожималъ мою руку, и я вся вспыхивала отъ этого пожатія, — оно относилось не ко мнѣ, а къ деньгамъ! Когда въ танцахъ онъ говорилъ мнѣ, что гордится своею дамою и презрительно улыбался всему окружающему, я уносилась въ облака отъ восторга, принимая его слова за истину, а они относились все къ тѣмъ-же деньгамъ!

Она печально улыбнулась.

— Да полно! Ты ошибаешься! начала было я.

Она повела въ мою сторону рукою, какъ-будто запрещая противорѣчить, и продолжала:

— Нѣтъ, погоди, выслушай! Ты знаешь, что онъ по получасу стоялъ и дрогнулъ на подъѣздѣ театра, чтобы имѣть возможность, какъ самъ говорилъ, высадить меня изъ кареты и проводить до ложи. Кто встрѣчалъ меня у дверей каждой бальной залы, кто не танцовалъ ни съ кѣмъ до моего пріѣзда? — онъ. Ты знаешь, что еще на прошедшей недѣлѣ онъ объѣздилъ всѣ цвѣточные магазины, перебывалъ у всѣхъ загородныхъ садовниковъ, чтобы достать для меня такой букетъ, какого ни у кого не бывало! И что-же? Въ сущности, все это было не для меня!

Нюта послѣднюю фразу какъ-то особенно отчекавила.

— Да, онъ видѣлъ во мнѣ не меня, такою, какова я есть, а мѣшокъ съ деньгами… О, я презираю, ненавижу всю эту исторію, вскрикнула она и крѣпко стиснула зубами кончикъ носового платка.

— Да, можетъ-быть, все это пустяки, недоразумѣніе, не поссорились-ли вы?

— Нѣтъ, слушай, какъ все это открылось.

Она отбросила въ сторону носовой платокъ, выпряиилась, и съ лицомъ, вдругъ сдѣлавшимся холоднымъ и серьезнымъ, начала высказывать суть дѣла.

— Сегодня въ сумерки онъ пріѣхалъ къ намъ какой-то особенный, взволноваоный. Я, по обыкновенію, встрѣтила его радостно. Онъ не замѣтилъ этого, ничего мнѣ не сказалъ, а молча нагнулся, поцѣловалъ мою руку (чего прежде никогда не дѣлалъ) и съ дѣловымъ видомъ прошелъ въ кабинетъ отца. Признаюсь, я и подозрѣвала истину, и отвергала ее. Мнѣ казалось тогда, что оскорбить меня онъ не способенъ, а вѣдь просить моей руки, не узнавъ предварительно моего мнѣнія, даже не сказавъ мнѣ ни слова, было-бы оскорбленіемъ; съ другой стороны, этотъ странный видъ, это посѣщеніе не въ урочный часъ, это объясненіе съ отцомъ… словомъ, я не знала, что думать, какъ услышала въ кабинетѣ какой-то шумъ, рѣзкій голосъ отца и онъ, не только не сказавъ мнѣ ничего, но даже не поклонившись, выбѣжалъ изъ дома, какъ съумасшедтій. Папа вышелъ вслѣдъ за нимъ красный, гнѣвный и прерывающимся голосомъ выяснилъ, въ чемъ дѣло. Оказалось, что васъ удостоили, что вамъ сдѣлали честь просить моей руки, подъ условіемъ двадцати тысячъ придаваго, для поправленія разстроеннаго состоянія. А? Какъ тебѣ это нравится? Вѣдь какая наглость-то! Другими словами, это значитъ: „вы набейте мой карманъ, а я, такъ и быть, за это навяжу себѣ на шею вашу дочь урода и дуру“!..

Нюта посмотрѣла на меня испытующе и задумалась, а потомъ добавила, грустно улыбнувшись:

— Папа разсказъ свой закончилъ словами: „ужь и отдѣлалъ-же я этого гвардейца-танцора! Другу инедругу закажетъ свататься съ условіями“. И вотъ я рѣшилась съ прошлымъ своимъ покончить такъ, какъ будто-бы его никогда и не бывало. О моей неудавшейся любви ни слова болѣе, а ошибка даетъ опытъ!

Она подняла свой носовой платокъ, встала и прошлась по вожнатѣ. Лицо ея было холодно и спокойно.

— Папа, передавъ мнѣ свой разговоръ съ нимъ, тотчасъ-же уѣхалъ, а мнѣ послѣ этого оставаться одной дома стало вдругъ такъ тяжело, что я кинулась къ тебѣ, не разбирая вы времени, ни погоды.

— И отлично, спасибо тебѣ!

— Да, но вечеръ такъ теменъ, погода тагая страшная и и до того измучена, что возвращаться не рѣшусь и потому у тебя ночую.

Я очень обрадовалась.

Вотъ въ этой самой комнатѣ, откуда она сегодня выѣхала, мы и ночевали тогда. Утромъ Нюта проснулась съ единственною заботою — не опоздать въ контору. О вчерашвемъ и помину не было.

Да, это былъ характеръ! Она, дѣйствительно, съ корнемъ вырвала все происшедшее, какъ эпизодъ, нестоющій воспоминанія, и зажила прежнею жизнью, какъ будто-бы ничего и не бывало. Только обманъ, гдѣ бы въ какихъ-бы малѣйшихъ случаяхъ онъ ни проявлялся, сталъ возмущать ее болѣе всякой пакости.

III.

Много дней, много свиданій съ Нютой прошло послѣ этого безслѣдно, не оставивъ въ моей памяти ничего выдающагося. Всѣ они какъ-то слились въ одинъ общій сѣренькій день, въ одинъ общій, спокойный разговоръ о конторѣ и занятіяхъ, о выѣздахъ Нюты, о прочитанныхъ книгахъ. А затѣмъ… да, это была презабавная телеграма:

„Женщина совершеннолѣтняя и самостоятельная приглашаетъ васъ завтра, въ четыре часа, отпраздновать новоселье. Пески, Дегтярная, домъ No.... кн. X.“.

Нюта».

Эта депеша показалась мнѣ не только забавной, но и загадочной, такъ-какъ передъ тѣмъ мы не видались мѣсяца два и я не понимала, въ чемъ именно дѣло.

Какъ теперь помню, на слѣдующій день послѣ полученія телеграмы, ровно въ четыре часа, я позвовила въ квартиру No… Первое привѣтливое лицо, встрѣтявшее меня тогда, была старая Акулина, моя большая пріятельница, бывшая крѣпостная и няня не только Нюты, но и ея матери. Я была такъ обрадована ею, что мы обвялись и крѣпко поцѣловались по-русски три раза. Лицо Нюты, появившееся тутъ-же, сіяло положительно счастьемъ. Стоило только взглянуть на нее и на сѣрые, мягкіе глаза няни, чтобы почувствовать вдругъ приливъ того радостнаго спокойствія, который тутъ-же охватилъ меня съ самой первой минуты свиданія съ ними и который потомъ возвращался ко мнѣ всякій разъ, какъ я бывала у Нюты.

— Что все это значитъ?

— Позвольте-съ, перебиваетъ сіяющая Нюта и начиваетъ шутить: — женщина самостоятельная не позволяетъ дѣлать себѣ вопросовъ, она сама все объясняетъ, когда настаетъ тому время и требуютъ обстоятельства, а теперь пожалуйте кушать.

Я любовалась ея оживленнымъ лицомъ. Она замѣтила это и продолжала кокетничать со мною и своею веселостью, и этимъ вы, которое она приняла въ отношеніи меня и которое такъ забавно звучало. Мы, смѣясь, вошли въ столовую, отлично обставленную орѣховою мебелью, и со столомъ, сервированнымъ на два прибора. Посреди стола, по бокамъ вазы съ фруктами, красовались двѣ бутылки съ бѣлымъ и краснымъ виномъ.