Приключение на Масленице и его следствия

ПРИКЛЮЧЕНИЕ НА МАСЛЕНИЦЕ И ЕГО СЛЕДСТВИЯ

Рассказ, в котором все правда, кроме того, что ложь

НЕЧТО ВРОДЕ ВСТУПЛЕНИЯ

Сколько на Руси народных гульбищ, сколько общественных собраний, сколько различных публичных удовольствий. И еще с каждым годом число их становится все больше и больше. Необыкновенное количество посещающих публичные гуляния доказывает, что они находят в этих гуляньях большое удовольствие. Иные утверждают даже, что гулянья происходят от просвещения, что они любимы только народами образованными. Может быть: я не спорю, но в этом случае я решительно не образован, я варвар, азиатец, дикарь, все, что вам угодно, только не образованный европеец. Вы, может быть, спросите меня — почему? На это я, преодолев природную застенчивость, осмелюсь ответить, что, несмотря на всеобщие верования, я не люблю публичных гуляний. За это вы, почтеннейший, или почтеннейшая, читатель или читательница, вероятно, чрезвычайно рассердитесь на вашего покорнейшего слугу. Мне это очень неприятно, но что же делать?

Не я пред светом виноват,

А предо мной природа виновата!

Впрочем, что мне за дело — рассердитесь вы или нет. Ведь вы меня не знаете. Не думайте, однако, что я нисколько не дорожу вашим мнением: нет, мне было бы гораздо приятнее, если б вы меня похвалили.

Но обратимся к гуляньям: я сказал, что их не люблю, то есть я не нахожу в них удовольствия. Всего же меньше нравится мне, или, правильнее, всего больше я не люблю, катанье на масленице, — впрочем, виноват, — я забыл сказать вам, что живу в провинции и что все сказанное мною относится к провинции. Этим хоть немного я уменьшу свое преступление. Да, ужасное преступление <…> Я так же, как и всегда, стоял в толпе народа и наблюдал и теперь передаю вам, чего никогда еще не случалось, результат моих наблюдений.

ГЛАВА I

Было четыре часа вечера. До двухсот экипажей разного вида, колера и калибра тянулись в два ряда по главной улице нашего города — по сторонам стояло множество народа; вероятно, таких же почтенных наблюдателей, как и я. Не примите этого за хвастовство; нет, это только справедливость к самому себе. Между тем число катающихся все умножалось. Когда я вышел, мне представились прежде всего простые извозчичьи сани, выкрашенные черной краской. В них сидел какой-то мужик, вероятно бурмистр, потому что на нем был синий суконный кафтан, красный шелковый кушак и на шляпе голубая лента с посеребренной пряжкой. За ним ехала барыня в трауре. За ней двое гимназистов. Потом какой-то долговязый господин с пряжкой за двадцатипятилетнюю службу, которую — пряжку, а не службу — он нарочно выставил из-под шинели, потом какие-то кубические фигуры, — вероятно, калашник со своей дражайшей половиной, которой, конечно, достаточно было бы для составления двух целых. Затем… но позвольте: затем ехали героиня и герой моего рассказа, а потому я ознакомлю вас с ними покороче. В ехавшем экипаже сидела барыня лет сорока пяти, в синем атласном салопе с длинным пелерином и в чудовищной шляпке оранжевого цвета с зелеными лентами и с огромным страусовым пером. Удивительный вкус! Рядом с ней сидела молоденькая девушка. Я не стану описывать ее одежды: для молодой хорошенькой девушки нет нужды в нарядах — по крайней мере по моему мнению. Я скажу только, что она составляла совершенную противоположность с женщиной, с которой сидела в санях, — и по одежде, и по летам, и по лицу, да и чувства, теперь их занимавшие, были, кажется, совершенно противоположны. Старуху, женщину сорока пяти лет, по моему мнению, можно уже назвать этим почтенным именем. Старуха, кажется, была очень довольна, и довольна не столько катаньем, сколько собственной своей особой; она с гордостью поглядывала на своего удалого кучера и полувороных лошадок и потом с презрением оборачивалась назад, как бы поддразнивая ехавшую за ней кумушку, принужденную за неимением собственных лошадей нанять извозчика. Одно только обстоятельство, по-видимому, отравляло ее веселье. Ей трудно было загибать назад голову, и она, кажется, очень досадовала, что кумушка едет не впереди, а позади ее. Впрочем, лице ее все-таки выражало гордость и самодовольствие. Напротив, сидевшая возле нее молодая девушка вовсе не принимала участия в ее удовольствии. Правда, и она часто оборачивалась назад, но она смотрела туда не с гордостью, а с какою-то нежностью и стыдливостью. Вскоре заметил я, что она смотрела не на кумушку, а на ехавшего за ней молодого офицера. Офицер, с своей стороны, также поглядывал на нее довольно нежно.

Теперь, кажется, все уже сказано. Вы знаете теперь, что ехала молодая девушка с старухой и что за ними ехал молодой человек, а это, как известно, составляет главный интерес всяческих повестей и рассказов, даже таких, в которых все правда, кроме того, что ложь. Я хотел было описать одежду, какая была на остальных действующих лицах моего рассказа, но это не будет для вас ни пользительно, ни занимательно, почему я и оставил свое намерение, за что вы, вероятно, очень мне благодарны.

Разумеется, что я рассматривал все то, что вам сейчас рассказал, не так долго, как описывал, и даже не так долго, как вы это прочитали. Я не имел времени рассматривать, да и не обратил на эти экипажи особенного внимания, а дознал все это досконально уже впоследствии. Таким образом, экипажи благополучно проехали, сменились другими, другие третьими, и т. д. Много, много народу всякого пола, возраста, состояния, звания, нрава, характера — нет, сами подберите прочие синонимы: я не умею. Много, говорю, народу проехало мимо меня. Наконец приблизились во второй раз и те экипажи, о которых я вам говорил прежде. В это время какой-то мальчик, ученик одного портного, как узнал я из его разговоров, скатал препорядочный ком снегу и для забавы вздумал угостить им лошадь, на которой ехала знакомая нам кумушка.

— Смотрите-ко, как лошадь-то бедная устала, — сказал он, — надобно прохладить ее, ей жарко. — И с этими словами бросил в нее ком снегу.

Я, не знавши штуки, которую отпустил он, хотел поблагодарить его за сострадание к животным — эту похвальную черту нравственности, — но когда я обернулся, его уже не было возле меня, и в то же время раздался страшный крик, вопль, брань, привлекшие мое внимание.

Вот что случилось, как узнал я после. Лошадь, в которую попал ком снега, была в это время, вероятно, погружена в мечтания. Она ехала мерным шагом, опустя голову. Судите же, как неприятно было ей напоминание действительности посредством такого неучтивого толчка. Так как удар пришелся по боку, то она, не имея назади глаз, так же как и люди, очевидно, не могла рассмотреть, кто и чем ее ударил. А так как ее никто прежде не бил, кроме хозяина, то она подумала, что и теперь прибил ее он же. А так как удар всегда означал, что должно бежать шибче, то она рассудила — и очень справедливо, — что ей надобно прибавить ходу, что она и сделала. Все это произошло с быстротою мысли — разумеется, лошадиной. Лошадь рванулась, разбежалась и вдруг поцеловалась с барыней в чудовищной шляпке, которая в это время обернулась посмотреть на свою кумушку. Никогда не целовавшись с лошадьми, я, следовательно, не могу определить всей сладости лошадиного поцелуя, однако, должно быть, он не так приятен, как людской, потому что барыня испугалась, закричала, бросилась назад и ударилась шляпкой о спину кучера. Не знаю, кому больше досталось — кучеру или шляпке, — только кучеру, должно быть, досталось порядочно, потому что он вздрогнул от внезапного нападения с тылу, остановил лошадей и начал усердно почесывать спину.

Шляпка, с своей стороны, хотя не почесывала спины, однако тоже, кажется, была не очень довольна своим столкновением со спиною кучера. Шляпка решительно попортилась и даже хотела свалиться с плеч беспокойной барыни, но была удержана оранжевыми лентами и повисла на плечах.

Теперь пора сказать вам имена этих госпож и господина. Я давно хотел, да все откладывал, и вот теперь должен прерывать рассказ. Никогда не должно откладывать до следующей страницы, что можно написать на предыдущей. Та барыня, которая поцеловалась с лошадью, называлась Анна Григорьевна Корридорина. Кумушка ее называлась Варвара Андреевна Сталинская. Молодой офицер назывался Дмитрий Сергеевич Померанцев. Дочь Корридориной называлась Марьей Антоновной. Их звания, состояние, нравы, обычаи и прочие мелочи, для которых я не хочу входить в нарочные разыскания, частию уже объяснены, частию объяснены быть имеют впоследствии.

ГЛАВА II

Теперь обратимся к г-же Корридориной. Сначала она не понимала, что с ней сделалось, потом подумала, что это сделано нарочно, чтобы она не оглядывалась, потом вообразила, что экипаж изломался, наконец — остановилась-таки на мысли, что кумушка ее нарочно велела ударить лошадь, когда она, то есть г-жа Корридорина, оглянется.

Госпожа Сталинская сначала испугалась, но потом расхохоталась от радости, видя совершенно уничтоженною свою тщеславную кумушку.

Анна Григорьевна Корридорина, изнемогая от стыда, боли, страха и злости, ошеломленная нечаянностью, все еще не знала, на кого обратить гнев свой: уже она закричала было наконец кучеру: «Экой душегубец, животное, слепой; или ты, разбойник, не видишь (чего не видишь — это подразумевалось)! Олешка, душегубец; или оглох? Вот я тебе велю пятьсот палок задать…»

Эта брань произвела различное действие на слышавших ее. Кучер, не виноватый, как говорится, ни душой, ни телом, был ею очень раздосадован и решил уже дать невежливый ответ, что у него и так спина болит от ее шляпки проклятой… Марья Антоновна успокоилась от своего испуга, видя, или, лучше, слыша, что ее маменька не больно ушиблась. Г-жа Варвара Андреевна Сталинская еще более начала хохотать, слыша, как гневалось ее высокоблагородие. (Надобно заметить, что г-жа Корридорииа была некогда замужем за коллежским асессором и очень дорожила своим высокоблагородием.) Прочие зрители этой комедии, привыкшие к подобным приключениям, мало обращали на это внимания: ближайшие хохотали, дальнейшие зевали, то есть только начинали зевать, но не зевали вполне, потому что на морозе как-то не зевается…

Вдруг Анна Григорьевна, бог знает как, верно уж, по внушению свыше, обратила лице свое в ту сторону, где была Варвара Андреевна, и увидала, что она хохочет. О, как ужасна сделалась тогда Анна Григорьевна; — благородное лице ее, и без того красное, оно от морозу и от… румян еще более покраснело, огонь заблестел в глазах ее, молнией своих взоров прожгла она насквозь свою недобролюбку, так что Варвара Андреевна перестала хохотать и сказала ей:

— Ну, матушка, что глаза-то выпучила?

— Что-о-о-о? — протяжно произнесла Анна Григорьевна.

— Я спрашиваю, матушка, зачем ты зенки на меня уставила? — отвечала Варвара Андреевна, оскорбленная тоном, которым ее спрашивали.

О, если б я был живописец! Только на картине можно представить удивительное положение Анны Григорьевны в эту минуту; словами нельзя вспомнить и передать это. Представьте себе: женщина — растрепанная, с чудовищной шляпкой на плечах, со сжатыми кулаками, с горящими глазами, с багровым цветом лица, с ртом — думаете, полуразинутым? — нет, крепко сжатым (Анна Григорьевна разочла, что, разинув рот, легко простудиться). Представьте себе эту картину, и то еще вы не будете иметь верного, истинного понятия о… Анне Григорьевне в эту минуту.

— Ах ты, обидчица! Ах ты, злодейка! — закричала она неистовым голосом. Громкое «фора» из толпы пешего народа приветствовало это вступление в речь Анны Григорьевны. Перестала тут смеяться и Варвара Андреевна. Встала с места и она: и она сжала кулаки, и она рассердилась не на шутку.

— Что, что ты говоришь? Еще она же смеет ругаться!

— Да кому же, как не мне?

— Еще бы ты стала ругаться! Ты уж так много наругалась надо мною.

— Послушайте, добрые люди, когда я ругалась? Не она ли сейчас распозорила меня, как не знаю кого?

— Ах ты, мерзкая тварь! Где у тебя совесть-то, или ты ее на богомолье в Киеве забыла? — Этот упрек жестоко уколол самолюбие Варвары Андреевны. Она была за год перед тем в Киеве на богомолье и всегда хвалилась этим. Каково же ей было, когда попрекали ее самыми ее добродетелями, истинно христианскими.

— Злодейка, разбойница! Публично от Христа отрекается! — закричала она.

— Ханжа ты этакая! Поганка! Только и спаслась тем, что рожу-то постную делаешь.

Надобно заметить, что Варвара Андреевна строго соблюдала посты, перед публикой по крайней мере… Что было дома, до того нам дела нет. И вот каков свет. Он во всем старается отыскать худую сторону.

— Ты, матушка, больно хороша! Что же делать, не всем родиться таким распрекрасным красным.

Варвара Андреевна намекнула на румянец Анны Григорьевны.

— Да не всем же родиться каргами такими. — Анна Григорьевна намекала на то, что Варвара Андреевна была одета вся с головы до ног в черное.

— Мое вдовье дело сиротское, матушка, не женихов приманивать платьями-то.

— Известное дело, матушка, на черном-то заплаты не так видно. — Я думал, что Варвара Андреевна пойдет в рукопашный бой с Анной Григорьевной, но она вдруг переменила тактику и с величайшей кротостью произнесла:

— Бедность не порок, сударыня.

— Страшная бедность! Ты нищенствуешь, а сундуки денег-то полны. Варвара Андреевна возразила еще кротче:

— Скупость не глупость.

— То-то ты, видно, и наняла поганого извозчика, чтоб он ушиб меня до смерти.

Варвара Андреевна не вытерпела и опять закричала гневным голосом:

— Ну, еще как бы все этак умирать, так все бы живы были. Ты, матушка, не только жива, да еще облаять меня успела.

— А каково мне от лошади-то досталось?

— Экая важность, чего она тебе сделала? Перешибла, знать. Видишь, нежности какие! Да мне бы сто раз этак пришлось, так и то бы я… Ай, ай, ай, ай, ай, чтоб черти вас побрали!

Варвара Андреевна, в свою очередь, откинулась назад, и с ней случилось несчастье. Теперь настала минута торжества и для Анны Григорьевны.

ГЛАВА III

Отчего же вдруг г-жа Столинская изменила своим словам? Что с ней сделалось? А вот что: сцена между Анной Григорьевной и Варварой Андреевной так понравилась мальчику, виновнику этой сцены, что ему захотелось повторить ее. Для этого он скатал ком снегу еще больше прежнего и бросил им в лошадь, которая ехала за Варварой Андреевной. На этой лошади ехал молодой офицер, о котором я уже говорил. Удар по боку был для лошади командой: «вперед, скорым шагом марш». Она встрепенулась, шарахнулась и, сделав всего два шага, остановилась, встретив на пути законное препятствие — голову, или, лучше сказать, шляпку Варвары Андреевны (голова, не знаю, была ли). Поэтому-то Варвара Андреевна издала такой жест, столько не соответствовавший ее словам.

Впрочем, к чести Варвары Андреевны должны сказать, что удар был сильнее, чем прежде, так что она повалилась в санях.,

Всеобщий хохот приветствовал падение госпожи Столинской, и особенно отличалась при сем случае Анна Григорьевна.

— Что, матушка, хвалилась, хвалилась да повалилась! — вскричала она с язвительным хохотом: потом с важностью проповедника и, вероятно, с таким же убеждением в своих словах она произнесла: — Это наказание божеское за гордость: так возносающий себя смирится и смиряющий себя вознесется.

— Браво, браво! — раздалось из толпы. Анна Григорьевна была наверху блаженства, зато Варвара Андреевна была чрезвычайно раздосадована этим казусом. Хоть бы ушибли-то ее не в то время, как она славилась своей неустрашимостью, притом же и та беда… теперь у ней два противника. Смела одного, а другой-то — молодой офицер, а у Анны Григорьевны есть дочка. Все эти мысли быстро являлись и исчезали в голове Варвары Андреевны, и каждая была для нее несносна, как вострый нож. Наконец она пробормотала зачем-то себе под нос, кое-как поднялась, величественно выпрямилась и закипела:

— Еще благородный, еще военный! Чай, ты, батюшка, не с турком поганым сошелся, здесь есть поблагороднее тебя.

— Извините, сударыня… Это сделалось случайно, и я нисколько в этом не виновен. Не ушиблись ли вы?

Варвара Андреевна, ободренная этим ответом, вздумала вывести из него заключение, что молодой офицер боится ее, и закричала еще громче, приправляя речь свою стонами и всхлипываниями:

— Еще бы, батюшка, не ушиблась. Как тут не ушибиться, когда рожу на сторону своротили? Словно полоумные, прости господи, скачут, словно взапуски бегают, об заклад бьются. Ведь лошадь-то как наедет, так не свой брат…

— Нечего уверять-то нас! Все знают, что ты, матушка, сродни скотам-то, так как, может быть, и лошадь — она если не брат, так сестра твоя, — насмешливо закричала Анна Григорьевна.

Представьте себе изумление Варвары Андреевны: она впопыхах позабыла о своей неприятельнице, и та вдруг поражает ее с тылу. Каково?!

— Что делать-то, сударыня!

— Ты больно спаслась с своим-то благородием.

— Высокоблагородием, — поспешно перебила Анна Григорьевна.

— А мне больно нужны твои титулы. Плюю я на твое-то благородие!

— Высокоблагородие, матушка, — не завирайся.

— Я не завираюсь. Сама ты завираешься. Ты меня лошадью назвала, да я молчу. Я правду сказала, так уж нечего говорить-то.

— Прохвостиха ты, мужичка, никакого благородства. Хрр… Тьфу…

Варвара Андреевна хотела плюнуть, но была остановлена неожиданным препятствием. Вдруг что-то коснулось ее щеки и сильно по ней хлопнуло. Очнувшись от недоумения, Варвара Андреевна увидела, что то была рука почтеннейшей Анны Григорьевны. О, стыд! О, позор! Что делать? Публичная обида! Знаете ли, что это значит в провинциальном городе? Ведь Варваре Андреевне теперь по крайней мере месяца три житья не будет! По крайней мере месяца три будут везде сопровождать ее насмешками, указывая на нее пальцами, увеличивать это происшествие донельзя.

Пожалуй, из пощечины выведут публичное наказание розгами. Вы ужасаетесь? Каково же было бедной Варваре Андреевне?

— Мерзавка, подлянка, бурлачка, разбойница, я тебя отделаю по-свойски! — закричала она и размахнула руками, но Анна Григорьевна заблагорассудила убраться и уже была в это время в своих санях.

Но Варвара Андреевна не хотела выпустить из рук, или, лучше, хотела прибрать к рукам, свою обидчицу, как называла она Анну Григорьевну. Увидя, что жертва ускользнула, г-жа Столинская, воспламенясь справедливым гневом, и сама выскочила из саней и торопилась к Анне Григорьевне с намерением воздать ей око за око и зуб за зуб. Но увы! Это был несчастный день для Варвары Андреевны. Не успела она выскочить из саней, как вдруг поскользнулась и по всей форме растянулась на снегу. Все хохотали над ней, все думали, что она после этого падения возвратится восвояси, но Варвара Андреевна захотела поддержать свой авторитет и даже употребила в свою пользу этот случай. Она встала, отряхнулась и вдруг со всего размаху кинула большой ком снегу в шляпку Анны Григорьевны. Так как шляпка была у г-жи Корридориной на плечах и так как груз, попавший в шляпу, был довольно тяжеленек, то вдруг и потянуло голову Анны Григорьевны, и она закричала с ужасом, забывши, что находится пред публикой.

— Ай… ай… давят! С нами крестная сила. Ай… ай… ай!

К счастию, она оперлась о спину кучера, и потому ее перестало тянуть назад. Тут только образумилось ее высокоблагородие. Однако страх ее остался надолго. Она и теперь еще не понимала, отчего ее тянуло назад. Никто из видевших эту сцену также не понимал, откуда явился в руках Варвары Андреевны ком снегу: вероятно, она унесла его во время своего падения и воспользовалась помощью, случайно посланною ей небом — или нет — землею, то есть снегом. Теперь Варвара Андреевна, в свою очередь, торжествовала. Анна Григорьевна начала в молчании надевать свою шляпку. Должно быть, голова ее была очень воспламенена, когда не чувствовала мороза. Правда, это было в конце февраля, но все-таки было довольно холодно. Это доказывает, между прочим, ту истину, что внутреннюю сторону человека должно предпочитать внешней: внешнее подчиняется внутреннему.

ГЛАВА IV

Итак, Анна Григорьевна надевала шляпку. Она из всей силы пялила ее на свою голову, но в шляпке был снег, и потому она не надевалась. Наконец шляпка затрещала, и тогда только догадалось ее высокоблагородие посмотреть, нет ли в ней чего. Представьте себе ее удивление, когда она увидала ком снегу в своей изодранной шляпке.

— Олешка, душегубец! (Кучер ее высокоблагородия имел привилегию на это название.) Ты это, разбойник…

— Помилуйте, сударыня, знать не знаю.

— Разбойник ты этакой! Знаю я тебя, душегубец! — Между тем кучер из толков народа узнал уже, в чем дело, и потому отвечал:

— Да это, сударыня, должно быть, вон та барыня, что в черном-то одета…

— Так и есть! — закричала Анна Григорьевна, — так и есть, это она задушить меня хотела.

И ее высокоблагородие готова была снова выскочить из саней и поступить с Варварой Андреевной не только не высокоблагородно, но даже просто неблагородно, если б не была удержана одним обстоятельством.

Вот оно: молодой офицер, об котором обе кумушки забыли во взаимном гневе, во время этой ссоры не переставал меняться взглядами с дочерью г-жи Корридориной, Марьей Антоновной.

После одного из таких взглядов он встал, соскочил с саней и подошел к Анне Григорьевне в то самое время, как она готовилась к генеральному сражению с своей кумушкой.

— Вы можете, сударыня, простудиться здесь, — сказал он. — Не угодно ли вам домой?

— А ты, батюшка, что — квартальный или частный?

Молодой офицер, который служил в гусарах, хотел возражать против такого обидного подозрения, но Варвара Андреевна, снова воспылавшая яростию, закричала ему:

— А с тобой, фертик, я еще разделаюсь: ты ушиб меня чуть не до смерти.

— Я был бы виноват, сударыня, только в таком случае, если бы сам правил лошадьми, но как этого не было, то и виноват во всем один кучер.

— Каков поп, таков и приход, батюшка.

— Однако это случилось и с вами.

— Что такое?

— И ваша лошадь также ушибла вот эту госпожу.

— То, батюшка, другое дело.

— Все то же. Вы видите теперь, что я виноват столько, сколько и вы.

В это время подошел к нашим знакомцам квартальный надзиратель и преучтиво попросил их выехать из ряду, чтобы не мешать удовольствию прочих катающихся.

Хотя это приглашение сделано было очень учтиво, но Анна Григорьевна и Варвара Андреевна обе нашли это для себя непристойным и подняли было ужасный крик. Так как они говорили обе вдруг и каждая старалась перекричать другую, то и нельзя было ничего разобрать, что они говорили. Наконец офицеру — Дмитрию Сергеевичу, удалось как-то утишить Варвару Андреевну, а Марье Антоновне — свою маменьку, Анну Григорьевну. Обе затихли, и Дмитрий Сергеевич сказал им:

— Это для вас нисколько не низко. Напротив, покажите, что вы презираете глупую толпу (г-н Померанцев, как видно, был поэт), которая не понимает ничего изящного, оставьте этих неучей, они не заслуживают, чтобы смотреть на благородное лице ваше.

— Высокоблагородное, батюшка, — возразила, охорашиваясь, Анна Григорьевна.

Офицер улыбнулся.

— Ну, уж нечего делать. Выедем, — сказала Анна Григорьевна.

— Да уж пожалуй, если они не заслуживают, чтобы нас видеть, — произнесла Варвара Андреевна.

— Решительно не заслуживают, — отвечал Дмитрий Сергеевич.

И они выехали и скоро поворотили в другую улицу и скрылись из виду. Вскоре все приняло обыкновенный вид. Опять медленно потянулись экипажи, опять начали мелькать разнородные костюмы, разнородные лица, разнородные особы, опять послышался глухой говор толпы, крики кучеров и лаянье собачонок. Вот уже и сумерки, все темнее и темнее, скучнее и скучнее становится на улице. Вот уже расходится и разъезжается люд, православный и неправославный. На улице, дотоле шумной и одушевленной, становится скучно, мрачно… Что осталось от гулянья? Скука, скука, скука и скука.

ГЛАВА V

Странная сцена в Мышьем переулке

После всех почти удалился я с улицы. Машинально направил я шаги свои к Мышьему переулку. Несмотря на мою задумчивость, я чуть не расхохотался, когда увидел здесь недавних нарушителей или, лучше сказать, нарушительниц общественного спокойствия. И в каком положении я их увидел!!. О, в дивном, величественном положении! Я увидел поверженные сани Анны Григорьевны, у которых были изломаны полозья, я увидел самую Анну Григорьевну в коляске Дмитрия Сергеевича, в которой стояла также и Варвара Андреевна. Дочь г-жи Корридориной сидела также в коляске. Кучер Дмитрия Сергеевича, сцепившийся с кучером Анны Григорьевны около изломанных саней, и извозчик Варвары Андреевны, просивший у нее денег за то, что он, извозчик, возил ее, Варвару Андреевну, целые три часа, донолняли картину. Я поражен был изумлением при виде этой прекрасной группы. Вот что узнал я об этом впоследствии от самого Дмитрия Сергеевича.

Выехавши из ряду катавшихся, кумушки и вместе с ними Дмитрий Сергеевич своротили в Мыший переулок. Только доехали они до половины переулка, как вдруг экипаж Анны Григорьевны, вероятно расстроенный недавней суматохой, имел несчастье увидеть изломанным один из своих полозьев. Марья Антоновна вскрикнула горестно. Варвара Андреевна вскрикнула радостно. Анна Григорьевна произнесла выразительное проклятие и, по обыкновению, начала бранить своего кучера, называя его, по обыкновению, душегубцем и грозя высечь.

В это время Дмитрий Сергеевич заметил, что Марья Антоновна морщилась, краснела и бледнела, вероятно стыдясь за свою мать. Чтобы успокоить и себя, и ее, и Анну Григорьевну, он выскочил из коляски и приветливо попросил Анну Григорьевну пересесть в его экипаж. Анна Григорьевна видела в этом предложении троякую для себя выгоду: во-первых, она через это могла унизить еще более свою кумушку, Варвару Андреевну; во-вторых, она находила в этом удовлетворение своего тщеславия: ей давно уже хотелось поездить в коляске; в-третьих, чрезвычайно приятно, что такой хороший офицер как бы смирялся перед ней через такое приглашение. Итак, Анна Григорьевна с радостной готовностью приняла приглашение Дмитрия Сергеевича и перешла в его экипаж, как вдруг Варвара Андреевна пронзительно закричала, бросилась в коляску вслед за Анной Григорьевной, сбила ее с ног и с торжествующим видом воскликнула:

— Вот вам, мошенники! А вы сговариваться хотели, вместе сидеть хотели, разобидеть меня хотели. Ан не удастся же вам, не удастся, я говорю…

Варвара Андреевна не договорила, потому что упала в это время в коляске, столкнула могучим пинком поднявшуюся на ноги Анну Григорьевну.

— Вот тебе, вот тебе! Вперед молчи, а не говори вздору! — кричала Анна Григорьевна.

Варвара Андреевна поднялась с страшным бешенством. Она на этот раз молча занесла уже мощную десницу свою на Анну Григорьевну, как бы с намерением разбить ее в прах, уничтожить ее, стереть с лица земли. Но она была остановлена сильною рукою Дмитрия Сергеевича <…>.

— Сударыня, вас ждет извозчик!

— Так что же? — возразила Варвара Андреевна. — Он по часам нанят и должен ждать.

— Но, сударыня, зачем же ему стоять-то? Вы наняли его, чтобы ездить.

— Так что же?

— Так почему же вы не едете? — вскричал наконец молодой человек, выведенный из терпения бесстыдством Варвары Андреевны.

— А, вы все гоните меня? Меня, бедную… Вы знаете, что за меня заступиться-то некому, так и гоните. А сами хотите сговориться да оклеветать, обнести меня…

Видя, что одно покушение не удалось, Дмитрий Сергеевич решился на другое.

— Если вы беспокоитесь насчет этого, то извольте: я выйду, а вы поезжайте.

— Как бы я не поехала с ней, — вступилась Анна Григорьевна. — Она, пожалуй, по дороге задушит меня.

Варвара Андреевна хотела отвечать, но в это время извозчик ее, давно уже просивший денег за три часа езды, закричал наконец изо всей силы, требуя денег уже за три часа с половиной, прибавив полчаса ожиданья в Мышьем переулке. Варвара Андреевна была скупа, как можно было заметить и прежде из слов Анны Григорьевны, а потому это требование возвратило ей часть рассудка. Она поняла, сколь бесполезны были прения ее с Анной Григорьевной, бывшей теперь под защитой молодого офицера, и решилась отложить свое мщение. Она тем скорее приняла это решение, что могла теперь отступить с честью с поля битвы.

— Вот тебе деньги! — закричала она и начала шарить в карманах. «Неужели она хочет ехать в моей коляске?» — думал Дмитрий Сергеевич… Но он успокоился, услышав слова Варвары Андреевны:

— Ах, ведь со мной денег-то нет… Нечего делать, вези меня домой. Там я расплачусь… Счастливы, что мне нужно ехать, — прибавила она, бросив взгляд василиска на Анну Григорьевну и Дмитрия Сергеевича.

— Очень счастливы, сударыня, что вы избавляете нас от своего присутствия, — закричал ей вдогонку Дмитрий Сергеевич.

И они разъехались…

ГЛАВА VI

Пояснение предшествующих явлений

Что это такое? Ужели автор смеется над нами? Ужели он нарочно испытывает наше терпение? Он просто кормит нас грязью! Так говорят, вероятно, читатели, пробежавшие предыдущие пять глав. И точно. Странным, даже нелепым покажется всякому, что женщины, из которых одна хвалится своим высокоблагородием, другая также имеет претензии на благородие, бранятся, как кухарки, кидаются снегом, даже дерутся. Но я отвечаю на это всем, что в моем рассказе все правда, кроме того, разумеется, что ложь, как и само заглавие гласит. На это, верно, скажут мне, что это-то и есть ложь. Но я опять скажу, что это правда. Чтобы доказать, что это, то есть брань, драка, и пр., и пр., могло быть и может быть, я должен объяснить читателям происхождение моих героинь.

Итак, начнем хоть с Анны Григорьевны.

Отец Анны Григорьевны был богатый мужик. Он откупился на волю, приписался в мещане и, наконец, сделался купцом третьей гильдии. С помощию десяти тысяч ассигнациями приданого он сбыл с рук свою дочку, почтеннейшую Анну Григорьевну, когда той было уже двадцать два года. Он сдал ее на руки или, лучше, навязал на шею некоему мелкому чиновнику Антону Еремеевичу, г-ну Корридорину. Антон Еремеевич вскоре познал все свое несчастие и, как уже не имея возможности по слабости голоса или по слабости характера перекричать жену свою, решился наконец не вмешиваться в дела ее, следствием чего было вскоре и совершенное покорение его под иго жены. Они обзавелись детьми, но трое из них умерли. Осталась одна Марья Антоновна, и на воспитание ее было обращено большое внимание. Она училась всему, знание чего требуется в свете, тем более что Анна Григорьевна предположила уже с давнего времени выдать ео за генерала. После восемнадцатилетнего сожительства добрый Антон Еремеевич волею божиею помре, оставив дражайшей супруге своей чин коллежской асессорши и, следовательно, право покупать крестьян. Тогда еще дворянство давалось коллежской асессорше. Действительно, Анна Григорьевна вскоре после смерти мужа купила двести душ крестьян, о чем было немало толков во всем городе. Теперь Анна Григорьевна уже четыре года вдовела, ей было сорок четыре года, а Марье Антоновне семнадцать лет. Теперь, кажется, понятно, каким образом могла Анна Григорьевна, несмотря на свое высокоблагородие, иметь такие мужичьи ухватки. Она была мужицкого рода и, привыкши в молодости к деревенским обыкновениям, не могла уже в зрелых летах переменить своего характера и грубых ухваток… Однако же к чести нашего уездного дворянства надобно сказать, что у нас очень немногие знали генеалогию Анны Григорьевны.

Теперь посмотрим на происхождение кумушки Варвары Андреевны. История ее еще проще. Она также была крестьянкой и вышла замуж за крестьянина. Через год после женитьбы его отдали в солдаты. Лет через пятнадцать он воротился с четырьмя ранами и чином подпоручика. Пожив несколько лет, он помер, оставив жене своей порядочное состояние… Да — позабыл сказать — в продолжение пятнадцати лет, в то время как муж был в армии, Варвара Андреевна постоянно жила в кухарках.

После такого объяснения, я думаю, можно простить нашим кумушкам некоторые неприличные их выходки. Что же касается меня, то я ни за что не выкину этих выходок. Зачем? Если вам не нравится, так пропустите. А между тем это может свидетельствовать: 1) о силе характера выбранных нами лиц; 2) об ангельской чистоте Машеньки, которая при таких приемах сохранила, как и после увидим, всю невинность своего сердца, все благородство своего обхождения.

Но откуда явился в уездном городе этот молодой офицер, служащий в гусарах, залитой в золото, ездящий на таких прекрасных лошадях

Как ни был Дмитрий Сергеевич очарован Марьей Антоновной, но это обидное предложение, и притом сделанное так некстати, сильно рассердило его. Тут даже звание матери Марьи Антоновны не спасло Анну Григорьевну от гнева вспыльчивого поручика.

— Что это такое, сударыня? — отвечал он резким тоном, — разве я какая-нибудь приказная строка? Разве мне можно делать эти доносы, каверзы, ябеды? За кого вы меня почитаете?

Анна Григорьевна спохватилась вовремя, что поступила дурно, она тотчас поправилась:

— Да ведь я вас и не заставляю писать просьбы. Что это мне? Я ведь не дура какая: знаю немножко людей-то. А я вот хотела попросить у вас совета: что мне — подавать ли просьбу на эту Столинскую? Или уж не простить ли ей?